Точка невозврата

      Сквозь холодное стекло окна, пытаясь высмотреть свою сестру, Мари неотрывно наблюдала, как двор замка заполняется студентами. Наступили долгожданные выходные, и ребята с нескрываемым трепетом ожидали первого похода в Хогсмид в этом году.       Совсем скоро из главных дверей Хогвартса выплыли знакомые лица, и Мари усмехнулась в раскрытую ладонь. Обладательница шикарных рыжих волос гневно тыкала пальцем похожего на неё парня и что-то раздражённо шипела. Рон, опустив глаза, понуро шагал возле сестры и то и дело поднимал безоружные руки, вымаливая пощаду. Вслед за ними неспешно шли Гермиона, Гарри и Николь, явно поддерживающие рыжеволосую подругу. Они смеялись. Николь смеялась. Почему-то от этого секундного осознания вдруг стало так тепло на душе, и девушка расслабленно выдохнула:       — Наконец-то ты счастлива.       Мари неподвижно стояла у окна до тех пор, пока сестра с друзьями окончательно не скрылась из вида, а затем стала неспешно собираться, забирая волосы в привычную неаккуратную мальвинку и надевая просторный тёмный спортивный костюм. Подхватив с кресла белую мужскую рубашку, девушка выскользнула за пределы комнаты, заперла дверь заклинанием и расслабленными шагами двинулась по коридору к лестнице.       Северус напрочь игнорировал крыло преподавателей, предпочитая уединённую жизнь в своём холодном и сыром подземелье. Благо прямо из коридора вела крутая винтовая лестница сразу на нижний этаж и упиралась почти что в двери его кабинета.       После короткого стука, Мари толкнула дверь, и та протяжно скрипнула, пропуская девушку внутрь.       — Ты так и не смазал петли, Северус.       Прищурившись, Мари тепло улыбнулась, на что Снейп только закатил глаза, широким жестом приглашая девушку пройти и сесть в кресло. Аврор усмехнулась и подошла к его столу, протягивая скомканную белую ткань.       — Возвращаю. Спасибо, что одолжил. — Мари опустила рубашку на край стола.       — Можете оставить себе, — скривившись, тихо отозвался Северус.       Она вскинула бровь.       «Брезгуешь? Серьёзно? — Мари недовольно поморщила лицо и резко отвернулась, направляясь к предложенному ранее креслу. — Ну ты и козёл!»       Северус хмыкнул.       — Вы слишком громко думаете, мисс Атталь.       Чёртов легилимент.       На щеках Мари расцвели яркие красные пятна — следствие охватившего её раздражения. Окклюменция, однозначно, никогда не была её сильной стороной.       Парадокс, но на работе, в разгаре заданий — когда кровь бурлила, когда всё внутри превращалось в выверенную боевую систему — она могла отгородиться от всего: от страха, от боли, от чужого вмешательства. Щиты становились прочными, как броня. Её разум — крепостью. В такие моменты она чувствовала себя настоящей Аврором — сильной и уверенной в себе.       Но стоило ей вернуться в безопасное пространство, в тишину и тепло — вся эта защита словно рассыпалась в пыль. Эмоции, отложенные «на потом», обрушивались на неё без предупреждения. Щиты не выдерживали.       Иногда она плакала ночами — беззвучно, почти бессмысленно, просто потому что больше не могла сдерживаться.       Она могла раз за разом проникать в чужие головы, угадывать мотивы, подмечать ложь, но свои собственные мысли… они были так упрямы! Летали беспорядочно, ранили друг друга, норовили вырваться наружу.       С раздражённым выдохом Мари плюхнулась в кресло, но тут же пожалела об этом. Резкая боль врезалась в спину. Её тело отозвалось мгновенно: короткий шипящий вдох, скривившееся лицо, стиснутые зубы. Обивка кресла, плотная и неумолимая, встретила её не с мягкостью, а с ударом, от которого в голове на мгновение звенело.       Северус, разумеется, не упустил момент. Где-то в стороне раздалось его фирменное фырканье — короткое, ленивое, с едва заметной усмешкой.       Она замерла, инстинктивно выпрямляя спину, но было уже поздно — знакомое жжение вдоль позвоночника ясно дало понять: раны снова разошлись. Горячая струйка крови скользнула вниз, щекоча кожу под одеждой и оставляя за собой липкий след.       