Нянечка для близнецов

Плохо, что наше с тобой время истекло

И я иду домой, уже совсем светло

Это не первое и не последнее утро

Что я тебе подарю

Дайте танк (!) Утро

       — Так… — Сону оглядывается по сторонам, кутаясь в своё классическое пальто светло-серого оттенка, сильнее запахивая его длинные полы. От вытянутых холодильников несёт морозной свежестью. — Дочь, ты будешь брать пиццу? Тебе достать?       Его внимание будто бы полностью уделено списку продуктов. Миён коротко кивает; она свою тонкую светло-голубую шапочку, обычно неудобно сползающую с затянутых в тугую косу длинных волос, в пальцах теребит. После, подняв личико кверху, робко спрашивает:        — Пап, а Нини скоро вернётся?       Тело Сону, подрагивающее от холода, крупно вздрагивает; не совсем готовый к подобному вопросу в такое время и в таком месте, омега теряется. Его хорошенькое лицо приобретает безразличное, довольно строгое выражение, искажённое едва различимой тенью лёгкой грусти. Он держится хорошо.        — Я не знаю. Может, через несколько месяцев вернётся, — он безучастно передёргивает плечами. — Почему ты так резко про него вспомнила?       Широко распахнутые глаза Миён, очерченные узким лисьим разрезом, сверкают в холодном свете ламп супермаркета. — Я всегда о нём помню… — с готовностью опечаленно отзывается она, угрюмо лепеча. — Каждый день жду его. Я просто вспомнила, как мы здесь постоянно с ним ходили, — девочка глубоко втягивает грудью воздух, после выдыхая изо рта небольшое облачко пара, и в этом вздохе прослеживается какая-то едва уловимая мечтательность. — Это было очень здорово. А ещё как мы с Вичаном залезли в холодильник! — она робко хихикает, слегка тушуясь, но всё же не смущаясь под грозным взглядом Сону. — И он нас оттуда вытаскивал.        — То, что вы сделали, не подлежит совершенно никаким правилам безопасности и поведения, — строго чеканит Сону. — Не думаю, что Рики, поседевший на добрую половину головы от вашей выходки, мог бы вспоминать эту историю со смехом.       Грубо хмыкнув, Вичан, стиснув свои маленькие алые губки в кривую упрямую линию, косит глаза на мнущуюся на месте сестру, переступающую с ноги на ногу в своих гулко стучащих по полу ботинках на массивной подошве.        — Не надо скучать и вспоминать его, — жёстко бросает он. — Тогда и проблем не будет.       С сухих бледных губ Сону срывается аханье, что едва можно уловить, лишь чутко прислушавшись. Он давит своё болезненное ощущение опущенными опечаленно веками и руками, сжатыми в некрепкие кулаки. Миён, напротив, не удивлённая словами брата, фырчит:        — Дурачок ты. Я знаю, что ты его любишь.       Насупившись забавно, Вичан отводит стыдливый взгляд. — Не люблю.        — Ты врёшь. Ты думаешь о нём и скучаешь каждый день. Ждёшь, пока он вернётся, — чеканит Миён сквозь плотно сжатые зубы.       Её напряжённая челюсть очерчена острой линией, вопреки её обыкновенно мягкому маленькому лицу. Девочка не наседает, но сквозь её правдивые, точно и чётко режущие прямо в цель слова, Вичан проигрывает и сбрасывает карты.       Со вздохом сожаления он отводит взгляд, молчаливо поджав опухшие от стимуляции губы, к прилавку со сладкими напитками. Каждую неделю, проходя мимо полок, уставленных нескончаемым разнообразием цветных бутылок газировки и сока, хватая тот самый, что с манго, Вичан помнит, как канючил Рики, чтобы тот, пользуясь своим высоким ростом, доставал для него самую-самую высокую, стоящую прямо посередине. И Рики, даже не полностью вытягивая руку, с лёгкостью брал её, после протягивая малышу, на что получал растянувшиеся в доброй улыбке обожания маленькие губы и поцелуй в кончик носа.       Вичан болезненно сглатывает скопившуюся во рту слюну. — Вот дерьмо… — ругаясь, заплетающимся языком бормочет он себе под нос так, чтобы папа не услышал.       Конечно, ему не удаётся выполнить заданную цель, но, видя его мигом принявшее подавленный вид состояние и маленькую сгорбившуюся фигурку, сейчас кутающуюся в широкие полы тёплой тёмно-синей, с оттенком чёрного, ветровки, Сону не стремится сделать ему выговор. Перед глазами горят чужие глаза: «До скорой встречи», — пробегает в мыслях мимолётной строчкой, но тут же испаряется, словно и не было допущено им до разума никогда. Теперь, снова одинокий, он не знает, что чувствует.       Если может понять, чувствует ли что-то вообще.       Телефон в кармане бренчит звонким уведомлением. С небольшим любопытством Миён, которой нечем себя занять, пока они стоят неподалёку от теперь полностью исправно работающего холодильника с замороженной пиццей, задирает головку вверх, когда Сону вытаскивает горящий ярким экраном гаджет из переднего кармана джинсов. Сонхун СИМ2 | Сону, привет. Как дела? 16:42 | Позвонить тебе? Хисын хотел заглянуть к вам сегодня 16:42

kim.sunoo55764 | Всё в порядке, хён. Я сейчас в магазине, пока звонить не надо. Я сам тебе позвоню. 16:43

Сонхун СИМ2 | Ясно 16:43 | Точно всё в порядке? 16:44

kim.sunoo55764 | Всё правда нормально, хён. Пусть Хисын заходит, я не против. Буду рад. 16:45

