Точка невозврата

      Гардероб был беспощадно вывернут наружу. На кровати, кресле, даже на подоконнике — переливались ткани, сверкали пайетки, шуршали тюли и рассыпались кружева. Гермиона с аналитическим видом сортировала по категориям: «слишком вызывающее», «слишком невинное», «слишком похоже на свадебное», «ой, это бельё».       — А вот это… — Джинни достала короткое платье цвета розового шампанского, блестящее и обтягивающее, — на случай, если ты решишь устроить сердечный приступ хотя бы троим слизеринцам.       — Я не надену это! — Николь вытаращила глаза. — Оно… оно не платье. Это топ с амбициями!       — Ну и зря! — Джинни швырнула его на стопку с пометкой «под настроение». — И вообще, прятать такую фигуру — преступление. Ты обязана делиться ей с обществом!       — Серьёзно, вы сейчас звучите, как очень напористое жюри дешёвого конкурса красоты, — пробормотала Николь, пряча покрасневшие уши под волосами.       — Мы и есть! Только конкурс у нас — на лучшее вечернее «вау».       — Вот!       Гермиона наконец выкопала нечто изящное: платье цвета морской волны, с открытыми плечами и длинной воздушной юбкой.       — Оно не слишком короткое, не слишком откровенное. Зато подчёркивает всё, что нужно.       — И идеально для эффектного появления, — кивнула Джинни. — Представь: ты заходишь, волосы — вьются, платье — колышется, все — замирают…       — …а я спотыкаюсь о край юбки и падаю лицом в торт или сношу столик с пирамидой из бокалов. Смотря что первым окажется у меня на пути, — мрачно закончила Николь, уставившись на платье с выражением полной обречённости.       — Не будь такой пессимисткой! — засмеялась Грейнджер. — Это платье не для торта, это платье для триумфа!       — Ладно-ладно, — протянула Джинни, отложив морскую волну с видом «в другой жизни, может, и подошло бы». — Давайте увеличим градус драмы.       Она с гордостью вытащила платье, от которого Гермиона замерла, прежде чем успела что-то сказать. Тёмно-синий бархат — такой насыщенный, словно ночное небо. Глубокий вырез, деликатная открытая спина, по ключицам тянулась тонкая цепочка, будто случайно забытое украшение.       — Мерлин, — прошептала Николь, глядя на это чудо. — Оно… оно дышит угрозой.       — И сексуальностью, — добавила Джинни. — Посмотри, Герми, ты только посмотри! Это платье не просто для эффектного выхода — оно для эпического.       — Оно как будто шепчет: «Я разрушу твою жизнь и даже не извинюсь», — заметила Гермиона с лёгкой иронией в голосе.       — Оно про то, как тихо сказать: «Ваш столик мне не по вкусу» и сжечь ресторан взглядом, — подхватила Джинни, приложив платье к Николь.       — Да мне в таком и дышать страшно! — Николь схватила платье двумя пальцами, как будто оно могло её укусить. — Это же платье-угроза. В нём, кажется, заключено проклятие похоти.       — Или минимум Акцио взглядов, — хихикнула Гермиона. — Только не забудь надеть что-то под него.       — Что-то? — округлила глаза Николь. — Что ты предлагаешь? Невинность и моральные устои?       — Чистую совесть, она отлично под платье садится, — кивнула Джинни. — Хотя лично я бы выбрала чулки и уверенность.       — А мне можно выбрать тёмную комнату и одеяло? — Николь с надеждой посмотрела на подруг.       — Только если одеяло тоже бархатное, с вырезом до пупка, — без тени сочувствия заявила Джинни.       Николь обречённо унесла платье за ширму.       Спустя пару мгновений блондинка уже медленно крутилась перед зеркалом. Платье облегало фигуру точно по телу, будто было сшито под неё. Её плечи казались ещё тоньше, ключицы — хрупкими, кожа — молочной. Волосы свободно спадали на спину, и только на шее поблёскивала тонкая цепочка. Она почти не узнавала себя.       — А может… ну его… морскую волну всё-таки? — жалобно попыталась Николь, но Джинни уже хлопнула в ладоши.       — Поздно! Бархат выбран. Ваша судьба — блистать. А мы пока подберём туфли, в которых ты не умрёшь после первого танца.       — Умру красиво, — театрально вздохнула Николь. — В бархате и цепочках, как и мечтала бабушка.       — Моя бы в обморок упала, — фыркнула Гермиона.       — Моя бы поставила меня на полку и показывала гостям, — парировала Джинни. — «Вот, смотрите, моя внучка — чистое искушение».       — Так, подожди, стой, — Гермиона взмахнула рукой, ловко перехватив Николь за плечо. — В этом платье ты точно не собираешься просто потанцевать.       — Что? — Николь вскинула брови.       — Потому что это платье просто кричит: «Я пришла сюда случайно, но если увижу одного конкретного слизеринца, пусть знает — я выгляжу как грёбаная катастрофа для его самоконтроля», — вмешалась Джинни, закрепляя невидимку в волосах подруги.       Николь замерла, вцепившись пальцами в край тёмно-синего бархата.       — Я… Что?       Блондинка впилась разъярёнными глазами в сверкающее лицо Джиневры, мысленно проклиная тот день, когда рассказала ей о случившемся. И когда она только успела поделиться этой дивной новостью с Грейнджер? Девушка ещё раз многозначительно посмотрела в глаза рыжеволосой, призывая прикусить свой язык, но на младшую Уизли этот взгляд, определённо, не подействовал, поэтому она вдохновлённо продолжила:       — Просто наша дорогая Николь предложила помощь самому недоступному парню во всей волшебной Британии и теперь сидит и ждёт, пока он соберёт свои слизеринские яйца в кулак, — уточнила Джинни с хитрой ухмылкой.       — Джинни! — Николь закашлялась.       — А что? — пожала плечами та. — Если уж мы говорим прямо, то давайте говорить прямо. Ну не может человек весь день пялиться на тебя, как на праздничный десерт, и не сказать ни слова.       — Он не пялится, — попыталась возразить блондинка, но голос её предательски дрогнул. — Ну… может быть, чуть-чуть.       — Милая, он смотрит на тебя так, как будто в тебе есть ответы на все экзамены ЖАБА и доступ к личному сейфу Беллатрисы, — с жаром заявила Джинни.       — Так что теперь? — спросила Гермиона.       — Ничего. Он всё равно… Малфой. Холодный, резкий. Противоречивый. Может, это просто момент был. Всё казалось другим, — Ника покачала головой.       — Ну давай, Ника, — Джинни скрестила руки на груди, наклонившись поближе. — Если ты ещё раз уронишь вилку, уставившись на его затылок за завтраком, у нас останется только два варианта на выбор: оглушить Малфоя, затолкать его в какой-нибудь Мерлином забытый класс и отправить тебя следом.       — Либо отправить тебя в Мунго, чтобы купировать первые признаки помутнения рассудка.       — Это было один раз! — вспыхнула Николь. — И я просто… задумалась.       — Над его затылком, — заметила Гермиона. — Он у него, конечно, впечатляющий. Симметричный. Но я бы задумалась о чём-то более… важном?       — Это просто… — Николь закатила глаза и упрямо скрестила руки на груди. — Ничего.       — Ага, ничего, — фыркнула Джинни. — Вот только каждый раз, как он появляется в поле зрения, ты не сводишь с него глаз, а потом краснеешь, как помидор в теплице мадам Стебль.       — Не краснею я, — пробормотала Николь. — Просто душно в замке. Старые стены. Плохая вентиляция.       — Мм-хм, — протянула Гермиона. — Так и запишем: душная влюблённость.       — Что?! Нет! Я не влюблена! — выпалила Николь, будто услышала это слово впервые. — Просто… просто…       Наступила тишина. Джинни первой её нарушила:       — Ты влюбилась, Ника. По уши.       — Ну уж нет, — отмахнулась Майер. — Я просто в эстетическом шоке. Это временно.       — Конечно, — усмехнулась Гермиона. — Только смотри, не потеряй голову. Малфой — это как огонь: красиво, тепло, но чуть зазеваешься — обожжёшься.       — Он и правда чертовски красив, — вздохнула Джинни, откидываясь на подушку. — Ну, хоть у тебя вкус есть.       Пока Николь пыталась спрятать пылающие щёки за волосами, подруги обменялись недвусмысленными взглядами. Гермиона едва заметно покачала головой, и Джинни продолжила:       — И если ты вдруг успела забыть, — девушка грациозно закинула ногу на ногу, — то я недавно говорила тебе, что ты наша подруга, и мы поддержим тебя в любой ситуации. Даже если ты решишь добровольно засунуть голову в пасть Василиску.       Гермиона согласно кивнула.       — Спасибо, — пробормотала Ника, вставая. — Пошли уже. Иначе я передумаю и сожгу это платье.       — Только не при мне! — хором закричали девушки.

