Точка невозврата

      В комнате было прохладно, хотя за дверью чувствовался дух оглушающей вечеринки — запах перегретых тел и разлитого алкоголя, слишком громкий смех, в котором уже не осталось ничего настоящего. Там, за пределами этих стен, мир был наполнен пьяной музыкой и хриплыми голосами. Здесь же — только сигаретный дым и напряжение, натянутое как струна.       Драко стоял у окна, прислонившись плечом к деревянной раме. Он смотрел в темноту за стеклом — туда, где ничего не происходило. Просто чёрный квадрат и собственное отражение. Никаких лиц. Никаких пьяных разговоров — тишина была самой здравой компанией за весь вечер.       Он не знал, это вторая сигарета или уже третья. Потерял счёт ещё на полпути к этому окну. Затяжки были короткими, почти бессмысленными — он не искал вкуса, не хотел кайфа. Просто заполнял воздух вокруг себя дымом, делая его плотнее, тяжелее, таким, чтобы можно было дышать, не чувствуя чужих прикосновений или присутствия.       Пэнси снова устроила сцену.       Он мог бы удивиться, если бы это хоть немного отличалось от всех предыдущих — но нет. Всё по накатанному: визг, укор, театральность, слёзы, демонстративный выход. Превосходное шоу. Почти скучное.       Он сжал пальцами виски. Давление в черепе отдавалось тупым гудением, словно мысли перестали быть мыслями, а стали чем-то вязким, раздражённым и неоформленным. Всё внутри зудело. Не от слов — от самого факта происходящего. От того, как это повторяется. Снова. И снова. Как он сам, словно крыса в эксперименте, ходит по замкнутому кругу, только никто не обещает сыра в конце.       Когда началось всё это удушье? Он пытался вспомнить, но память предлагала только ощущения. Возможно, ещё на четвёртом курсе, когда Пэнси решила, что знает, чего он хочет. Или на пятом, когда он уже не спорил, потому что было лень. А теперь — просто невыносимо. Каждый её взгляд — как кандалы. Каждое слово — словно наждачкой по нервам.       Пэнси — это шум.       Всегда. Даже в тишине. Она умудрялась раздражать, даже когда молчала. Каждое её движение будто требовало внимания, реакции, аплодисментов. Она не умела быть просто рядом — ей нужно было пространство, чтобы размахивать руками, доказывать.       А Николь — тишина. Опасная, настораживающая, но до боли живая.       Она не стремилась казаться. Не выкручивалась в поисках правильной интонации, не пыталась выудить у собеседника эмоции — ей было достаточно знать, что ты рядом. И это бесило. Бесило до дрожи. Потому что рядом с ней хотелось быть настоящим — а он, чёрт побери, давно не знал, кто он без всей своей брони и масок.       Пэнси любила образ.       Николь смотрела сквозь него.       «На озере было спокойно», — пронеслось в голове.       Он до сих пор помнил, как стоял в тени и слышал, как она молчит рядом. Не слишком близко, чтобы тревожить, и не слишком далеко, чтобы исчезнуть. Просто рядом. Не тараторит, не ждёт от него «ну скажи уже что-нибудь, Драко», не суёт свои руки туда, где ему и без того душно.       Необычным было даже не то, что она говорила — а то, чего она не говорила. Ни одной попытки взять больше, чем он готов был дать.       Это было… новым.       Спокойствие, впитавшееся в кожу. Будто кто-то, пусть и ненадолго, нажал на паузу — выключил мир, заглушил все громкие звуки, дал вздохнуть.       И Драко уж точно не был готов к тому, что после этого стал невольно выискивать её в толпе. Привычным движением — глазами по плечам, по причёскам, по смазанным силуэтам. Искал и злился на себя, если не находил. Злился и… сгорал. От досады, от пустоты, от глупой надежды, что, может быть, она опять просто появится рядом.       Он сделал ещё одну затяжку, глядя как дым медленно поднимается вверх. Хотелось разбить окно. Или голову. Чью-нибудь, неважно чью. Свою — тоже подходило.       