Точка невозврата

      Прошло три дня, наполненных холодным молчанием. Три бессмысленных, вытянутых, нелепо нормальных дня. Ровно семьдесят два часа, за которые можно было бы — теоретически — успокоиться, остыть и закрыть тему.       Но Николь Майер не была теоретически способным существом.       За это время гриффиндорка успела перепроверить расписание, убедиться, что у неё не крыша едет, а просто нервы, и официально признать: ожидание действует на неё хуже, чем недосып и двойная доза кофе.       Девушка гневно ковыряла омлет в тарелке, пытаясь сосредоточиться на разговоре друзей, но смысл диалога постоянно ускользал. Когда отчаяние от невозможности собраться достигло своего апогея, блондинка нервно бросила приборы на стол и упёрлась ладонями в глаза, пытаясь взять мысли под контроль.       Гермиона поджала губы и перевела взгляд на Джинии. Младшая Уизли помотала головой из стороны в сторону и покачала рукой, останавливая Грейнджер от очередной попытки заговорить с Николь. Рыжеволосая девушка легонько качнула головой назад — в сторону слизеринского стола — и снова вернулась к своему завтраку, вливаясь в разговор Гарри и Рона.       Николь глубоко вдохнула, задержала на пару секунд дыхание, и шумно выдохнула сквозь зубы. Нервное напряжение потихоньку отступило, и девушка подняла уставшие воспалённые глаза. Майер не спала вторую ночь подряд, из раза в раз прокручивая в голове их встречу с Драко, в попытке разобрать каждую незначительную деталь, каждый миг.       Девушка пробежалась глазами по сосредоточенным лицам друзей, которые, как ей казалось, были довольно сильно увлечены своими разговорами, чтобы не обращать на неё никакого внимания. От этого стало немного легче. Она подставила раскрытую ладонь под подборок и уставилась в противоположный угол Большого зала, вновь подхватывая вилку со стола.       Он сидел к ней спиной и лениво перекидывался фразами со своей неизменной свитой — Забини, Нотт, Крэб, Гойл и Пэнси Паркинсон. Вся змеиная компания впервые за долгое время присутствовала на завтраке в полном составе и что-то активно обсуждала. Его движения были расслаблены, в голосе слышалась леность — ровно та, с которой он привык игнорировать весь мир.       Николь беззвучно вздохнула, снова ткнула вилкой в омлет и направила маленький кусочек к своим губам, не сводя глаз с платинового затылка. Будто почувствовав на своей макушке чужой обжигающий взгляд, блондин повёл головой чуть вбок, левой рукой поправил манжету, лениво обвёл зал глазами. Их взгляды ненадолго зацепились друг за друга, и его губы скривила привычная ухмылка. Он почти сразу отвернулся.       Вилка выпала из рук.       Громко.       Слишком громко.       Разговор за столом прервался. Гермиона вскинула брови. Джинни перестала жевать. Даже Лаванда повернула свою голову на звук и притихла.       — Всё нормально, — чуть громче, чем нужно, сказала Николь. И слишком бодро. Она резко поднялась. — Я просто… не голодна. И мне нужно пройтись. Свежий воздух, всё такое. А то усну здесь и стану местной достопримечательностью.       — С омлетом вместо подушки, — пробормотала Джинни, прикрыв рот рукой. — Искусство страданий. Современный экспрессионизм.       Николь усмехнулась, но уже на ходу.       Выскользнула из-за стола и поспешила к выходу из Большого зала. Плечи были напряжены, будто она ожидала удара. Сердце билось где-то в глотке, а лицо пылало, как будто она только что прочла вслух свой личный дневник на всеобщем собрании факультета.       Ника пересекла вестибюль и выскользнула в прохладу внутреннего двора. Утренний туман ещё не до конца рассеялся, ложился вуалью на траву и цеплялся за подол мантии. Девушка остановилась у каменной колонны, обняв себя руками и вдыхая влажный воздух, стараясь унять бешено колотящееся сердце.       — Ну?       Голос прозвучал совсем близко. Лёгкий, но с вкраплением стального «я всё равно узнаю».       Николь вздрогнула.       — Мерлин, Уизли, ты могла бы не красться так? Даже привидения в замке иногда звякают цепями, чтобы не напугать никого своим внезапным появлением.       Джинни, скрестив руки на груди, приподняла бровь.       — А ты могла бы не устраивать трагедии за завтраком. Ты вообще видела своё лицо?       — Просто… не хотелось есть, — отмахнулась она. — Устала.       — И поэтому роняешь вилки и смотришь на Малфоя, как если бы пыталась телепатически вызвать у него хоть каплю совести?       — Что? — Ника обернулась и натянула самую безразличную из всех масок, что имелись в её коллекции. — Я просто… думала о погоде.       — О, ну конечно, — фыркнула Джинни. — Затылок Малфоя — лучшее место для изучения метеопрогнозов.       Ника закатила глаза, но не ответила. Вместо этого уставилась на лужайку, где сова пыталась утащить слишком большую для неё булку.       — Ника.       Это было не имя — это был упрёк, обёрнутый в заботу. Как если бы Джинни с самого начала знала: за этим разговором прячется больше, чем хочется признавать. Больше, чем удобно вытаскивать наружу. Она стояла прямо напротив, скрестив руки на груди, её взгляд — внимательный, тёплый, упрямый — пробирался внутрь, не спрашивая разрешения.       Ветер поднимал вьющиеся пряди с плеч, играя с ними. И в этой спокойной, почти сценической неподвижности Николь вдруг захотелось сделать что-то абсолютно иррациональное. Взять и вывернуть свою душу наизнанку. Расстелить перед Джинни Уизли всё своё смятение, боль, неуверенность. Пусть смотрит. Пусть перебирает пальцами, пусть разбирается, если сможет. Может быть, тогда, в чужих руках, всё это наконец обретёт форму. Структуру. Смысл.       Потому что у неё самой не получалось.       Николь чувствовала себя здесь чужой. Как человек, внезапно оказавшийся в спектакле, где все давно выучили свои роли, а ей забыли выдать сценарий. Она знала слишком мало — о Хогвартсе, о здешних правилах, о молчаливых кодах, по которым жили ученики. И, главное, о нём. О Драко Малфое.       И о том, как следует с ним себя вести.       Она до сих пор была уверена, что Забини преувеличивал. Что его слова — про опасность, про предостережения — это всего лишь гипербола, вызванная заботой или чем-то ещё, менее очевидным. Возможно, Блейз просто хотел обезопасить её, удержать от лишнего. Возможно, он действительно знал Драко лучше, чем все остальные. Но Николь… она не могла не вспоминать тот вечер у озера.       Малфой казался ей — странно, почти болезненно — обычным. Без надменной маски, без демонстративной холодности. Он говорил мало, смотрел как будто в сторону, но был там, рядом, настоящий. И в этом был парадокс. В нём чувствовалась боль, скрытая под миллионом слоёв, и уязвимость, с которой он, кажется, сам не знал, что делать.       Он не был героем. Не был спасителем. Не был даже безопасным. Но он был… похож на неё. Слишком похож.       И, может быть, именно в этом и крылась главная опасность.       — Мы поговорили, — наконец выдохнула Ника. — У озера. Несколько дней назад.       — Поговорили? — Джинни приподняла бровь. — Вот так просто?       — Почти, — хмыкнула Николь. — Было… странно. Он не язвил. Не прятался за сарказмом. Просто… слушал.       — И ты решила, что теперь под этой кучей сноба и самодовольства скрывается бедный непонятый принц?       — Я ничего не решала! — резко ответила Ника.       Повисла тишина. Майер опустила глаза.       — Просто… будь осторожна, — продолжила Джинни уже тише. — Малфой — это не просто сложно. Он может быть жестоким. Я знаю, я это видела.       Ника кивнула. Медленно. Словно эти слова были не новыми, но сейчас врезались глубже обычного.       Жестоким. Николь тоже была жестокой.       — Я не глупая.       — Знаю. Но ты — добрая. И ты всё ещё хочешь верить, что внутри даже самого ужасного человека можно найти что-то живое.       — А вдруг можно?       — Вдруг. Но если полезешь туда с голыми руками — обожжёшься.       Джинни вздохнула, подошла ближе и ткнула Нику локтем в бок. Для младшей Уизли было слишком очевидно, что Николь не остановят никакие предостережения. Слишком упрямая. Настоящая гриффиндорка.       Как бы блондинка не прятала свои эмоции, что бы ни говорила, убеждая друзей, что с ней всё в порядке, Джиневра, обладая выдающейся эмпатией, всегда тонко чувствовала её настроение. Может, Нике бы и удалось провести Гермиону или Гарри своими полуулыбками и нервными смешками, но точно не её.       — Если он всё-таки не полный идиот, он сам к тебе придёт. А если придёт — ты знаешь, что делать.       Джинни не хотела разрушать хрупкое доверие, установившееся между ними, поэтому приняла решение поддерживать Николь во что бы та ни вляпалась.       — Ударить? — Николь грустно усмехнулась.       — Смотря, в каком он будет настроении.       Джинерва тепло улыбнулась, обнимая подругу и укладывая свой подбородок на её плечо.       — А если он всё-таки полный идиот?       — Тогда мы с Герми, разумеется по твоему требованию, скинем его с Астрономической башни. Для профилактики. И ведро колдовской перхоти ему в след — бесплатно.       Джинни бодро подхватила Николь под локоть, увлекая за собой, и весело добавила:       — Расскажи мне всё в мельчайших подробностях. Я хочу знать, на что я подписалась.