      Сообщение оказывается просмотренным без ответа, но Сонхун ставит на него реакцию в виде большого пальца вверх. Это забавно — смешно в милой манере, и Сону тихонько хмыкает насмешливо, после убирая телефон обратно в карман.        — Сегодня к нам зайдёт Хисыни-хён, — просто оповещает он, обращаясь к детям.       Кажется, эта новость действует на малышей немного, но всё же ободряющим способом: лицо Вичана, не поменявшее своего отрешённого выражения, светлеет, а Миён, что до этого отстранённо ковыряла носком ботинка холодный чистый пол супермаркета, растягивает рот в радостной улыбке.        — Ура-ура! — восхищённо хихикает она. — Наконец-то он придёт! А он привезёт Джиу? — любопытствует девочка.       Сону лишь коротко пожимает плечами на это. — Не знаю, — подкрепляет омега словами свой однозначный ответ. — Может и привезёт, если Сонхун его подкинет.        — Тогда Сонхуни-хён тоже должен к нам зайти!        — У него много работы. Я позвоню ему, когда мы будем дома, спрошу, сможет ли он заехать тоже, — уклончиво отвечает Сону на убеждённые восклицания взбудораженной Миён.       Кажется, его дочь вполне остаётся удовлетворена ответом. С налившимися розовым румянцем щёчками, наполненными детским жирком, Миён дарит Сону широкую улыбку, слегка склоняя голову вбок в умилительном жесте. Вичан мычит, расслабленно хмыкнув:        — Приезды Хисыни-хёна всегда заставляют отвлечься от грустных мыслей. Я думаю, это потому, что он очень много болтает.       Слегка рассмеявшись, Сону тянет руку, чтобы небольшой бледной ладонью взъерошить тёмные волосы, уложенные лёгкими кудрями на пушистой макушке сына. — Будете постарше — поймёте, какое наслаждение действительно болтать с ним, — бормочет он с лёгким укором.       Вичан знающе хихикает. — Да-да, я понимаю. Может, ещё и под бокал мартини, да, пап? — цокнув языком, Сону делано закатывает глаза к возвышающемуся над ними на несколько метров тянущемуся вверх балочному потолку магазина, однако улыбка тенью всё ещё не может не промелькнуть на его лице. — Но тебе сейчас нельзя, — ахает он. — Ты же беременный…       Сону мычит. — Да, ты прав. В любом случае, разберёмся со всем этим, когда он приедет. Миён, так ты будешь брать пиццу или нет?       Немного призадумавшись, Миён закатывает глаза, всерьёз размышляя над поставленным вопросом, от которого они ушли минутами ранее. Спустя недолгое время малышка глупо хлопает глазами и, хмыкнув, мычит. — Нет, — качает головой она. — Потом как-нибудь. Пошли к соусам, пап, у нас песто закончился.       Оставить себя без пиццы для неё необычно, но Сону по мимолётно проскользнувшей на её лице болезненной неловкости понимает всё с одного взгляда, оттого и расспрашивать не торопится. Обрадованный тем, что его дети, наконец, нашли успокоение в радостной новости и слегка развеселились — хоть и очевидно, что мрачные мысли продолжали преследовать их, забивая маленькие, сейчас такие угрюмые умные головки, — он, оглянувшись на холодильник с замороженной пиццей, коротко выдыхает, прежде чем толкнуть тележку в противоположном направлении.