Что бы она ни делала — сколько бы ни пила зелий, ни рисовала рун, ни читала заклинаний, — результата почти не было. Лишь временное облегчение. Иллюзия. Зелья Снейпа затягивали раны на пару часов, а потом всё возвращалось — жгло, кололо, пульсировало. Аврор раз за разом просыпалась в мокрой от крови постели и чувствовала себя так, словно её тело разорвали на части, а затем небрежно склеили обратно.       Снейп тяжело вздохнул, отложил перо и, не торопясь, поднялся из-за стола. Мари почувствовала, как её взгляд сам приковался к его фигуре. Он двигался с той самой утомлённой грацией, которая всегда выдавала в нем человека, привыкшего всё делать самостоятельно — и раздражаться, когда кто-то не справляется.       Девушка поёрзала в кресле, стараясь оторваться от обивки, чтобы не запачкать её. Спина ныла, под тканью чувствовалась влажность, и это ощущение — липкой, предательской крови на коже — бесило больше самой боли.       — Нужно обработать раны, — устало выдохнул мужчина.       — В этом нет необходимости, — отрезала Мари. — Я справлюсь сама.       — Правда? И каковы ваши успехи, если не секрет? Хотя, впрочем… — он скользнул взглядом по её рукавам, где уже начали проступать тёмные пятна. — Не утруждайте себя ответом. Я и так всё вижу.       Мари сжала губы, отвела взгляд. Слова в горле застряли, как кость. Не потому что не могла ответить, а потому что не хотела. Признавать своё бессилие — хуже пытки.       Она перепробовала всё: десятки рун, десятки формул, всё, что приходило в голову. И всё безрезультатно. Магия её подводила.       Раны, словно разумные, откликались на малейший всплеск эмоций. Стоило ей рассердиться или просто устать — и всё начиналось заново. За прошедшую ночь она четырежды очищала постельное бельё от разводов крови. Каждый раз надеялась, что «вот теперь-то точно прошло». И каждый раз просыпалась в той же бордовой, липкой каше.       Зелья, которые ещё недавно казались ей спасением, действовали все хуже и хуже. Их эффект длился не больше пары часов. То ли организм выработал толерантность, то ли сама магия, что проникла в её плоть, становилась сильнее.       Она чувствовала, как по рукавам расползаются влажные пятна. Даже тёмная ткань не могла скрыть алый оттенок, всё настойчивее пробивающийся наружу.       — Что это было за заклинание? Ты ведь знаешь, правда? — голос Мари дрогнул, усталый взгляд упал на её собственные ладони.       Северус ответил почти сразу, бесцветно, механически:       — Сектумсемпра.       — Откуда ты его знаешь? — глухо спросила она, не поднимая глаз.       — Я его придумал. Когда учился на шестом курсе, — голос всё ещё оставался ровным, но губы Снейпа поджались, а на скулах заиграли желваки.       — Понятно… — едва слышно прохрипела девушка.       Внутри всё сжалось. Будто кто-то надел ей на грудь раскалённый металлический обруч и начал медленно стягивать его. Казалось, что даже воздух стал плотнее, вязким, как патока, и каждый вдох превращался в мучение — тянул за рёбра, обжигал лёгкие, отдавался тупой болью в спине и боках.       Мари крепко сжала кулаки. Надо дышать. Просто дышать.       Она шумно вдохнула через нос, пытаясь загнать воздух внутрь, и так же медленно выдохнула, контролируя дрожь, охватившую тело. Надо взять себя в руки.       — Раздевайтесь, — отстранённо бросил Снейп. Его голос звучал, как приказ, которому не принято перечить.       — Не нужно… Сейчас всё пройдёт, — прошептала Мари, дрожащими пальцами вытаскивая пробирку из кармана толстовки. Руки слушались с трудом — будто каждая кость в них сопротивлялась.       Северус закатил глаза, потерял терпение.       — Великий Салазар, — резко выдохнул он. — С вами было куда проще, когда вы были без сознания и не вели себя как избалованный ребёнок.       Он резко наклонился, подхватил её под локоть — твёрдо, но не грубо — и потянул на ноги.       — Не уподобляйтесь Блэку. Делайте, что вам говорят.       Мари вздрогнула, но подчинилась. Возражать больше не было сил.       Снейп взмахнул палочкой, начертил в воздухе пару базовых рун. Два стула, стоявшие поодаль, с лёгким скрипом сдвинулись и плавно опустились друг напротив друга. Северус подтолкнул Мари в сторону одного из них.       — Садитесь.       — Северус… — она попыталась возразить, но голос предательски дрогнул.       В мыслях вдруг вспыхнули воспоминания о первом и единственном вечере, проведённом в этом кабинете. В тот день, вернувшись в свою комнату, Мари ещё долго пыталась анализировать произошедшее, лёжа в кровати, не в силах сомкнуть глаза. Но на ум не приходило ни одного правдоподобного оправдания её поведению. И какого, спрашивается, Мерлина, она краснела как студентка, стоя перед ним в одной рубашке?       Мари фыркнула, тряхнула головой, отгоняя непрошеные образы, и подняла глаза на нависшего над ней мужчину. Снейп уже стоял напротив, сложив руки на груди. Молча, выжидающе. Он не собирался повторять дважды.       — Хорошо… — наконец сдалась девушка, осознавая нелепость всего происходящего.       Глупо было спорить. Абсурдно — продолжать изображать независимость, когда кровь сочилась сквозь повязки, а тело буквально разваливалось на куски. Она знала, что ни зелья, ни заклинания не помогают. Ни базовые, ни даже изощрённые и редкие.       Раны никуда не исчезали — они просто замирали на время, прежде чем снова открыться. И при всём этом она всё ещё упрямо отказывалась от помощи. Сидела и умирала понемногу — красиво, гордо и бесполезно. Действительно, довольно глупо.       — Почему ты не залечил их сразу?       — В ту ночь я обработал лишь поверхностные раны, — ровно начал Северус. Его голос звучал сдержанно, но в этой ровности вдруг проступила едва уловимая горечь. — Порезы от осколков дерева, остатки проклятий. Но Сектумсемпра — другое. Это заклинание оставляет не просто раны. Оно разрывает плоть, искажает ткань магии. Нужно глубокое лечение. Продуманное. Последовательное.       Он на мгновение замолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. Потом всё-таки продолжил:       — Вы были слишком слабы. Потеряли слишком много крови. Сознание ускользало — вы приходили в себя, теряли контакт с реальностью, снова проваливались. Пять, шесть раз. Вы этого не помните?       Мари напряглась, силясь выудить хоть что-то из пелены недавнего прошлого. В памяти лишь фрагменты: слепящие вспышки боли, отрывки шёпота, тени над глазами. Всё остальное утонуло в вязкой, бесформенной тьме. Будто она находилась на дне озера, а мир — где-то высоко, недоступен.       — Не помню, — прошептала она, почти беззвучно. — Всё, как в тумане.       Она отвела взгляд, кивнув чуть-чуть — коротко, будто принимая его слова. По сути, так и было. Другого выхода у неё не оставалось. Она могла продолжать цепляться за свой стыд и упрямство — или просто замолчать и сдаться. Жизнь, как обычно, не оставила ей выбора.       — Отвернись, — буркнула она, пытаясь скрыть смущение под резкостью.       Брови Северуса медленно поползли вверх по его всегда непроницаемому лицу, и он громко фыркнул, выражая своё недоумение и раздражение. Её поведение казалось абсолютно нелепым и неуместным в данной ситуации. Мужчина окинул оценивающим взглядом краснеющую девушку. Её неловкость и смущение были так явны, что Северус не смог удержаться от насмешливого вздоха. Он отвернулся нарочито громко шелестя мантией, словно хотел лишний раз подчеркнуть своё раздражение.       Ёрзая на стуле, Мари немеющими пальцами нервно отдирала влажную ткань одежды. В воздухе витал запах крови, и каждый раз, когда девушка касалась бинтов, они противно липли к её ладоням, оставляя на них тёмные следы.       Освободив руки от тугих оков, девушка прижала перепачканную толстовку к обнажённой груди, пытаясь спрятаться от нарастающей неловкости. Сердце сжалось, и Мари почувствовала себя уязвимой и беспомощной. Она развернулась, перекидывая ногу через стул так чтобы оказаться лицом к его спинке. Вынужденно принятая поза была далека от грациозной.       Тишину кабинета внезапно рассёк резкий звон — что-то разбилось у дальних стеллажей. Мари вздрогнула, словно кто-то вырвал её из собственных мыслей за шиворот. Сердце дёрнулось, болезненно ткнувшись в рёбра.       