***

      Коридор был на удивление тихим — насколько вообще может быть тихо, когда в нём толпится несколько десятков старшекурсников, уставших от расписания, людей и жизни в целом. Кто-то зевал в кулак, кто-то листал пергаменты, кто-то просто сидел, опустив голову на колени — вялое утро в полуживом Хогвартсе.       Ника стояла чуть поодаль от своей компании, прислонившись плечом к прохладной стене. Камень был шероховатый, чуть влажный. Она притворялась, будто просто ждёт. Будто не считает каждый вдох. Будто не смотрит краем глаза через весь коридор.       Но там, конечно же, был он.       В своей фирменной позе «вальяжная надменность», которая стала уже его визитной карточкой. Руки сложены на груди, спина расслаблена, словно выточенная из камня, твёрдо прижата к стене, одно колено чуть выдвинуто вперёд, будто он готов сойти с места в любой момент, не прилагая для этого особых усилий. Ему что-то говорил Забини, тот кивал с ухмылкой, но взглядом скользил по коридору — рассеянно, поверх людей, будто в поисках чего-то, чего он, возможно, даже не осознавал.       И раз за разом — будто случайно — задерживался на ней.       У Ники пересохло в горле. Она заставила себя вдохнуть. Потом выдохнуть. Потом — сделать вид, что её совершенно не интересует, что он делает, говорит, как смотрит, дышит.       Потому что если начать это анализировать — всё. Капкан. И он захлопнется с таким грохотом, что не будет пути назад.       Он вдруг засмеялся. Коротко. Как будто Забини сказал что-то действительно смешное — но уголки его губ остались практически неподвижны. Глаза снова метнулись к ней.       И тут — мысль. Взрывная. Безумная. Опасная.       «А если… попробовать?»       Знакомое покалывание — не на коже, в самом воздухе. Он словно сгустился, стал плотнее, натянутей, как ткань перед разрывом. Будто чьё-то внимание обрело физический вес, придавило плечи. Где-то за глазами прошёл лёгкий толчок — узнаваемый, тревожный. Легилименция. Та самая, с которой она выживала, как с непрошеным соседом: всегда рядом, всегда в тени. Опасная. Притягательная. Как нож под подушкой — холодный, пугающий, но дающий ощущение контроля.       Николь едва заметно потянулась внутренним вниманием — осторожно, как если бы протягивала руку сквозь темноту. Кончиками ментальных пальцев она почти коснулась поверхности чужого сознания. Тонкая, зыбкая грань — мутная стена, пульсирующая глухо, как вода в глубине. Один дюйм. Не больше. Ещё немного — и…       Резкое движение. Малфой вскинул глаза. И посмотрел прямо на неё. Усмешка на губах. Легкий кивок Забини. Безразличие, как маска на спектакле, где её даже нет в зале.       Мир словно сжался. Воздух схлопнулся в груди.       «Ты с ума сошла!»       Мысль прозвучала слишком резко, как окрик. Она тут же выпрямилась, будто кто-то плеснул в лицо ледяной водой. Щёки вспыхнули, горло пересохло.       «Нет! Нет-нет-нет! Это перебор!»       Она отвернулась почти испуганно, словно могла скрыться от собственной импульсивности.       Она не хотела этого. Не хотела быть таким человеком — тем, кто влезает в чужую голову, потому что не в состоянии разобраться со своей. Кто ищет ответы не в словах, а в обнажённом, беззащитном сознании другого.       Или всё-таки хотела?       Эта мысль осела где-то внутри, тяжёлая, как дождь, нависший над горизонтом. Не давала покоя. Не отпускала. Ведь если бы она действительно не хотела — разве бы потянулась?       — Всё в порядке? — раздался совсем рядом голос. Джинни стояла почти вплотную, прищурившись, внимательно изучая её лицо. — Ты смотришь на него так, будто хочешь сжечь дотла.       — Возможно, — буркнула Ника, поспешно опуская взгляд. Глаза упрямо отказывались фокусироваться. Туфли, плитка, пыль под плинтусом — всё что угодно, только не он.       — Хм… — Джинни склонила голову, уголки губ изогнулись. — А я-то думала, ты из тех девушек, которые умеют держать себя в руках.       — До встречи с Малфоем я была, — Николь вздохнула. — Верни меня в ту версию себя — я заплачу, честно.       — Ага, конечно, — Джинни фыркнула. — Только не забудь, что та версия тебя спокойно жила на автопилоте, восхищалась хрустящей корочкой на омлете и радовалась, если день прошёл без эксцессов.       