˗ˏˋ ꒰ ♡ ꒱ ˎˊ˗

      В последние дни к семи часам вечера за окном довольно пасмурно.       Сквозь начинающее крапинками иссиня-чёрного пропитываться полотна неба всё ещё просачивается непроглядная серость, теснящаяся густыми кучевыми облаками, из-за которых ночью и маленьких звёзд не видно, даже если щурить заспанные, в щёлочках опухших век, глаза.       Рики не любит пасмурную погоду, но летом её ещё можно выдерживать без желания просто завалиться на бок, с головой накрыться мягким бамбуковым одеялом на его кровати и заснуть. Зимой же, особенно в середине февраля, приправленная свистящей вьюгой, бешено мотающей из стороны в сторону крупные хлопья снега, забивающиеся в краснеющие от слёз и холода глаза, пасмурность вгоняет его в непреодолимую тоску, от которой так и хочется выть.       Сейчас не середина февраля. Сейчас лишь декабрь медленно, но верно вступает в свои права, припорашивая улочки мегаполиса тонким слоем белого полупрозрачного снега. Невольно, мыслями, Рики возвращается в их прошлую квартиру: в свои семь лет в небольшой, действительно тесной крохотной кухоньке он болтал ногами на прочном табурете с толстыми ножками, пытаясь есть слишком густой суп с лапшой, от которого его почти тошнило. Да, папа не всегда готовил хорошо, но Рики не находил достаточно причин его за это винить.       Со своими родителями он вообще много куда возвращался. Например, в то лето, когда он в свои двенадцать шатался во дворах окрестных домов и своего собственного с полуразряженной батареей телефона, пытаясь дозвониться до папы, что сделать удалось лишь один раз, вместе с этим узнав, что папа на машине отца, шатающегося, возможно, со своей замужней любовницей и её тогда семилетним ребёнком, намеренно врезался в столб; оцепеневший, не в силах даже плакать, с раскрасневшимися щеками и пересохшими губами, плашмя упал на каменный блок в расщелине меж домами и лихорадочно писал своему интернет-другу в надежде получить хоть какую-то поддержку, не понимая, совершенно не понимая, что происходит.       Или когда он, робко выглядывая из-за косяка стены, сжимая в руках одноглазую плюшевую лошадку, вытягивал шейку к залу, где папа, в слезах, с криками бил кулаками по широкой груди отца, что безразлично уставился в телевизор, не глядя на него, и рыдал, деря горло одной фразой: «Назэ, назэ, назэ, назэ?!»       Тогда во всём доме было темно. Даже в его просторной комнате была кромешная темнота, пронзаемая лишь слабым сиянием компьютера, на котором в полдинамика играла Don't Wanna Know от Maroon 5.       Рики усмехается. Поджав под себя правую ногу, он, резко прокрутившись на кресле с характерным скрежетом, проворачивает в руке кисточку, схваченную из самодельного стаканчика для канцелярии.        — I don't wanna know, know, know, know who's taking you home, home, home, home, — лепеча себе под нос, бездумно напевает он выструганные на корочке мозга слова, барабаня пальцами по столу в такт. — I'm loving you so, so, so, so…       Этого не понять, даже сильно проникнувшись историей его воспоминаний, даже самому слезу пустив. Его шрамов на запястьях, уже давным-давно сошедших с тех далёких времён, когда он пытался покончить с собой каждый день из-за того, что отец их бросил, а папа ненавидел собственного ребёнка, своей холодностью заставляя дрожать и, свернувшись калачиком, плакать в холодной комнате, не ощутить; его эмоций не понять, пока ты этого не проживёшь.       Возможно, он ещё недостаточно вырос.       Рики помнит, как тётя говорила ему, когда они с ней тихо переговаривались по телефону, что, возможно, он поймёт отца, когда станет старше. Прошло больше семи лет — почти восемь, — но пройдёт и десять, и пятнадцать, и так далее по списку, а он всё равно не поймёт отца.       Значит ли это, что он никогда не повзрослеет?        — Назэ, назэ?.. — выговаривает он одними губами, как мантру. — Почему?       На телефоне, где уведомления отключены, загорается входящий вызов. Несложно догадаться, кому он понадобился в такое… странное время. В последнее время Джей беспокоится за него больше, чем нужно, но оно и неудивительно. Старший названивает каждый день, каждый божий день после того, как Рики сообщил ему, что вернулся домой.       Рики озадаченно хмыкает; он косится на телефон из-под выкрашенных в насыщенный чёрный оттенок кончиков своей длинной гладкой чёлки — голова к вечеру приобретает не самый чистый вид. Разговаривать со старшим альфой нет желания по понятным причинам, однако теперь, так же, как и тогда с папой, он чувствует, что он должен ответить.       Рики хмыкает сам себе: тогда его чутьё ни к чему хорошему не привело. Как бы то ни было, он резко засовывает кисточку в копну использованных цветных карандашей, сломанных ножниц и закончившихся ручек, и нехотя принимает вызов.        — Да?        — Ки, сколько раз я уже учил тебя не отвечать: «Да», — ворчит Джей на том конце провода. Рики фырчит, с раздражением закатывая глаза:        — Иди в жопу, я в курсе, что это ты. Кому я сука ещё могу в такое время понадобиться. У всех телефонных мошенников депрессия от такой погоды, — немного подумав, он опечаленно усмехается. — Как и у меня.       Джей выдыхает; в его тоне проскальзывает лёгкое, но ощутимое беспокойство. — Как дела?        — Были бы лучше, если бы ты не рассказал моим родителям, где я.       В уши Рики врезается очередной громкий вздох, тяжёлый, печальный и слегка болезненный. — Ты всё ещё злишься на меня по поводу этого? Рики, пойми, я не мог поступить иначе, — Джей морщится, копошась в чём-то на фоне, что создаёт небольшой, едва слышимый шум. — Я совершеннолетний. Если бы я отказался, они заявили бы в полицию и на меня, и на Сону, и на его брата, и на мужа брата — это всё превратилось бы в одну большую катастрофу.       Устало промычав в ответ, Рики прижимает телефон к левому уху, ловко перекинув его из одной ладони в другую. Он обессиленно ложится на вытянутую руку, задевшую выключенный закрытый ноутбук и уместившуюся на нём сверху.        — Ладно, — просто говорит он. — Извини меня. Я просто немного устал и раздражён.        — И поэтому, возвращаясь к моему вопросу, я понимаю, что всё не очень хорошо?        — М-м-м, — расфокусированный взгляд прищуренных глаз альфы рассеянно метается суженными зрачками к календарю за 2019-й год на краю стола. — Не спал пару ночей.       