Щелчок за спиной резанул тишину, как заклинание, сорвавшееся с палочки. Дверь приоткрылась, впуская поток приглушённого гула — хриплый джаз, пьяный смех, звон бокалов, — и Блейза Забини, чья фигура казалась слишком тёмной для этого хаотичного света. Он выглядел хмурым, но эта хмурость была какой-то нарочитой, как маска, под которой пряталась его обычная насмешливая лёгкость. Его глаза скользнули по комнате, остановились на Драко, и уголок его губ дрогнул в привычной ироничной улыбке.       — Прячешься тут, будто только что заавадил кого-то в тёмном переулке, — пробурчал он, переступая порог с той хозяйской уверенностью, которая делала его одновременно раздражающим и притягательным.       Он встал рядом, засунув руки в карманы, и чуть наклонил голову, разглядывая Драко, как картину, в которой не хватало пары мазков.       — А между тем, там, — он кивнул в сторону двери, — на сцене абсурда разворачивается настоящий цирк. И главный клоун, представь себе, — Рон Уизли. Он уже не просто пьян, он в фазе «разоблачить всех, сжечь дотла и станцевать на пепле».       Драко повернул голову, и его взгляд встретился с глазами Блейза. Сигарета, зажатая между его пальцами, тлела, и дым поднимался ленивыми спиралями, растворяясь в полумраке. Он не ответил сразу — только бровь чуть приподнялась, но этого было достаточно, чтобы Блейз понял: он слушает.       — Что ты несёшь? — голос Драко был низким, с лёгкой хрипотцой от сигарет.       Блейз фыркнул, и его улыбка стала шире, но в ней было что-то острое, почти сочувствующее. Он сделал шаг ближе, понизив голос, будто делился секретом, который мог разрушить весь этот проклятый вечер.       — Прямым текстом, раз ты такой тугодум, — начал он, выдерживая театральную паузу. — Рон Уизли стоит посреди Выручай-комнаты, красный, шатается, машет руками, как ветряная мельница, и орёт на весь зал, что ты, цитирую, «трахаешь Николь Майер». Его слова, не мои. Видимо, твоя недавняя вспышка рыцарства произвела на него неизгладимое впечатление. Теперь он уверен, что ты не просто её спаситель, а… ну, знаешь, — Блейз многозначительно приподнял бровь, — коварный слизеринский искуситель, который заманивает невинных гриффиндорок в свои сети.       Драко замер. Его пальцы, державшие сигарету, сжались так, что она чуть не сломалась, а дым, казалось, застыл в воздухе от напряжения. Его лицо оставалось неподвижным, но глаза — серые, как грозовые тучи, — выдали всё: бурю, что разрасталась внутри, ярость, смешанную с чем-то ещё, с чем-то, что он не хотел называть. Он коротко выругался сквозь зубы.       — Серьёзно?       — На полном серьёзе, — кивнул Блейз, и его улыбка стала почти сочувствующей. — Он влил в себя столько сливочного пива с ромом, что мог бы утопить гиппогрифа.       Драко сжал челюсти, и его пальцы с такой силой вдавили сигарету в подоконник, что дерево скрипнуло. Он даже не потрудился найти пепельницу — просто раздавил окурок, будто это была его собственная слабость.       — И что делает Майер?       Его голос был почти спокойным, но в нём дрожала нота, которую он не смог спрятать — тревога, смешанная с чем-то, что Блейз мог бы назвать страхом, если бы не знал его так хорошо.       — Стоит. Молчит. У неё, вообще-то, классное лицо в такие моменты — ледяное такое. Я бы испугался. Но рыжий пока на адреналине.       — Чёрт.       Он развернулся к двери, и его движения были резкими, почти механическими, как у человека, который знает, что должен что-то сделать, но ещё не решил, что именно.       — Ты куда?       — Догадайся.       — Только не начинай драку, ладно? — Блейз шагнул за ним, но остановился у порога. — Уизли и так уже на грани. А если ты вмажешь ему, это будет… ну, знаешь, слишком предсказуемо.       — Я не начну, — голос был почти спокойным. Почти.       Малфой толкнул дверь и исчез в гудящем хаосе вечеринки, оставив Блейза одного. Тот покачал головой, пробормотав что-то вроде «ну и идиот», но уголки его губ всё-таки дрогнули в лёгкой улыбке. Он знал, что этот вечер только начинается.