***

      Выручай-комната была преобразованная до неузнаваемости: полумрак, мягкий свет зачарованных свечей, плавающих высоко над головами, музыка, стекающая с потолка в ритме ленивого джаза, пульсирующая толпа и сильный запах алкоголя. Казалось, в комнате находился каждый, кто способен ходить, говорить и удерживать бокал в руке.       Ника чуть отстала, чувствуя, как к её спине постепенно прилипает всё больше взглядов. Восхищённых, оценивающих, обжигающе-хищных — со стороны парней. И завистливо-презрительных, притворно равнодушных или явно недовольных — со стороны девушек.       — Ну всё, — с деланным страданием выдохнула Джинни, бросая на Николь лукавый взгляд, — теперь мне точно светит участь «той, что стояла рядом».       — Лучше, чем «та, что случайно расплескала тыквенный сок на платье королевы бала», — заметила Гермиона, осторожно подбирая подол своего платья.       — Ещё слово — и я превращусь обратно в тыкву и укачусь в свою комнату, — пробормотала Ника, с трудом удерживая невозмутимое выражение лица.       Голова шла кругом.       — Я же говорила: в этом платье ты — натуральная бомба замедленного действия, — усмехнулась Джинни и подтолкнула подругу вперёд. — Осторожно. Сейчас кто-нибудь захлебнётся.       Ника скользила взглядом по лицам, пробираясь сквозь толпу, надеясь — не слишком явно — найти в полумраке знакомый платиновый профиль. Малфоя не было видно. Ни в стороне бара, ни в тени у камина, ни даже среди группки старшекурсников, столпившихся у зачарованного граммофона.       Разочарование укололо так неожиданно, что она едва не выругалась.       — Блейз! — воскликнула Гермиона и, оторвавшись от подруг, махнула рукой. — Пойдём, он там совсем один. Смотрит на бокал, как на врага. Кажется, ему срочно нужно общество. Или медицинская помощь.       — Смотря что в бокале, — хмыкнула Джинни.       Их шаги растворились в музыке, пока они пробирались к углу зала — туда, где одиноко, с видом трагического героя, сидел Забини. Когда он заметил девушек, уголки его губ поползли вверх.       Ника всё ещё оглядывалась через плечо, не переставая искать взгляд, который, казалось, вот-вот должен был поймать её.       — Николь, — с ленцой протянул Блейз, поднимая бокал, когда они подошли. — И её безупречная свита. Благословен будь этот вечер.       — Если ты снова начнёшь флиртовать с каждой из нас по очереди, я вылью тебе в штаны огневиски, — предупредила Джинни, забирая бокал из его рук и делая глоток. — О, а ты сегодня с настроением.       — Просто умираю от скуки, — пожал плечами Блейз, оглядывая толпу. — Гермиона, не хочешь поговорить о политике в современном волшебном мире? Или, может, ты, Николь, расскажешь, в чём тайна твоего внезапного превращения в ходячий объект мужской истерии?       — В бархатном тёмно-синем, между прочим, — вставила Джинни. — И с цепочкой на ключицах. Мы старались.       — Ты выглядишь… впечатляюще, — признал Блейз, прищурившись. — Малфой где-то в обмороке? Или ещё не успел?       — Его здесь нет, — вырвалось у Ники быстрее, чем ей хотелось бы.       — Так ты всё-таки искала его? — с заметным интересом понизила голос Джинни.       — Я никого не искала, — тут же отрезала Ника. — Просто… смотрела по сторонам.       — Конечно, — хмыкнула Гермиона. — А я сюда пришла исключительно ради дегустации трёх сортов сливочного пива.       Блейз лениво крутанул бокал в пальцах, усмехаясь.       — Подожди секунду, — Ника прищурилась, медленно поставила бокал на стол и наклонилась чуть ближе. — А с каких это пор ты, Блейз Забини, не выдвигаешь мне ультиматумы по поводу приближения к Малфою ближе, чем на расстояние прямого попадания Авады?       Забини с самым невозмутимым видом сделал глоток, задумчиво посмотрел в потолок и пожал плечами.       — Я поговорил с ним после того инцидента на озере. Он признал, что ведёт себя как конченый кретин. Это был настоящий момент прозрения. Почти как покаяние, только без слёз и святой воды.       — Что?! — одновременно выдохнули Джинни и Гермиона.       — Ну, почти покаяние, — уточнил Блейз, склонив голову. — Он, конечно, не извинился. Малфой — не идиот. Но посмотрел в пустоту и сказал: «Возможно, я был слегка… груб».       — Слегка?! — Николь едва не захлебнулась огневиски. — Это как назвать Волан-де-Морта «слегка вспыльчивым».       — Это его способ просить прощения, — усмехнулся Блейз.       — И ты просто решил, что я теперь могу подойти к нему, и ты не начнёшь читать мне лекцию о личной безопасности? — Ника подозрительно подняла бровь.       — Слушай, если он сам признал, что перегнул, значит, есть шанс, что ты выживешь. Я не говорю, что он будет общаться с тобой также как я или девочки, но хотя бы не закатит глаза до затылка.       Ника откинулась на спинку дивана, сцепив руки на животе, и с самым мученическим выражением на лице сказала:       — Ладно. Предположим, я подойду. Предположим, он не сбежит. Что тогда?       — Тогда ты узнаешь, зачем он на тебя пялится, будто ты — его последний шанс на спасение от внутренних демонов, — Блейз сделал ещё один глоток, уже более довольный. — И, возможно, ты тоже перестанешь ходить и глазеть по сторонам как обезумевшая.       — Я не глазею, — возразила Ника.       — Конечно, нет. Ты просто провожаешь взглядом каждый силуэт и постоянно отслеживаешь, где в помещении стал холоднее воздух, — фыркнула Гермиона.       — Это называется стратегическое наблюдение, — парировала Ника. — Вдруг нападёт. Или опять начнёт излучать ледяную пассивную агрессию.       — Или… — Джинни медленно повернулась к подруге с хитрой ухмылкой. — …он просто ждёт, пока ты подойдёшь и спасёшь его от самого себя?       Ника театрально застонала и уткнулась лицом в ладони:       — Нет. Я уже подошла однажды. Я была великодушной, вежливой, тёплой, я практически блеснула эмпатией. В следующий раз — его очередь. Если он действительно так хочет поговорить, пусть берёт свою гордость, заворачивает в мантию и тащит сюда.       — Слушай, это даже звучит как план спасения, — хмыкнул Блейз. — «Операция: Гордость в мантию. По шагам: один — не быть засранцем. Два — подойти. Три — не облажаться».       — Четыре — не сдохнуть от нервного срыва, — добавила Джинни. — У всех свои трудности.       — Пять — взять с собой огневиски. Или хотя бы подушку, — Гермиона зевнула. — Он может долго думать перед тем как вымолвить «Привет».       — Он мне ничего не должен, — отрезала Ника. — Я ему тоже.       — Так и запишем: «Прекрасная и смертельно упрямая». — Блейз поднял бокал. — За здравие Малфоя. И за эмоциональное равновесие Николь. Милая, ты вляпалась.       — И за нашу с вами психику, — добавила Джинни, звеня своим бокалом. — Потому что смотреть на это со стороны — почти как читать роман.       — Ладно. — Ника встала, поправила платье и вскинула подбородок. — Я не пойду к нему. Но если он подойдёт — у меня уже есть речь.       — Надеюсь, она начинается с «Где, чёрт возьми, ты был всё это время?», — подмигнул Блейз.       — Нет, с «Ты мне должен сливочное», — отрезала она. — И да, с двойным ромом. Я заслужила.       Над столом прокатилась волна пьяного смеха.       — Ну вот и он, — сквозь зубы выдохнула Ника, будто увидела не человека, а наглядное пособие по плохим решениям. — С королевой драмы на буксире.       Драко появился у входа, как положено герою сомнительной репутации: молча, мрачно и в сопровождении Пэнси Паркинсон, которая сжимала его руку с выражением лица, будто держит палочку смерти. Её платье блестело, как праздничная ёлка в Большом зале в канун Рождества.       Ника не сказала больше ни слова — просто развернулась и ушла к бару. Туда, где можно было хотя бы делать вид, что пьёшь, а не захлёбываешься собственными мыслями.       Она стояла, опираясь на столешницу, медленно крутя бокал с огневиски. Алкоголь был горячий, как раздражение внутри. Мысли летали с бешеной скоростью.       Вариант первый: он делает вид, что ничего не произошло. Потому что так проще. Притвориться, что они не говорили. Что между ними не было этого странного, почти человеческого диалога.       Вариант второй: он не может. Просто не может подойти. Потому что боится. Или гордость гложет.       Третий: Паркинсон нацепила на него ошейник и ведёт по залу, как домашнюю змею.       Четвёртый: он вообще не знал, что она здесь.       Пятый: знал. И всё равно пришёл с Пэнси.       Шестой: знал. И пришёл с Пэнси, чтоб проверить, будет ли она смотреть на него так, как она сейчас смотрит.       — Ненавижу, когда у меня в голове больше вариантов, чем в барной карте, — проворчала Ника.       