Не найдясь, что ответить на подобное, на некоторое время Джей потрясённо замолкает. Успокоенный воцарившейся тишиной, Рики чувствует, как его глаза закрываются; но он до сих пор находится где-то на грани между сном и реальностью — всё равно знает, что задремать не получится.        — Всё настолько серьёзно? — наконец, подаёт голос Джей. Рики выдыхает:        — Как же хочется к нему…       Он позволяет себе небольшую слабость перед старшим, и так зная, что даже сквозь угрюмые нотки тусклого полусонного голоса Джей считывает его истинные чувства и эмоции — так легко, будто бы не это уже несколько месяцев повсеместно разрывает его сердце.        — Совсем плохо?       Рики выдыхает. — Теперь так пусто, что аж больно, — просто и тускло бормочет он без намёка на хотя бы тень эмоции.        — …он тебе снился? — осторожно интересуется его лучший друг. Рики грубо проводит ладонью по бледному лицу, а после кивает, словно Джей может его увидеть.        — Иногда он. Иногда тот самый день, когда папа разбил машину отца. Всё в одно смешалось. Теперь мне снятся только кошмары, от которых я впадаю в панику и просыпаюсь в поту.       Джей болезненно сглатывает слюну. Его пальцы гулко постукивают костяшками по какой-то твёрдой подвернувшейся под руку поверхности. — Если бы я знал тебя тогда… я бы уже давно попросил отца разобраться.        — Тогда почему ты не можешь разобраться с этим сейчас?        — Рики, осталось потерпеть совсем немного. Тебе двадцать уже через неделю…        — Меньше, — бросает Рики.       Он почти видит, как Джей на том конце провода забавно всплескивает руками. — Вот именно! Тебе осталось сдать три экзамена, а после ты можешь собирать вещи и уезжать обратно.        — У меня… — заминается. — Такие ужасные мысли по этому поводу, хён, — неожиданно как для друга, так и для самого себя признаётся Рики. Джей спешит расспросить его:        — Что такое, Ки? Что случилось?        — Я не знаю, — Рики качает головой сам себе, насколько это возможно в его положении. — Родители почти не общаются со мной. Они вымотали меня. Я хочу домой.        — Но?..       Альфа шмыгает носом. — Но я боюсь заявиться туда просто так после нескольких месяцев разлуки. Что, если Сону уже разлюбил меня? Что, если я придусь там не ко двору? Может, им уже хорошо без меня?       Джей пытается собраться с мыслями; звуки, доносящие до ушей Рики, звучат знакомо — кажется, старший лихорадочно покусывает в размышлениях ноготь большого пальца. По привычке.        — Почему ты так думаешь?        — Я не знаю, но я… Я… — Рики теряется. С какой-то стороны привычное, но в то же время уже забытое им отсутствие сна действует на голову опьяняюще. — Я боюсь этого, потому что мне никогда не было, к кому прийти. А теперь я боюсь… Потерять. Я не знаю, что это за чувство, но я ужасно сильно боюсь его потерять.       Джей молчит. В такой болезненный момент он, чёрт возьми, просто молчит на всё, что говорит Рики. Хотя, конечно, младший прекрасно его понимает: до недавнего времени Джей просто не позволял чему-то стать важным для себя, пока не встретил Чонвона. Это чувство, хоть и знакомо, всё ещё не совсем привычно для него.       Теперь они оба попали впросак.        — …Ки, — наконец, собирается с мыслями, чтобы дать осторожный ответ, Джей. — Мне кажется, ты рассуждаешь немного не по-взрослому…        — Но я-        — Джей, чёрт возьми! Господи, какой же ты чёрствый придурок…       Приятный звонкий голосок, уже заведомо отдалённо напоминающий урчание котёнка, перебивает Рики, заставляя его с удивлением даже слегка отпрянуть от телефона. Что ж, уже не впервой, что Чонвон слушает их диалоги по громкой связи. Будто бы отпихнув от телефона возмущённо булькнувшего Джея, омега занимает позицию.        — Рики, — мягко выдыхает он, заставив резко встрепенувшегося Рики прислушаться. — Любовь. Чувство, что ты испытываешь, называется любовью, — он продолжает, немного помедлив. — Ты ведь и сам говорил нам об этом.        — Любовь, — глупо попугайничает за омегой Рики. — Я знаю, наверное, — альфа смущённо потупляет глаза, словно его может кто-нибудь увидеть. — Но теперь, хоть я и понимаю, что я люблю Сону, насчёт будущего у меня столько сомнений.        — Тебе необязательно бежать к нему в тот же миг, как тебе стукнет двадцать, — уклончиво бормочет Чонвон, успокаивая и слегка укачивая своим мягким голосом. Джей, что раньше ворчал на своего возлюбленного, лепеча ругательства себе под нос, теперь и вовсе затих, смиренно усевшись рядом. — Ты должен понять всё для себя. Если ты уверен, будь смелее и мудрее, а если нет — не нужно пудрить ему мозги. Вы оба получили болезненный опыт. Я не думаю, что он сможет так же спокойно пережить ещё один удар.        — Я уже понял. Но, с другой стороны, я хочу дать ему понять, что мне важно то, что ему нравится, — гулко сипит Рики, коротко всхлипнув. Слёзы не идут, но плакать, деря глотку, отчего-то так хочется. — Я хочу поддержать его в том, что он любит.       Чонвон удовлетворённо мычит, как бы намекая на то, что Рики движется в правильном направлении. — Это зависит только от тебя. Если ты не уверен в том, что он всё ещё верит в тебя, и хочешь показать, что ты его любишь, не жди его первого шага, как только вернёшься: действуй сам. Он всё ещё раним, несмотря на то, сколько тяжёлого опыта за его спиной. Я думаю, его сердце всегда будет тянуться к тебе.        — Чонвони прав! — с набитым ртом отзывается жующий что-то Джей, голос искажён полными щеками и расстоянием от динамика телефона. — Это очень важно! Это то, что я пытался сказать тебе!..        — Господи, ты снова жрёшь! — со смешком коротко хохочет отвлёкшийся Чонвон. Джей фырчит:        — Меня спасает только еда от этой ситуации.       Рики посмеивается, слегка развеселённый их забавным диалогом. Они с Чонвоном знакомы не много, но он — один луч света, который видит, что всё уже в его руках; Чонвон верит в него, и его слова ударяют ему в голову, будто открыв пока слабо ощутимое, но всё же теснящееся где-то внутри второе дыхание.       С каждый днём он всё дальше в намеченный путь. Конечно, ему необязательно метаться, спешно собирая все свои вещи, и переезжать обратно прямо сейчас; он вернётся именно в тот момент, когда это будет правильно, когда это будет действительно необходимо.        — Спасибо, Чонвон, — мягко выдыхает он в трубку. — Я понял, что мне нужно делать.