***

      Выручай-комната гудела, как улей, пропитанный огневиски и пьяной злостью. Свет факелов дрожал на стенах, отбрасывая длинные тени. Ника всё также стояла у барной стойки, сжимая бокал так, будто он был её единственным якорем в этом хаосе. Но якорь был хрупким — стекло грозило треснуть под её пальцами, как и самообладание. Она чувствовала взгляды — любопытные, осуждающие, жадные до сплетен, — и каждый из них был как игла, вонзающаяся в кожу.       Её платье, тёмно-синее, с вырезом, который Джинни назвала «дерзким», теперь казалось ошибкой. Оно делало её слишком заметной, слишком уязвимой. Она хотела раствориться в толпе, стать невидимкой, но вместо этого чувствовала себя мишенью. Пэнси Паркинсон с её ядовитой улыбкой уже успела пройти мимо, бросив что-то про «гриффиндорских выскочек», и Ника знала — это только начало. Вечеринка была минным полем, а она, кажется, уже наступила на одну из них.       Рон был пьян. Тот самый уровень, когда правда лезет изо рта без всякого фильтра, как яд из проткнутой змеи. Он едва стоял на ногах, опираясь на край ближайшего дивана, его тело немного покачивалось, словно его вес уже не поддавался контролю. Голос был резким и громким. Он пробивался сквозь звуки музыки, затмевал даже хриплый бит, накрывая всё пространство вокруг.       Гермиона стояла рядом, схватив его за локоть, с тревогой в глазах. Она держала его, как бы не позволяя ему упасть, но в её взгляде было что-то большее — она опасалась, что вот-вот он произнесёт что-то, за что потом ей, возможно, придётся извиняться и оправдываться целую вечность. Джинни, стоявшая чуть дальше, не скрывала раздражения. Она выглядела так, будто уже начала продумывать траекторию удара по его затылку.       Николь почувствовала, как её сердце сжалось. Её тело напряглось. Взгляд скользил по каждому движению, по каждой эмоции, которая проскальзывала в этой сцене. Боль в груди росла, как волна, которая не могла остановиться. Это было не просто оскорбление. Это было что-то большее. И с каждым словом Рона, с каждым глухим ударом в её самоуважение, она всё больше чувствовала, как сгорает.       Толпа стекалась к бару, выстраивая импровизированную сцену — в центре которой Рон, выплёвывающий грязные обвинения, и Николь, покорно принимающая удары. Не хватало только двух лучей софитов, направленных на их головы. Тогда можно было бы подумать, что это всё идеально отрепетированная миниатюра.       — Малфой! — его голос был как раскат грома, заглушающий музыку. — Ты думаешь, я не вижу?! Думаешь, мы все слепые?! Ты с ней спишь, да?! С этой… с этой твоей гриффиндорской шлюхой!       Толпа ахнула, и воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. Ника почувствовала, как её сердце остановилось, как кровь отлила от лица, оставляя только холод. Она не позволила ни одной мышце на лице дрогнуть, лишь плотнее стиснула пальцы вокруг бокала, инстинктивно выпрямляя спину.       Гермиона схватила Рона за локоть, её лицо было белым, как полотно, а голос дрожал от паники.       — Рон, хватит! — шипела Грейнджер, пытаясь оттащить его. — Ты несёшь чушь! Прекрати!       Но Рон вырвался, толкнув её с такой силой, что сам чуть не повалился. Грейнджер попятилась и, запнувшись о подол платья, упала прямо в руки какому-то пуффендуйцу в толпе. Джинни, стоявшая рядом, сжала кулаки, но она не двинулась — не успела. Потому что Драко уже шагнул вперёд, и толпа расступилась перед ним, пропуская на сцену нового героя.       — Уизли, — его голос был холодным, как лёд. — Ты так напился, что забыл, как держать язык за зубами? Или это твоя новая стратегия — орать, пока кто-нибудь не заткнёт тебя силой?       Рон повернулся к нему, и его лицо исказилось от ярости. Он швырнул бокал на пол, и осколки брызнули в разные стороны. Ледяные кубики заскользили по глянцевому паркету, упираясь в начищенные туфли Драко. Слизеринец с заметным отвращением пнул их прочь от себя.       — Ой, да закрой рот, Малфой! — рявкнул рыжий, подходя ближе. — Я знаю, что ты с ней делаешь! Ты её трахаешь, да?! Иначе какого хрена ты вечно крутишься вокруг неё, пялишься, ходишь за ней как…       — Как кто? — перебил Драко, и его голос стал опасно тихим.       Рон шагнул ещё ближе, и теперь они стояли почти вплотную, разделённые только напряжением, что искрило в воздухе, как заклинание. Толпа затаила дыхание, и даже музыка, кажется, стала тише, уступая место этому поединку.       — Ты — Пожиратель, Малфой! — проревел Рон, и его голос дрожал от злобы. — Ты используешь её, как использовал всех! Ты…       — Хватит! — голос Гермионы был резким, но она не успела договорить. Рон повернулся к Нике, и его взгляд был полон пьяной ненависти.       — А ты, Ника! — рявкнул он, тыча в неё пальцем. — Ты просто шлюха, которая прыгает в постель к этому ублюдку! Ты хоть понимаешь, кто он?!       Николь хотела возразить, крикнуть, ударить, но её голос утонул в пустоте, что разверзлась внутри. Она стояла, замерев, и чувствовала, как взгляды толпы жгут её кожу, как шёпот разрывают тишину, как весь мир, кажется, рушится под тяжестью этих слов.       Драко сжал кулаки, его лицо побледнело и теперь больше походило на мрамор. Кровь кипела в жилах, сердце билось быстрее с каждым тактом, а в груди словно сжималась раскалённая пружина, готовая сорваться непростительным с палочки. Он шагнул к Рону, и его голос, когда он заговорил, был как яд — медленный, смертельный, проникающий в каждую клетку. Он хотел защитить её, но не знал как, и этот страх толкнул его к словам, которых он не хотел говорить.       — Знал бы ты, Уизли, как хочется вмазать тебе, — прошипел он, скривившись в отвращении. — Просто из спортивного интереса. Проверить, что случится, если ударить что-то настолько пустое. Но знаешь, что? Ты не стоишь того. И она… — он повернулся к Нике, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём мелькнуло что-то ещё — что-то, что он не успел спрятать. — Может вашей маленькой гриффиндорке просто нравится быть в центре грязных сплетен? Она не стоит того, чтобы я тратил на неё хоть секунду. Я не настолько отчаялся, чтобы… опуститься до этого.       Толпа ахнула, и тишина, что последовала, была оглушительной, как взрыв. Ника почувствовала, как её сердце остановилось, как кровь застыла в венах. Его слова были не просто ударом — они были предательством, ножом, вонзённым в спину, в то место, где она, глупая, позволила себе поверить, что он может быть другим. Она смотрела на него, и её глаза горели от ненависти, что вспыхнула в груди, как лесной пожар.       Она не думала. Не планировала. Её рука сама поднялась, и звук пощёчины разорвал тишину, как выстрел. Ладонь горела, но эта боль была ничем по сравнению с той, что разрывала её изнутри. Драко не двинулся. Только щека покраснела, а глаза — серые, холодные, как лёд — смотрели на неё, и в них была буря.       Рука Николь всё ещё была на весу. Её лицо не дрожало. Глаза не блестели. Она смотрела на него прямо — ни страха, ни злости, только абсолютная, пронзающая боль.       — Знаешь, — тихо сказала Николь. — Я бы предпочла, чтобы ты просто промолчал.