Пара растворилась в разноцветной толпе, и Николь хмуро уставилась в бокал. Из-за стойки на неё с искренним интересом поглядывал Терри Бут. Блондинка одним большим глотком влила в себя остатки огневиски и толкнула пустой бокал в сторону импровизированного бармена, оборачиваясь обратно к толпе. Глаза скользили по разношёрстным нарядам, пытаясь выцепить из толпы знакомый чёрный костюм.       Он сидел на низком диване в дальнем углу, откинувшись на спинку так, будто этот вечер — его собственный приём. Растянувшись вполоборота, одну ногу закинул на другую, а руки покоились на спинке, будто позади не было толпы, а перед ним не жизнь, а сцена. Он лениво переговаривался с кем-то из шестикурсников, едва поворачивая голову, с той ленцой, за которую хотелось и врезать, и поаплодировать. Изредка усмешка трогала губы, но глаза оставались непроницаемыми.       — Ты, конечно, не могла выбрать менее очевидного места, чтобы таращиться на него, — раздался рядом голос, который звучал, как наждачка по нервам.       Ника медленно повернулась. Паркинсон.       — А ты, конечно, не могла выбрать менее очевидный момент, чтобы закатить очередную истерику. Или ты правда пришла за клубничным коктейлем?       — Он с лаймом. — Пэнси театрально сделала глоток и облизала губы, всем видом показывая, что коктейль — это прикрытие, а вот ссора — основная цель визита.       — Подозреваю, что лайм тут ты, Пэнси. Зелёная, кислая и лезешь куда не просят.       — Ой, ты запомнила моё имя? Чудно. А то я начала волноваться, как ты тут без инструкций выживаешь. Ну, знаешь… где чья территория, кого трогать нельзя.       Пэнси стояла с бокалом лаймового коктейля, с выпяченной грудью и выставленным бедром. Театральность шла за ней шлейфом, как запах из парфюмерного кошмара.       — А теперь послушай меня очень внимательно… — Паркинсон шагнула ближе, резко, уже почти впритык. — Драко — не твоя лига. Он не для таких, как ты. Ты ему — как пузырьковый напиток после огневиски. Пенишься красиво, но быстро выдыхаешься.       — А ты — как утро после перепоя. Голова раскалывается, тошнит, и жалеешь, что вообще ввязался, — парировала Николь, не отступая ни на шаг.       — Он играет с тобой, ты понимаешь это? — прошипела Пэнси, приближаясь ещё на полшага. — Ты — его бунт против скуки. Ничего больше.       — А ты — его скука, против которой он и бунтует.       И вот тогда у Пэнси дрогнула рука. В коктейле задрожали кубики льда. Она сделала ещё шаг — почти в упор.       — Только попробуй ещё раз подойти к нему… — процедила она сквозь зубы.       Голоса стали громче. Кто-то из студентов обернулся. Музыка продолжала играть, но между двумя девушками в воздухе будто повисло заклинание. Осталось только выкрикнуть: «Ступефай!» — и кто-нибудь обязательно упал бы с барного стула.       — Пэнси, — холодно.       Его голос прорезал воздух как лезвие. Он даже не повысил тон, но в этом звуке была сила, от которой можно было замереть.       — Пэнс, ты серьёзно? — он смотрел на неё с тем выражением, которое было хуже любого проклятия: отстранённо, холодно и почти с брезгливостью. — У тебя вообще есть тормоза?       — Ты сейчас… — Паркинсон задохнулась от возмущения, глаза метались между ним и Николь. — Какого хрена здесь происходит?! Она же… она же…       — …не орет на других людей посреди вечеринки, — спокойно закончил Малфой. — И не устраивает сцен.       — Я устраиваю сцену?! — Пэнси всплеснула руками, театрально оглядывая толпу. — Какого хрена, Драко, ты её защищаешь?!       — А теперь посмотри, как ты ведёшь себя. — Он сделал шаг вперёд. — Громко, глупо, дёшево. Как будто ты больше не знаешь, чем взять.       Её лицо исказилось. Веки задрожали, губы побелели так, что даже дорогая красная помада не спасала ситуацию.       — Ты, мать твою, издеваешься?! — её голос сорвался на фальцет.       Он ничего не ответил. Просто смотрел.       Сжав кулаки, Паркинсон резко развернулась на каблуках и зацокала прочь, с видом оперной дивы, которую не оценили.       Ника молча смотрела на Драко. Он стоял с каменным лицом, словно внутренне отсчитывая секунды до следующего действия. Потом, не глядя на неё, развернулся и, не проронив ни слова, ушёл к боковой двери.       А она осталась стоять у бара — с пустым бокалом, пульсом в ушах и полным набором вопросов, на которые, похоже, никто сегодня не собирался отвечать.