В углу губ Снейпа промелькнуло раздражение. Он обернулся к Мари с тем видом, когда терпение уже на пределе, но долг всё ещё удерживает на плаву.              — Выпейте, пока не потеряли сознание, — приказал мужчина. — Это крововосполняющее.       Мари слабо кивнула. Пальцы с трудом дотянулись до пробирки, но даже такая простая задача — открыть её — казалась непосильной. Руки не слушались. Кончики пальцев были холодны, дрожали, как у человека, едва вернувшегося к жизни после долгого сна на льду. Пробка скользила, не поддаваясь. Девушка стискивала её снова и снова, пока наконец — спустя, казалось, целую вечность — не услышала мягкий щелчок.       Жидкость внутри была полупрозрачной, с заметным алым отливом. Она осторожно поднесла край к губам и сделала глоток. Зелье коснулось языка, прохладное и плотное, с лёгким металлическим привкусом. Оно медленно стекало внутрь, обволакивая, и расползалось по телу едва ощутимым теплом.       — Вы готовы? — нетерпеливо поинтересовался Снейп, на что девушка лишь хрипло угукнула в ответ.       Мантия Северуса тихо зашелестела, и мужчина осторожно опустился на стул напротив, придвигаясь ближе. За спиной вновь послышался тонкий звон стекла, и несколько одинаковых пробирок подплыли к зельевару, зависая в воздухе на расстоянии вытянутой руки.       Зрелище, открывшееся перед Снейпом, было неприятным даже для человека, повидавшего многое.       Раны зияли, уродливые, глубокие, будто кто-то вгрызался в плоть с жадностью дикого зверя. Края их блестели сырой влагой, будто жили собственной жизнью. Они будто дышали — медленно, в такт пульсу, расширяясь, втягивая, расползаясь, обнажая красные слои свежей плоти. Всё это было покрыто блестящим, липким налётом крови.       Северус нахмурился. Его взгляд стал особенно пристальным, аналитическим. Он будто пытался разложить происходящее на составляющие: ткань, структура, реакция, магический след.       Эта работа не была делом рук новичка.       В воздухе ощущалась магия. Тёмная, плотная, как сгустившийся туман над болотом. Она цеплялась за кожу девушки, впивалась в неё, питалась ею, росла — не как заклятие, а как паразит. Такая порча не просто разрушала — она укреплялась изнутри.       «Зря мы дотянули до выходных, нужно было просить её прийти на следующий же день», — устало сказал Северус сам себе.       Мари почувствовала невесомое касание холодных пальцев к разгоряченной коже и только больше вжалась в стул, пряча раскрасневшееся лицо в складки ткани толстовки. Сбоку послышался звук откупоривающейся стеклянной бутылочки, и по спине заскользила холодная жидкость, заставляющая кровь в ранах шипеть и запекаться. Мари бессознательно дёрнула плечами от резкой обжигающей боли, будто бы это могло помочь спрятаться от неё. Северус непроизвольно подул на место попадания зелья и тут же нахмурился от этого внезапного решения.       Пальцы мужчины продолжали скользить по спине — размеренно, точно, будто он вырисовывал очертания ран по памяти. Каждое его прикосновение отдавалось в теле искрами, как миниатюрные фейерверки, которые вспыхивали где-то на обратной стороне век. Мари зажмурилась, но это не помогло — наоборот, только усилило ощущения. В висках запульсировало. Сердце загрохотало так громко, что, казалось, этот звук отскакивает от стен, прокатываясь эхом по всему кабинету и врезаясь в затылок.       Губы пересохли в один миг. Горло неожиданно перехватило — сухо, туго, мучительно. Возникла почти паническая потребность — прочистить горло. Стиснув зубы, Мари вцепилась в спинку стула — настолько сильно, что побелели костяшки. Тело боролось с кашлем, с жаждой, с дрожью. Со всем сразу.       — Северус… — прошептала она с хрипом, почти на выдохе, и в этом едва слышном звуке было больше мольбы, чем смысла.       Его пальцы застыли у границы новой раны, зависли в дюйме от воспалённой кожи. Он не двигался. А потом — убрал руку.       Мари сразу же коротко и часто задышала, как будто только что вынырнула из-под воды. Щёки запылали, к вискам прилила кровь, а на лбу медленно выступили мелкие капли пота.       — Агуаменти, — спокойно произнёс он у неё за спиной, и в следующую секунду перед глазами оказался стакан воды.       Мари расцепила побелевшие от напряжения пальцы и обхватила обеими руками стакан с водой. Больше ничем не закреплённая толстовка поползла вниз и, не зацепившись за спинку стула, упала на пол бесформенным мокрым куском ткани. Глаза девушки округлились, и она перегнулась через край в попытке подхватить толстовку за рукав непослушными пальцами. Мари нервно притянула спасительный элемент гардероба к груди, и вместе с её облегчённым выдохом послышался звон бьющегося стекла. Она выпустила стакан из рук.       Северус вновь усмехнулся.       Мужчину каждый раз забавляла её неосторожность и эта детская невинность, проявляющаяся в бесконечном смущении, стоило Мари оказаться недостаточно, по её мнению, одетой. Иногда мужчина задавался вопросом, как при такой природной неуклюжести и рассеянности, она умудрилась стать настолько сильным Аврором. Да, Северус, несомненно, признавал её сильным напарником, хоть ни разу не говорил об этом вслух, лишь бесконечно порицал за неосторожность.       Зельевар едва различимым движением палочки восстановил разбитый стакан и поставил его на небольшой столик, трансфигурированный из оловянного котла стандартного размера.       — Мы можем продолжить? — скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс Северус.       Мари медленно покачала головой, чувствуя, как её тело реагирует на его присутствие, как будто внутри всё сжалось, завязавшись в тугой, пульсирующий узел. С каждым его движением она ощущала, как Северус становится ещё ближе. Его тень уже была позади неё, и девушка застыла, ощущая, как дыхание становится чуть более резким.       Северус плавно провёл палочкой вдоль длинного рассечения, шепча заклинание. Его голос лился мягко и тихо, будто убаюкивал. Прохладная ладонь скользнула по рёбрам и с силой прижалась к горячей коже, заставляя девушку оставаться неподвижной. Каждая мышца тела напряглась, выступая маленькими упругими волнами из-под тонкой светлой кожи.       — Расслабьтесь и не шевелитесь, — шёпотом просил мужчина.       Мари тихонько хмыкнула, и, почувствовав, как её нервы обостряются, уткнулась носом в ткань толстовки, пытаясь взять под контроль собственное тело. Но, несмотря на усилия, сделать это всё равно не удавалось. Получалось так же отвратительно, как если бы она пыталась заставить неподвижный стул танцевать французский канкан без малейшего намёка на магию. Тело, казалось, сопротивлялось её попыткам сохранить хотя бы малую долю самоконтроля, и Мари чувствовала, как беспомощность становится частью её существования.       Лёгкое касание, едва ощутимое, заставило её тело вздрогнуть, будто пронзённое электрическим током. Мурашки бегали от позвоночника, покрывая её руки и исчезая к самым запястьям. Его пальцы скользили по её коже, следуя за движением палочки. Каждая рана, стоявшая на пути его магии, медленно затягивалась, оставляя за собой белёсые рубцы, такие тонкие, что их трудно было бы заметить на фоне общей картины. Однако сама боль, по-настоящему ощутимая, как горячая волна, продолжала идти вместе с его руками, как если бы он вёл по её спине острым лезвием.       Мари пыталась сдержать дыхание, стараясь не вдыхать слишком глубоко, чтобы грудная клетка не ходила из стороны в сторону. Но от этого дыхание становилось мелким и прерывистым, как будто её тело переживало каждое мгновение в сильнейшем напряжении. Острая боль скользила вверх, посылая резкие импульсы через шею в мозг, и Мари зажмурила глаза, а под веками вспыхивали красные огоньки. Маленькие капли пота выступили на лбу, и несколько солёных крупинок предательски скатились по щекам. В отчаянии, она сильнее сжала рукав толстовки.       — Расслабьтесь, — почти шёпотом повторил Северус.       Мари едва заметно выдохнула, позволяя напряжению отступить, и с воздухом из её лёгких вырвался тихий, почти неуловимый стон. Звук оказался настолько мягким и едва слышным, что на мгновение она подумала, что он не исходил от неё самой, а был привнесён извне. Ладонь Северуса скользнула чуть ниже, её талия ощутила его прикосновение как что-то знакомое и чуждое одновременно. Кончики пальцев невесомо коснулись её живота, заставляя сердце на секунду остановиться.       