***

      Николь не помнила, как оказалась у лестницы. Всё случилось будто в забытьи — словно она была не собой, а кем-то посторонним, наблюдающим за происходящим со стороны. Тело двигалось на автопилоте, без воли, без направления. Ноги казались ватными, неощутимыми, будто её оторвали от земли и уронили обратно, но не туда, где она жила раньше, — в какую-то искажённую, тревожную копию реальности.       В голове стояла глухая пустота. Там не было мыслей — только звук. Угрожающе громкий, пульсирующий. Сердце колотилось так отчаянно, что казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри. Каждый удар отдавался в горле и висках, будто кто-то изнутри бил в барабаны. Дышать становилось всё труднее, как будто воздух вокруг стал вязким, тяжёлым, и каждый вдох стал усилием на грани физического истощения.       Коридоры были пустыми, безмолвными, как вымерший мир. Лишь свет факелов — неуютный, тревожный — бросал на стены длинные пляшущие тени, и эти тени тянулись за ней, будто хотели что-то отобрать. Отголоски её шагов отражались от каменных стен гулким эхом, слишком громким для этой тишины.       Мир вокруг плыл. Стены дрожали на границе зрения, пол терял чёткие очертания, потолок нависал всё ниже, давил. Всё вокруг казалось зыбким, неправильным, как кошмар, в котором ты понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться.       Сознание с трудом удерживало связь с реальностью. В ушах стоял монотонный звон, режущий, как металлический скрежет по стеклу. Мысли путались, цеплялись друг за друга, и ни одну из них невозможно было схватить до конца. Губы дрожали, как от холода, хотя её бросало в жар. Она пыталась сжать их, взять себя в руки, остановиться — но не могла. Казалось, тело не принадлежит ей больше. Её больше нет — есть только этот безликий, чужой сгусток боли.       Николь чувствовала себя полной дурой. Нет — хуже. Жалкой. Униженной. Ничтожной.       Она бежала по коридору, но бежала не просто прочь — а от самой себя. От того, что чувствовала. От того, что сломалось. Где-то в груди, глубоко, там, где только-только что-то начало строиться — по кирпичику, из веры, из надежды, из робкой уверенности, что она наконец-то может довериться.       И всё это теперь рушилось. Внутри неё оседало что-то важное — тихо, почти благоговейно, как будто обрушивался храм. Тот храм, что она построила из крошечной веры в человека. В шанс. В честность. В то, что за масками и ядом всё ещё может быть свет. Она чувствовала себя ограбленной. Не просто преданной, не просто раненой — обнажённой до самого основания. Как будто из неё вырвали ту самую частичку, что ещё позволяла надеяться.       Что-то в ней оборвалось. Ниточка — тонкая, почти невесомая, что держала целый мир. Та, что соединяла доверие с надеждой.       Она почти влетела в Мари.       — Ты с ума сошла?! — вспыхнула старшая, перехватив её за плечи. — Где ты была?! Полураздетая, пьяная, среди ночи одна шляешься по замку?!       — О, началось. — Николь вырвалась из хватки и отступила. — Моя личная авроратская система оповещения. Спасибо, что решила проверить, жива ли я.       — Не смей со мной так говорить.       — А ты не смей делать вид, что тебе не плевать! — Николь резко вздохнула, как будто боролась с комом в горле.       — Да что на тебя вообще нашло? — Мари снова протянула руку вперёд, пытаясь ухватить Николь за плечо. — Эй, мышонок, что случилось?       Внутри словно сгорел какой-то предохранитель.       — Не строй из себя сейчас старшую сестру! — выкрикнула Ника, голос сорвался.       