˗ˏˋ ꒰ ♡ ꒱ ˎˊ˗

      Сону хотел бы, чтобы на второй стороне кровати ещё остались частицы феромонов солёной карамели Рики, хотя бы мимолётно цепляющихся за постель, но они выветрились уже довольно давно.       Как и с тела его самого. Укус на шее совсем спал — некому его обновлять, хотя, казалось бы, для них обоих он был так важен. Сону сидит на широком, но холодном подоконнике кухни-гостиной, устремив взгляд в вытянутое панорамное окно.       «За широким панорамным створчатым окном светло-голубое небо застилают густые бледно-серые облака, словно ватой наслаивающиеся друг на друга, сталкиваясь.       С парковки перед домом, обрамлённой яркими островками сочного зелёного газона, ограниченного каменным бордюром, иногда убывают машины жильцов, уезжая в направлении гипермаркета и скрываясь по уходящей вглубь дороге за его высоким, величественным благодаря своим габаритам зданием.»       Теперь газончики покрыты слоем плотного холодного снега. Убыло уже пять машин, но, восполняя потери, прибыло ещё две — Сону посчитал. Живот немного мешает подтянуть колени к груди, чтобы уместить на них подбородок, отчего положение слегка неудобное.       Сону оборачивается, встрепенувшись, когда за спиной раздаётся ненавязчивое шуршание. Сзади обдаёт теплом чужого всё ещё маленького, но уже постепенно начинающего тянуть вверх худого тела. Мимолётно обернувшись, Сону слабо улыбается молчаливому Вичану, что с безэмоциональным личиком приземляется на подоконник рядом.        — …дни становятся короче, — немного помолчав, говорит Сону. Вичан мычит согласно:        — М-м-м. Мне как-то тоскливо из-за этого. Зимой в школе самое трудное время, — мальчишка шутливо хихикает, чем заставляет и Сону слегка рассеянно усмехнуться. — Постоянно хочется спать.        — Да. Так всегда бывает.       Сону отвечает ему немного бессвязно, кажется, целиком и полностью погружённый в собственные мысли. Что происходит в его голове? О, ну, Вичану, кажется, известно; не только потому, что сам об этом каждый день думает. Слабо выдохнув, Вичан ёрзает на подоконнике. Он пододвигается чуть ближе, подползая к Сону так, чтобы их бока мягко соприкоснулись.        — Когда он ушёл, нам было восемь, — хмыкает он. — А сейчас нам идёт уже десятый год.       Сону болезненно сглатывает скопившуюся во рту слюну, что видно по его слабо дёрнувшемуся острому кадыку. — Он не обязан был возвращаться.        — Да, — выдыхает Вичан, стремясь продолжить оборванный диалог. — Не обязан. Но знаешь, в литературе, — его неожиданные слова привлекают внимание Сону, что непонятливо приподнимает бровь. — Зима — это период застоя. Осень — подведение итогов, а весна — это начало чего-то нового. Мы проходим все стадии по очереди, — мальчишка криво улыбается. — Я думаю, и весенняя не за горами.       Сону косится на него с недоверием. — В последний раз ты рьяно доказывал, что ненавидишь Рики.       Ахнув, Вичан спешно отводит взгляд, заставляя Сону невольно разразиться нежным, немного тоскливым с привычной долей ядовитости и недоверия смехом в срывающемся голосе. Теперь ребёнок понимает, как это звучит со стороны, и ему не по себе становится: неприятные мурашки бегут по затылку от собственных слов, сказанных в порыве мимолётной отчаянной агрессии. Теперь он старше и понимает ещё больше, чем когда-то.        — …я не мог сказать иначе вслух из-за собственных установок, — он неловко трёт шею. — Но в глубине души я всегда знал, что люблю его, и что он не любит никого больше, чем нас. Только тебя, разве что, — с улыбкой Вичан подталкивает растерянно хмыкнувшего Сону локтем в бок. — Кажется, что путаются мысли. Но я уверен, отец вернётся.       Сону задумчиво разглядывает тощую фигурку сына, съёжившуюся под боком. Его лицо не искажается удивлением, но в глубине заплаканных тёмных глаз в припухших от бессонных ночей узких щёлочках внимательный взгляд Вичана улавливает сверкнувшую надежду.        — Отец? — он усмехается. — Ты всё-таки называешь его отцом?        — Он стал отцом для меня, — Вичан коротко пожимает плечами, безучастно выпячивая бледно-розовые пухлые губы. — Теперь я понял, как глупо себя вёл, но я был на эмоциях. Я надеюсь, он сможет меня простить и принять меня как того, кто, как бы… — тушуется под пристальным взглядом родителя, но быстро берёт себя в руки. — Мог бы быть его сыном. Помимо ещё одного мелюзги, который здесь у тебя.       Протянув палец, он аккуратно тычет мягкой подушечкой в натянутый тёмно-серой с забавным светлым принтом футболкой круглый живот Сону. Хихикнув, омега взъерошивает тёмные волосы, крупными кудрями пушащиеся на маленькой макушке.        — Мы ещё не знаем пол.        — Да, но мне бы хотелось, — только и говорит Вичан. — На самом деле, — не сразу продолжает он, очень быстро заработав взгляд Сону, наполненный любопытством. — Мы с Миён зовём Рики отцом, когда переговариваемся между собой. Ты просто этого не слышишь. И мы не хотели, чтобы ты это слышал, — неловко добавляет он. Сону удивлённо усмехается:        — Почему?        — Потому что для тебя это больная тема, пап, — прочистив горло, Вичан методично поправляет высокий ворот своего шерстяного свитера. Он закидывает ноги на подоконник полностью, чтобы уютно уместить их в позе лотоса. — Я ненавижу всех, кто причинял тебе боль, но Рики — исключение, потому что я его знаю. И я знаю, что он на самом деле в конце концов сдержит своё слово. Всё, что обещал.       Сону отводит взгляд. Ему стыдно за то, что он разговаривает со своим сыном так коротко и мало, но иногда Вичан сам не против выступать той поддержкой, которая необходима.        — …знаешь, Чан, — наконец, проглотив вставший поперёк горла болезненный ком, лепечет омега, обращая внимание Вичана на себя. — Я стараюсь делать всё для вас, и я хочу, чтобы когда-нибудь всё, что я мог делать — это просто гордо улыбаться, смотря вам с Миён вслед. И я хочу делать это вместе с Рики. Только вместе с ним.       Вичан слабо и грустно улыбается, прижимая ладони к собственным глазам. Сону показалось, что мальчишка сдерживает собственные слёзы, но он не был уверен.        — Я знаю, пап. Я знаю, — будто током бьёт тёплое касание руки. — Сожалею, что так произошло.       Сону надеялся, что его любовь не станет драматичной и безнадёжной в силу более зрелого возраста, но это случилось гораздо хуже, чем что бы то ни было. Он вздрагивает от неожиданности, когда Вичан опускает свою голову на его плечо, щекоча тонкую белую шею пушистыми кончиками локонов волос.        — Прости, — он мягко улыбается, извиняясь перед папой за то, что напугал его. — Не волнуйся, пап. Мы все ждём, и я уверен, что мы дождёмся — не сегодня, так завтра. Ты же сам всегда говорил! Кто ищет, тот всегда найдёт.       Его подбадривающий тон заставляет губы Сону расплавиться в слабой, но искренней улыбке. На яблочках гладких бледных щёк сверкает едва заметный персиковый румянец, когда омега обнимает Вичана, обхватывая руками за его тоненькой шеей.        — А Миён? Она настроена так же, как и ты? Я давно с ней не разговаривал по этому поводу. Наверное, она более решительна, — отшучивается он.       Вичан громко хмыкает. Он принимает чужие дрожащие объятия, отвечая на них с удовольствием: обхватывает папу под грудью, стараясь сильно не задевать её, постепенно набухающую с каждым днём. Они прижимаются друг к другу, притискиваясь на подоконнике, как воробушки на жёрдочке. Хихикнув, Вичан трётся кончиком тонкого ровного носа-пуговки, копией сестринского, о пухлую щёку Сону.       Ещё одна машина, осторожно выруливая с парковки, убывает за окном. Она оставляет после себя довольно глубокую вмятину, грязную от бороздивших дорогу колёс. Только пять часов вечера, а яркий оранжево-красный диск солнца уже клонится к закату, разливая по линии горизонта горячую лаву тягуче-длинных пёстрых облаков. День приятный — действительно приятный и атмосферный для того, чтобы запомнить его как новую точку отсчёта. Вичан усмехается скорее сам себе, бормоча заставляющей смеяться щекоткой в щёку Сону.        — Она всегда ждёт.