Новый сдавленный всхлип, смешанный с едва сдержанным стоном, разлился по комнате, эхом отдаваясь в ушах. Мысли, будто разбившиеся о твёрдую стену, не могли сложиться в единую картину. Мари пыталась понять: эти тихие стоны были следствием боли, которую она испытывала далеко не в первый раз, или непозволительной близости Северуса?       Она определённо восхищалась этим человеком. В нём Мари находила всё то, что ценила превыше всего: непоколебимую уверенность в себе, поразительную собранность, умение сосредоточиться на цели, несгибаемую решимость и твёрдость характера. Но больше всего её поражал его острый ум — глубокий, проницательный, способный мгновенно анализировать ситуацию и находить нестандартные решения. И, конечно, его непревзойдённое владение волшебной палочкой, каждое движение которой было наполнено силой и точностью.       «Просто дыши, просто дыши…» — зажмурившись, повторяла Мари у себя в голове, словно читала мантру.       Но это не помогало.       Тело Мари, как будто потерявшее собственную волю, подчинялось ему безоговорочно. Оно отзывалось на каждое его движение. Прикосновения Северуса становились не просто знаком исцеления — в них было нечто обволакивающее, притягательное, почти гипнотическое. Казалось, что сама её кожа запоминала его касания и теперь требовала новых, как животное, которое раз вкусив заботы, не желает с ней расставаться. Хотелось прижаться к его рукам, уткнуться лбом в прохладную ладонь и затаиться, замурлыкав, как сытая домашняя кошка, в безопасности и тишине.       Северус неспешно провёл палочкой по её спине, и последняя рана стянулась, оставляя после себя тонкую светлую нить рубца. Его пальцы задержались у основания шеи, едва касаясь кожи, а затем начали скользить вниз, вдоль линии позвоночника, с той самой сосредоточенной мягкостью, от которой у Мари побежали мурашки. Её тело невольно отозвалось — спина выгнулась дугой, будто инстинктами отзываясь на это движение. Из груди вырвался глубокий, тёплый выдох.       Пальцы Северуса легко скользили по коже, будто читали её, как старую книгу, строка за строкой. Подушечками он чувствовал неровности, тонкие рельефы старых шрамов, застывшие свидетельства её прошлого. Его брови всё сильнее хмурились, но он не останавливался, водя пальцами бессознательно, в каком-то глубоком погружении в её историю. Его движения были почти медитативными, а её тело отзывалось на них с дрожью и тихими стонами, каждый из которых будто вытягивался из самых глубин. Мари показалось, что эти прикосновения могли бы исцелить её душу, даже если тело продолжало страдать.       «Нежная кожа юной девушки не должна быть испещрена таким количеством боевых отметин…»       — Северус…       Её голос был тонким, смущённым, почти неуверенным, и тем сильнее он ударил по тишине, в которой они находились, будто расколол её изнутри. Северус резко отдернул руку, словно внезапно понял, насколько далеко позволил себе зайти. На кончиках пальцев ещё жили ощущения от прикосновения к шероховатой коже, и они продолжали еле заметно вибрировать.       — Прошу прощения. Мы закончили.       Мари торопливо натянула толстовку, пытаясь спрятаться в широком капюшоне. Её лицо горело от смущения — пунцовое, как рассвет в зимнем небе. Пальцы дрожали, пока она пыталась нащупать в кармане палочку. Аккуратно, почти нежно, она провела ею вдоль тела, стирая с одежды кровавые разводы. Не решаясь повернуться лицом к Северусу, она тихо буркнула в противоположный угол кабинета:       — Спасибо. Я пойду.       Один шаг. Второй. Ноги были будто налиты свинцом — тяжёлые, неуверенные, не слушались. Мысли путались, обрывались на полуслове, переплетались между собой, как мокрые волосы в узел. Её тело будто тянуло назад, не позволяя сделать последний решительный шаг к двери. Что-то внутри дрожало — неясное, но настойчивое, как эхо чужого прикосновения, всё ещё отпечатывающееся на коже.       