Мари никогда не было рядом. Не по-настоящему. Не тогда, когда Николь нуждалась в ней так, как тонущий — в воздухе. Её не было, когда шрамы были свежими, когда ночь превращалась в пытку, а одиночество — в глухой звон в висках. Николь слишком рано пришлось научиться справляться со всем одной. Без опоры, без поддержки, без возможности вслух назвать то, что разъедало изнутри.       Она не просто выросла — она выжила. И в этом выживании научилась защищаться: выстраивать внутри невидимые стены, крепкие щиты окклюменции. Эти стены не давали боли разливаться по сознанию, не позволяли чувствам брать верх. Они превращали переживания в призраков — мутных, далёких, отстранённых. Но эти щиты не возникли сами по себе. Они были выкованы из долгих, бесконечных часов одиночества, из тишины библиотек, где Ника искала не знания, а спасение.       После смерти Рины мир стал для неё как разбитое зеркало — острые края, холодные отражения, пустота там, где когда-то было тепло. Она не могла позволить себе утонуть в этой боли, и потому она бежала — не ногами, а разумом. Дни напролёт Ника проводила в библиотеке, окружённая запахом старого пергамента и пыли, где книги становились её убежищем, её бронёй. Блондинка хваталась за всё, что попадалось под руку: от трактатов по зельеварению до хроник магических войн, лишь бы заполнить тишину, что звенела в голове, как похоронный колокол.       Однажды её пальцы наткнулись на потрёпанную книгу в чёрном переплёте, спрятанную в дальнем углу. «Легилименция и окклюменция: искусство покорения разума» — гласила выцветшая надпись. Ника замерла, чувствуя, как её сердце сжалось, будто кто-то шепнул ей ответ на вопрос, который она ещё не успела задать. Она открыла книгу, и с первых строк поняла: это было то, что ей нужно. Не просто магия, не просто заклинания, а способ взять свою боль, свои воспоминания, свою слабость и запереть их так глубоко, чтобы они никогда не нашли её снова.       Два года — два долгих, изматывающих года, — Ника посвятила этому искусству. Она читала до рези в глазах, пока буквы не начинали плыть, а слова не сливались в бесконечный поток. Она тренировалась окклюменции в одиночестве, в своей комнате, где только стены были свидетелями её попыток. Она практиковала легилименцию на жителях ближайшей деревни, когда удавалось ускользнуть из родового поместья. Кто-то бы наверняка осудил её за подобные методы. Но этот зыбкий шанс на нормальную жизнь без боли и страха каждый раз толкал её к предосудительным действиям.       Легилименция учила её видеть — не глазами, а разумом, проникать в чужие мысли, как вор, крадущий чужие тайны. Но окклюменция… окклюменция была её спасением. Она училась выстраивать стены — не из камня, а из воли, из холодной, непреклонной решимости. Она представляла их как чёрный обсидиан, гладкий и непроницаемый, за которым прятались её воспоминания о Рине, её слёзы, её страх быть брошенной.       Николь всегда думала, что приняла себя. Всю — со шрамами, с гневом, с тишиной внутри. Ей казалось, что она научилась жить с этой болью. Но на самом деле она просто обходила стороной эти старательно выстроенные стены. Не заглядывала за них. Не трогала. Как будто, если не прикасаться — всё само исчезнет.       Но сейчас — один из этих монолитов дрогнул.       Трещина пошла по внутреннему барьеру, словно по стеклу, слишком долго державшему натиск. Иллюзии — мягкие, усыпляющие, обволакивающие — начали рваться, и за ними открылись искажённые, уродливые образы. Те, что она так старательно прикрывала красивыми объяснениями, ложным спокойствием, привычным самообманом.       