˗ˏˋ ꒰ ♡ ꒱ ˎˊ˗

(Март 9-е. Суббота, 16:03)        — О, жёлтая машина!        — Какого чёрта!.. — жалобно восклицает Вичан, поражённый болезненным ударом прямо в предплечье.       Хохоча, Миён заваливается на диван. Дрыгая ногами, счастливая, девчушка пытается выпутаться из своих собственных волос, длинными солнечными лучами рассыпавшихся по мягкой поверхности, обитой кожей.       У неё впервые такое хорошее самочувствие, настроенное на праздник, за последние несколько недель, и Сону, краем глаза наблюдая за ней, в принципе, только и делающий, что вертящийся возле духовки, не может не растянуть уголки губ, улыбку ладонью прикрывая.        — Надо быть внимательней! — дразнится Миён.       Она показывает пальчиком на Вичана, что с невероятно обиженным видом остановился возле подлокотника дивана и, насупившийся, глядел на неё сверху вниз, сложив руки на груди.        — Как я тебе буду внимательней, если мы на пятом этаже?! — топнув ногой, фырчит мальчишка. — Это тебе вечно заняться нечем, всё сидишь за окошком бибики рассматриваешь.        — Ты козёл! Хватит городить про меня всякую фигню!       Вичан усмехается. Весело растянув рот в широкой, немного глуповатой улыбке, он вытягивает палец, тыча им в сторону широкого светлого окна, чьи залитые весенним солнцем стёкла играются радужными лучами.        — О-о! — манерно восклицает он. — Бибика!       Миён хохочет: — Вичан, перестань!       Вичан фырчит, исподлобья глядя на сестру, задыхающуюся от смеха. Протянув руку, он слабо бьёт по чужому всё ещё вытянутому к нему пальцу, заставляя девчушку уронить руку на диван.        — Показывать пальцем на других — моветон, если что.       Миён в ответ капризно хнычет, быстро перебирая тонкие пряди своих растрёпанных волос, не собранных на этот раз резинкой или заколкой. — Кто тебе такое сказал?        — Ну вообще-то папа нам это всю жизнь твердит, — с долей скептицизма чеканит Вичан. — И отец мне говорил тоже. Особенно в их стране. Так что если мы поедем в Японию, тебя разрубят по частям первой.        — У тебя слишком стереотипные представления о Японии! — сестрёнка надувает ярко-розовые припухшие губки. — И вообще, ты сам пальцем показывал…        — Так я ж не на тебя, я ж на окно.       С течением времени тема Рики перестала быть слишком болезненной в их доме. По истечении восьми месяцев с того момента, как он ушёл, если они тоскуют по нему, то молча, не посвящая друг друга в детали; вслух говоря о нём только весёлое, непринуждённое и хорошее. Это негласное правило, которое они сами придумали, не сговариваясь, и сами придерживаются.       Сону готовился к родам. С каждым днём его надежда угасала, но он знал, что сердце всё ещё не захочет принять факт того, что Рики, скорее всего, больше не появится. Сону не злится на него: молодым не нужна семья, обременяющая их на всю жизнь — в особенности, зная характер Рики. Может, он смог совладать со своими родителями, а заодно и с собой, со своими мыслями и чувствами.       Если это так, Сону рад за него.       Он не возражает ничего по поводу того, что Миён и Вичан всё ещё говорят об альфе, и не комментирует то, что они называют его отцом. Что уж говорить, когда он даже для будущего малыша уже имя придумал! Юко.       Он не знает, мальчик это будет или девочка, но у ребёнка будет и фамилия Рики. Сону до сих пор не уверен, стоит ли вписывать Рики в свидетельство о рождении, ведь с Миён и Вичаном омега официально числится как родитель-одиночка.       Сону разговаривал об этом с Сонхуном, с Хисыном, что в один голос твердили ему не принимать поспешных решений; у него есть ещё больше месяца. У Рики есть ещё больше месяца на то, чтобы использовать свой последний шанс.       Жаль, что они не могли с ним связаться — ни он, ни Сонхун, ни Хисын. Сону хотелось бы узнать, где сейчас Рики и что там у него в голове; собрать картину его сегодняшнего мира по всем чувствам и эмоциям, испытываемым юным альфой. Сону ещё никогда не помнит себя настолько наивным.       Тряхнув головой, чтобы согнать с себя наваждение, он рассеянно смахивает со лба светло-каштановые с оттенком кирпичного локоны чёлки — да, он вернулся к тому, с чего начинал, — прежде чем обернуться к детям на диване.        — Так, давайте, садитесь, — омега кивает на накрытый стол, вновь полный собственноручно приготовленных вкусностей; однако, украшением сегодняшнего небольшого праздничного события является не сладкий рисовый напиток, так сильно обожаемый его детьми, и даже не источающий приятный аромат шоколадный торт. — У меня уже всё готово.       Дети с готовностью следуют его указанию. Поправившая потрёпанные домашние брючки, протёршиеся и слегка заполненные катышками под коленями, Миён садится на диване, ёрзая, принимает вертикальное положение. Ловко перепрыгнув через невысокий широкий подлокотник, Вичан с размаху приземляется рядом с ней; девочка тихо восклицает, когда её аж подбрасывает от неожиданно прыжка.        — Вичан, ты придурок! — фырчит она будто бы обиженно, но, тем не менее, с неприкрытой долей насмешки в горделивом тоне.       Уловив строгий взгляд Сону, брошенный на них сверху вниз, Вичан кривит губы в неловкой, но радостной улыбке. — Извиняюсь, — только и говорит он. — А почему Хисыни-хёна и Сонхуни-хёна с нами нет? — любопытствует мальчишка у Сону. Его папа растерянно мычит:        — Они повезли Джиу в больницу, — омега скидывает с себя немного замаранный шоколадным кремом плотный фартук светло-жёлтого оттенка, одним лёгким движением развязывая тонкие лямки его пояса. — На плановое обследование. Помню, тоже вас так возил когда-то, — хихикает Сону, слабо прикрывая ладонью ухмылку. — Тем более, они же собирали для нас пакетик, поэтому они уже знают, кто будет.       Под наполненные неподдельным интересом горящие взгляды он тянется под стол, чтобы достать из-под предмета мебели небольшой плотный пакет самого простого молочного оттенка. Подтягивая за ручки, Сону ставит упаковку на стол.        — Если будет розовая коробочка, то это девочка, а если голубая — мальчик? — шёпотом уточняет Миён, наклонившись к Вичану и бормоча ему в ухо.       Слегка поморщившись от щекотки, Вичан кивает. — Пап, давай, доставай! — воодушевлённо он сжимает руки в небольшие крепкие кулаки. — Нам уже невтерпёж.       Сону хихикает, воркуя над тем, как сильно его дети заинтересованы тем, кто же у них в скором времени появится — братик или сестрёнка. Конечно, Вичан за мальчика, а вот Миён в их полном мужчин доме конечно же хочет девочку. «Поровну!» — только и говорит она со скептицизмом, после гордо задирая курносый носик кверху. Забавная, да и только!       Но лишь Сону запускает запускает руку в приветливо раскрытый пакет, мгновение — и их прерывает трель дверного звонка. Слишком звонкая для атмосферы тихого и уютного праздничного вечера маленькой семьи, она врезается в уши звонким дребезжанием, густой волной проносясь по погружённым в небольшое сияние солнца остальным комнатам и залитой светом ярких ламп гостиной.       