Пальцы наконец-то нащупали металлическую ручку двери — холодную, гладкую, будто отрезвляющую. И в этот момент за спиной раздался знакомый, глубокий, ровный голос. Он прозвучал неожиданно спокойно, почти буднично, и именно это спокойствие заставило сердце девушки ухнуть куда-то вниз:       — Я могу помочь избавиться от старых шрамов, — неожиданно сорвалось с губ. — Если захотите этого, зайдите ко мне на следующих выходных.       Не в силах выдавить из себя ни слова, Мари лишь коротко кивнула и выскользнула в холодную темноту подземелий.       Дверь закрылась, протяжно скрипнув, и в тишине кабинета остался неподвижно стоять Северус. Тонкий аромат духов девушки, перемешивающийся с терпким запахом её крови, висел густым облаком в недвижимом воздухе. На полу возле пустого стула комком лежали грязные бинты, несущие в себе всё тот же аромат. Запах спелых цитрусовых с травянистыми нотками.       Ступор, казалось, растянулся на добрые двадцать минут, но Северусу чудилось, что он всё ещё слышит эхо её тихих шагов, блуждающее по коридорам за дверью. Отклеив взгляд от оставленного девушкой беспорядка, мужчина лениво повёл палочкой по воздуху, расставляя предметы по своим местам и трансфигурируя столик обратно в оловянный котел.       Северус устало опустился в кресло за рабочим столом, позволив себе короткий выдох — будто всё, что происходило за последние пару часов, несло на себе вес полноценной войны. Перед ним лежали нетронутые свитки с работами студентов, выстроившиеся в аккуратную, пугающе молчаливую очередь. Перо зависло над первым листом, но взгляд скользил мимо строк, не цепляясь ни за слова, ни за ошибки. Сознание отказывалось возвращаться в привычное русло — на внутренней стороне век вспыхивало лицо Мари: пылающее стыдом, с опущенным взглядом, с тем самым несчастным капюшоном, натянутым почти до носа. И спина, испещрённая шрамами, как поле после многолетней осады.       На подушечках пальцев ещё трепетало воспоминание — неуловимое, но физическое. Ощущение шероховатой, тонкой кожи, перерезанной временем и болью. Каждый рубец отзывался где-то глубоко внутри странным откликом, почти нежностью, которую он никогда не позволял себе испытывать.       Северус резко втянул воздух, будто тем самым хотел выдуть из головы все образы.       Что, во имя Салазара, на него нашло?       Он не планировал этого. Ни слов, ни интонации, ни тем более странного желания, зародившегося на окраине его души. Там, в углу, где когда-то всё заледенело, вдруг вспыхнуло тепло. Маленькое, неловкое, удивлённое. Оно таращило на него свои нелепые глаза и… мурлыкало. Абсурдно, приторно, как огромная домашняя кошка, лезущая на колени с мордой, испачканной в молоке, и с маниакальным желанием получить кусочек колбасы.       «Я могу помочь…»       Слова всплыли в памяти с особой отчётливостью — почти как клятва, почти как обет.       Северус раздражённо цокнул языком и откинулся на спинку кресла, сцепив руки на груди. Тень скепсиса вернулась на лицо, но глаза при этом оставались прищурены не злобой, а воспоминанием. Он смотрел на знакомую обстановку кабинета — неподвижную, выхолощенную от жизни, как музейная витрина, — и чувствовал, как внутри снова всплывает тот самый вечер, когда Мари впервые появилась здесь. И бессонная ночь — тревожная, вязкая, наполненная бесконечными проверками пульса, отслеживанием каждого вдоха и выдоха, нежеланием моргнуть, чтобы не упустить тот хрупкий, зыбкий стук жизни. Он не сомкнул глаз ни на минуту, отказываясь от передышки, потому что боялся: стоит отвлечься — и она исчезнет.       Эти мысли успели обвить сознание мягкой петлёй, как вдруг в тишине кабинета раздался негромкий стук. Всего один, чуть неуверенный, но достаточно отчётливый, чтобы смахнуть наваждение.       Северус устало провел рукой по лицу, сдвигая пряди волос, упавшие на глаза. На миг возникло искушение — спрятаться, не отвечать, сделать вид, что его просто нет. Но вместо этого он крепче сжал челюсти, вернув себе привычную маску сдержанной строгости, и коротко, холодно отозвался:       — Войдите.