Её сознание будто прорвало. Поток чувств хлынул внутрь, шумный, неровный, захлёстывающий — почти как наводнение, которое невозможно остановить. Вспоминались забытые взгляды, упущенные моменты, невыносимые ночи и долгие дни, в которых она была одна. Всегда одна на один с болью, страхом и злостью.       Обида ослепила. Стала занавесом, отделившим её от реальности. Стёрла грани между тем, что она чувствует, и тем, что говорит. И теперь все эти слова — острые, резкие, вырвавшиеся, как плеть — не были частью рационального диалога. Это была слепая атака. Последняя попытка не развалиться на куски.       — Где ты, чёрт побери, была, когда мне по-настоящему была нужна старшая сестра?!       Николь кричала, и в её голосе был не просто гнев — в нём билась боль, запоздалая, горькая, неотпущенная.       — На учебе? На тренировках? В Аврорате? Или, может, опять неслась на очередной слёт Пожирателей, рискуя своей жизнью, как будто это оправдание?!       Каждое слово будто взрывалось, вырываясь из горла, как горячий пар из перегретого котла. Без фильтра, без сдержанности, с той злостью, что годами копилась в тёмных закоулках души, там, куда она боялась заглянуть даже сама. Это не были просто обвинения — это был вопль той девочки, что слишком рано повзрослела.       — Где ты была, когда умерла мама?! — голос срывался, захлёбывался воздухом. — Когда Рина лежала без сил, вся в поту, хрипела от боли, а я сидела рядом, вытирала ей лоб и врала ей, чёрт возьми, врала, что всё будет хорошо?! Где ты была тогда, а?! Когда я держала её за руку и чувствовала, как она остывает… как из неё уходит жизнь…       Мари вздрогнула, как от удара, и шагнула назад. Её голос прозвучал хрипло, глухо, неузнаваемо:       — Прекрати…       — Почему?! — Николь подалась вперёд, словно наносила удар не словами, а телом. — Страшно? Больно? Неудобно вписывается в твою безупречную картину мира? Извини, что рушу твою хрустальную реальность, в которой ты жила, пока всё катилось в ад, а я тащила на себе всё это дерьмо одна!       Она отступила на шаг, глаза горели, щёки пылали, а губы дрожали — от усталости, от злости, от накатившей лавиной безысходности.       — Гори в аду, — прошептала блондинка. — Ты заслужила…       Ещё чуть-чуть и она бы сорвалась, заплакала, зашлась в истерике, но Николь стиснула зубы и сделала единственное, что могла — развернулась и ушла.       Резко. Почти бегом. Не потому что спешила, а потому что больше не могла стоять на месте. Не могла выдержать. Не могла позволить себе сломаться прямо здесь, под этим взглядом.       Она ненавидела сестру — за то, что та не была рядом, когда мир рушился. Ненавидела себя — за то, что всё ещё хотела её любви, её тепла, её «всё будет хорошо», когда «всё хорошо» уже просто не могло быть. И больше всего она ненавидела этот коридор, этот замок, этот мир, где всё, что она делала, заканчивалось болью.       А Мари осталась. Одинокая тень в пустом коридоре. С дрожью в руках, с тяжёлым дыханием, с чем-то невыносимо пустым внутри. Словно земля под ногами исчезла, и она падала — медленно, мучительно, без возможности зацепиться за хоть что-то.       В горле першило, губы пересохли, на языке — металлический привкус вины. А в глазах — слёзы. Горькие, жгучие, неудержимые. Они текли по щекам, оставляя солёные дорожки, и каждая слеза была как признание. Мари припала к стене, прижимая раскрытую ладонь к дрожащим губам.       «Я не справилась, я тебя потеряла, я всё разрушила…»       Коридор молчал. Факелы потрескивали, отбрасывая дрожащие тени, и в этом молчании Мари слышала только одно — звук своего собственного падения.