Сону разочарованно выдыхает. — Ну кого там черти принесли?.. — ворчит он без особого энтузиазма, опуская приподнятый кверху пакет на стол. — Я сейчас схожу посмотрю. Ничего не трогайте!       Он грозит пальцем своим детям, словно с маленькими ребятишками разговаривает — наверное, просто привычка; но Вичан с Миён, тоже немного растерянные внезапным вторжением в их тихую обитель, всё ещё горящими глазами впившиеся в заветный пакетик, словно по команде мотают головами в унисон в положительном жесте.        — Хорошо!       Удовлетворённый, с тяжёлым вздохом Сону сползает с дивана с небольшим кряхтением: круглый животик немного мешает свободно двигаться, сгибая спину. Он не привык сидеть в декретном отпуске — только в академическом, — но с этим не было особых проблем на поздних порах беременности; особенно учитывая то, что отпуск в его тренажёрном зале был оплачиваемым, особенно для него, ответственного за львиную долю заслуг и положительных отзывов клиентов их спортивного заведения.        — Пап! — Вичан кличет ему вслед, любопытными глазами шныряя по удаляющейся от них с сестрой худой спине. — А у меня завтра репетитор, отвезёшь?        — Во сколько? — отзывается Сону. — В два?        — Ага!        — А ты сделал всю домашнюю? — голос становится более приглушённым, стоит омеге скрыться за поворотом в малый коридор перед входной дверью.        — Да, — с готовностью отвечает мальчишка. — Я ещё на прошлой неделе вместе с английским всё сделал.       Сону хватается за защёлку, чтобы провернуть её и открыть дверь, запертую на несколько оборотов. — Хорошо! — удовлетворённый, он ставит ногу на порог и, обернувшись в сторону коридора, чтобы его было лучше слышно, толкает дверь от себя. — Тогда я…       Повернув голову, он замирает на пороге. Из тела вышибает дух, а взор заслоняет высокая крепкая фигура. Рука, обрамлённая сетью красивых тянущихся по внешней стороне кисти вдоль предплечья выпуклых вен, расслабленно подтягивает лямку рюкзака на плече.       Глаза Сону широко распахиваются. Он глупо, обессиленно хлопает своими длинными ресницами, прежде чем выдохнуть:        — Рики.       Рики приподнимает уголки губ в щекочущей их добродушной снисходительной улыбке, прежде чем слегка наклонить голову вбок, щуря свои цепкие острые глаза, сверкающие тёмным блеском.        — Привет, звезда моя, — хрипит он. — Я скучал по тебе.       Вихрем заносит душная пурга красок. Сердце, на мгновение замершее, начинает неистово биться о клетку груди с бешеной скоростью, гулким пульсом отдаваясь в кружащейся голове. В животе слабой негой тянет, сворачивая внутренности подташнивающим холодком.       Их глаза встречаются, и Сону понимает: Рики вырос. От светлой макушки, переходящей в окрашенные чёрным кончики коротко стриженных волос, скользя по осевшей на рельефном крупном теле белой футболке, на которую накинута небрежно расстёгнутая большая чёрная кофта, и потёртым джинсам, заканчивая его слегка перебирающими на месте массивными старыми кроссовками. Он вырос быстрее, чем Сону предполагал со смехом или действительно успел это осознать.       Цепенеет на месте. Конечности немеют, заставляя безвольное тело мелко подрагивать. Вмиг пересохшие губы беспомощно приоткрываются, обессиленно пытаясь сорвать с себя какие-то бессвязные, не имеющие смысла слова.       Рики усмехается. Он сжимает лямку серо-голубого рюкзака, доверху забитого оттягивающими его плотную ткань вещами, и оглядывает Сону сверху вниз: вот она, его маленькая красивая фигурка, светло-каштановые с отливом красного мягкие волосы, до безумия приятно пахнущие фруктовым шампунем с кислинкой, которую одну из тысячи можно уловить, а ещё — глубокие тёмные глаза в по-лисьи изгибающихся аккуратно подведённых тёмным карандашом щёлочках. Сердце бьётся бешено при виде него, при слышимости ароматных яблочных феромонов, что вспыхивают, глубоким куполом накрывая сладко кружащуюся голову.        — Я тоже, — с придыханием бормочет Сону, рвано выдохнув. — Я тоже скучал по тебе, Рики.       Его широко распахнутые глаза трогательно блестят промелькнувшими в них частицами сияющих в холодном свете ламп хрустальных каплях крохотных слёз. Рики мягко выдыхает; не в силах сдерживать себя, он скидывает рюкзак на пол квартиры, прежде чем зайти внутрь.       Он переступает порог, и Сону, не дождавшись, пока Рики присядет, по своему обыкновению предоставив более удобную позицию, падает в его объятия.       Он лихорадочно крепко прижимается носом-пуговкой к чужой крепкой шее, источающей сильный аромат ворожащей сознание солёной карамели; приподнимается на носочки, руками оборачивая шею, обхватывая под ней и крепко притискивая к себе. Сону елозит подбородком по его плечу, зажмуривая глаза, которые щиплют нещадно накрапывающие слёзы.        — Рики, — всё, что может выдавить из себя он. — Р-рики…        — Ч-щ-щ… — мягко шепчет Рики ему в ухо. — Я здесь, звезда моя. Сону, я здесь.       Сону трогательно цепляется руками за его шею, доверчиво, пока, в полусознании, не запрыгивает на него, крепко обхватывая ногами чужой таз. Животик держит их на расстоянии, но Рики млеет от этого ощущения — от того, что он наконец-то вернулся к своим детям, от того, что тело омеги источает знакомое тепло, по которому, тоскуя, выла его трепетная израненная душа; от того, что его звезда наконец-то снова светит над его головой.       Рики помогает Сону зацепиться за него, скрестив ноги на пояснице альфы. Одна из его больших рук аккуратно придерживает за ягодицы, а другая нежно, осторожно, оборачивает всё ещё заметный изгиб некогда тонкой талии, который его руки ещё не забыли. Ноша до сих пор не доставляет ему никаких неудобств. Он улыбается, просто улыбается, прижавшись щекой к тонкой белоснежной шее, ласкающей его впалую щёку мягкой кожей, чувствуя, как пальцы Сону зарываются в его недавно выкрашенные мягкие волосы.        — Рики, — Сону лепечет ему в ухо заплетающимся языком. — Я думал, я уже больше никогда тебя не увижу. Я не надеялся тебя увидеть…        — Не надеялся? — мягко посмеиваясь, Рики прикрывает глаза. Слова немного смущают, но сейчас они, выражающие тень былых эмоций — ничто.       Сону ахает, слабо выдыхая застоявшийся воздух. — Я был уверен, что ты не вернёшься, — солёная влага, которую он так и не смог сдержать, падает на чужую белую футболку, оставляя на ткани крохотный мокрый след. — Я уже хотел… Я уже хотел начинать учить себя жизни без тебя, но с осознанием того, что я вообще никогда не знал тебя.        — Это было бы сложно.        — Я знаю. Я знаю, что это было бы сложно, — бессвязно бормочет Сону, цепляясь за него. — Я хотел убеждать себя, что мы с тобой друг другу не подходим. Что я обязательно тебя брошу. Наберусь немного сил и… — он всхлипывает. — Брошу.       Рики поджимает губы, болезненно сглатывая вставший в горле ком. Он виноват, понимает, виноват: сильно долго рассуждал, думал, даже когда у него появилась возможность бежать из родительского дома как можно быстрее.       Но он рад, что успел. Он чувствовал, в какой момент нужно было появиться, чтобы это осталось правильным. И он сдержал своё обещание. Наконец-то он не мучается тем, что брошенные им слова ничего не стоили.        — Тише, тише, — его большие руки оглаживают худую сгорбленную спину. — Прости меня, Сону. Прости, что так долго.       Сону качает головой, роняя тихие слёзы в его шею. — Ты не должен извиняться. Но я убью тебя, если когда-нибудь ты уйдёшь снова, — он заставляет Рики коротко, тихо рассмеяться, щекоча кожу своим горячим дыханием:        — Ни за что. Я теперь никуда от тебя не денусь, зная, что пережили за это время мы оба.        — Я ужасно мучался.        — Я тоже, — просто говорит Рики, и это всё, что он хочет на самом деле сказать. — Но время и разлука наконец-то дали мне понять, что чувство, что я испытываю, действительно называется любовью.       Сону слегка отстраняется от альфы, но только для того, чтобы взять его лицо, обняв его своими мягкими пухлыми ладонями. Лаская впалые медовые щёки, омега внимательно всматривается в чужие горящие озорством глаза, остро прищуренные, слегка холодные, но добродушные, наполненные нежностью — те же, что он встретил когда-то в первый раз, чей взгляд остался в его памяти, печатью выжженный в её корочке навсегда.       Рики хмыкает, растягивая полные красно-розовые губы в ленивой улыбке. — Я люблю тебя, Сону. Люблю, слышишь?       Выдохнув, Сону убирает чёлку с его узких, неожиданно слезящихся, глаз, подушечками пальцев второй руки прочёсывая кожу голову. — Я тоже люблю тебя, Рики. Не плачь. Ты моё всё, Рики.       И, молча понимая друг друга, они приникают губами к губам, мягко прикрывая глаза. Рики сминает его уста с нежностью, отвечая на поцелуй с охотой, а Сону цепляется за него с откуда-то взявшейся тоской, не являющей собой то, что можно было бы назвать грустью.        — Пап! — голос Миён становится всё ближе вместе с глухим топотом перебирающих по полу ног. — Ну что ты т- О.       С тихим чмоком Сону отстраняется от распухших губ Рики, упираясь в его лоб своим. Они улыбаются друг другу, прежде чем омега робко спрыгнет на пол, позволяя разнять держащие себя руки, и отшатнётся в сторону, давая Рики рассмотреть замершую посреди коридора Миён и выглядывающего из-за стены с широко раскрытыми глазами потрясённого Вичана.       Они тоже повзрослели: Рики не может оторвать от Миён тёплого взгляда; кажется, будто её шёлковые тёмные локоны стали ещё длиннее, и теперь, заправленные за торчащие ушки, колышутся из стороны в сторону, естественным путём завитые на кончиках. Личико немного вытянулось, но, конечно, с него ещё нескоро сойдёт детская припухлость. И всё же она осталась той шумной Миён, которую Рики знал.       Рики слегка виновато усмехается, не в силах прижать губами озарившую лицо улыбку. Скинув чёрные кожаные ботинки на тяжёлой подошве, альфа осторожно ступает вперёд, с каждым шагом опускаясь, пока не присаживается на корточки прямо перед девчушкой, после перекатившись на колени.        — Привет, Миён-и, — сипит он, наклоняя голову, чтобы заглянуть в чужие блестящие глаза. — Ты меня помнишь?       Ошеломлённая, Миён робко играется пальцами с подолом своего пестрящего чёрно-белыми полосками свитера. Она тушуется под чужим взглядом, собственные глаза в пол потупляя, но тянет руку вперёд, чтобы коснуться обёрнутого рукавом кофты крепкого запястья.        — Я ждала тебя, Нини.       Воркуя над ней, Рики хочет её обнять, однако слегка отпрянуть приходится, когда вместо того, чтобы прижаться самой, девочка со слабой улыбкой вытягивает из-за стены за руку своего изумлённого брата. А Вичан и подобрать слов не может: они не виделись так долго, и всё, что осталось с последней встречи между ними — все неосторожно сказанные слова ненависти, выкрикнутые в порыве безудержной печали.       Ему стыдно, действительно стыдно, но Рики, понимающий всё, лишь сам немного неловко шершавыми, грубыми подушечками пальцев убирает тёмную пушистую чёлку с лица мальчика, прежде чем распахнуть полы спортивной чёрной кофты.        — Вичан? — негромко зовёт он. — Иди сюда.       Вичан выдыхает, поджав губы. Но после, сорвавшись с места, бросается в объятия альфы, прижимаясь к его крепкому тёплому телу и пряча маленькое побелевшее лицо в его груди. Он робко жмётся к Рики, вслушиваясь в чужой мгновенно ставший вновь знакомым тихий хохот, притискиваясь ближе, насколько это возможно.        — Прости меня, что я тогда так… заставил тебя плакать, — мягко выдыхает Рики ему в ухо. — Я надеюсь, ты сможешь принять меня обратно.       Но Вичан, на его удивление, лишь лихорадочно мотает головой, жмуря глаза. — Прости меня, это ты меня прости… Я никогда не ненавидел тебя, я всегда тебя любил… Наконец-то у меня появилось возможность скинуть всё это со своих плеч и сказать.       Рики прикрывает глаза. — Спасибо тебе, Вичан. Ты научил меня думать о других. Лишь так можно помочь тем, кого любишь.       Вичан улыбается в ответ, смотря в глаза альфы, уже зная, какую реакцию вызовут его слова. — Отец, я люблю тебя. Я рад, что ты снова с нами.       Рики поджимает губы, крепко зажмуривая глаза, чтобы не дать начавшим пощипывать их слезам неприятной влагой, стягивающей щёки, вступить в свои права. Но всхлип себе небольшой всё-таки позволяет, когда по его лицу, чертя за собой кривую тонкую мокрую дорожку, скатывается слеза. Вичан трепетно цепляется за его шею и обнимает сильно, целуя в щёку, мягкими губами оставляя след от клубничного увлажняющего бальзама.       Он не может подавить короткую счастливую усмешку, когда Миён набрасывается на него со спины, напрыгивая на неё. — Ну не плачь! — тянет она как ни в чём не бывало. — Скажи лучше, почему ты налегке пришёл! Сейчас не месяц май, весна только началась! Почему ты в кофте?! Вичан!.. — она капризно тянет брата за руку. — Похоже, все наши надежды на то, что наш отец будет адекватным, не оправдались!..       Вичан фырчит, потираясь носом об ароматную шею Рики. — Он такой же неадекватный, как ты.        — Он такой же неадекватный, как вы двое, — со смешком хмыкает Сону, неподалёку сложивший руки на груди. — А кстати, Рики, у меня такой же вопрос.       Обернувшись, Рики улыбается, и Сону улыбается ему в ответ, обнажая белые зубки. Он вспоминает о двух мягких плюшевых игрушках-мамонтятах, пастельно-сером и бежевом, для Миён и Вичана, в своём рюкзаке, и кольце для Сону в плотной коробочке, спрятанном на самом дне; понимает, что предстоит отвечать на поток вопросов об усталом виде и синяках под глазами и не знает, что пришёл как раз к тому моменту, когда узнает пол их будущего малыша.       Им стоит рассказать друг другу многое, но, прямо сейчас глядя на трогательно красивого омегу, чьей улыбке радость придала счастливого блеска, и на детишек, что успели повзрослеть, но всё ещё остались его малышами, он понимает, что наконец-то навсегда вернулся домой.