Ника криво усмехнулась. Хотелось бы посмеяться по-настоящему, но не вышло. В груди что-то продолжало тлеть — медленно, сухо, как старый пергамент, приложенный к языкам пламени. Горит не сразу. Но когда вспыхнет — сожжёт всё к чертям.       — Если ты сейчас скажешь, что тебе всё равно, — тихо, почти без выражения бросила Джинни, глядя в сторону, — я официально начну тебя бить. Без шуток.       — Тогда я скажу… — Ника выдохнула сквозь зубы. — Что сойду с ума к концу этой недели. И, возможно, сожгу этот коридор к чёртовой матери, если он ещё раз посмотрит на меня так. Я ни черта не понимаю, Джинни! Ни-чер-та!       Голос сорвался. Слишком резко. Слишком искренне.       — Вот, — кивнула Джинни, и на её лице мелькнула тень облегчения. — Звучит больше как ты. Добро пожаловать в клуб нестабильных.       — Спасибо, — Ника скривилась. — Подавать заявление на имя Поттера?       — Само собой. Вопрос первый: «Планируете ли вы когда-нибудь стать разумной и уравновешенной личностью?»       — Ни-ког-да, — хмыкнула Ника. И тут же прикусила губу.       Потому что смех вышел не тем, каким должен был. Дрожащим. Неровным. Будто внутри что-то задрожало в ответ.       И правда — там уже трещало. Не от боли. От избытка. От всего, что скапливалось, давило изнутри, стучало по рёбрам, рвалось наружу, но не находило формы. От того, что нельзя назвать. От чувств, которые ни к чему не прикрепить. Которые не укладываются в объяснения.       И это пугало куда сильнее, чем любой Малфой.

***

      Он старался не смотреть на неё. Не напрямую. Не позволял себе. Взгляд держался чуть в стороне, скользил по стенам, по лицам мимо, по краю пространства — но всё равно возвращался. Периферийно. Незаметно.       Он видел, как она убрала прядь волос за ухо — небрежно, но в этой небрежности было что-то вызывающе точное. Как шагнула чуть в сторону, будто ища угол, где будет меньше ощущаться сквозняк. Как едва заметно скользнула взглядом по его плечам — и тут же отвела глаза. Словно случайно задела его вниманием. Словно хотела и не хотела одновременно.       Он стоял, как всегда, выточенный из холода. Мраморная неподвижность. Привычный изгиб спины, ровные плечи, ни единой складки на мантии. Руки сцеплены на груди — точно так, как положено, чтобы не дать им дрогнуть.       Эту позу он выучил раньше, чем понял, зачем она вообще нужна. Но она работала. Она защищала. Делала его недосягаемым. Пустым — в нужной мере.       Рядом что-то говорил Забини. В своей обычной манере — вполголоса, с ленцой, будто делился чем-то исключительно важным. Про новую мантию, наверное. Или про слизеринку с пятого курса, которая якобы строит ему глазки.       Драко кивал. Своевременно. Выдержанно. С идеальной дозой скуки. Слушал ли он? Вряд ли. Его внимание было приковано не к словам.       Опять посмотрела.       Он чувствовал это кожей. Словно взгляд прожигал сквозь мантию. Он знал — она следит. Её внимание было цепким, настойчивым, почти настораживающим. Это внимание не отпускало. Оно липло к нему, будто пергамент к влажным пальцам. Цепкое, выжидающее. Почти враждебное — но не совсем. И всё бы ничего, если бы оно не вызывало у него… это. Не отвращение. Не злость.       Жжение.       Не в теле — под кожей. В глубине, где живут только самые давние рефлексы. Будто кто-то пролил на разум каплю напитка Живой смерти, и та потекла по венам, размывая границы между «можно» и «нельзя». Между тем, что он должен чувствовать — и тем, что чувствует.       Сознание мутнело, будто воздух стал тяжелее, а мысли — туже. Как если бы кто-то намеренно перекрыл кислород, чтобы одно только дыхание рядом с ней стало подвигом. Инстинкты били тревогу — и одновременно нашёптывали:       «Она знает, как помочь. Она может вытащить. Расскажи ей. Просто скажи.»       И в этом был ужас.       Просто видеть её так близко — и при этом молчать — стало пыткой. Острее любого проклятия. Он стиснул зубы и заставил себя перевести взгляд. Медленно, нарочито равнодушно. Невыносимо — значит, нужно ещё строже соблюдать дистанцию. Холод — его защита. Безразличие — его броня. Без них он был… слишком. Слишком живым. Слишком уязвимым.       Он почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, почти болезненный узел. Пальцы непроизвольно сомкнулись в кулак. Хруст. Боль в костяшках — как напоминание: не подходи.       Он не мог. Не имел права. Это выглядело бы… Слишком лично.       А он — не личный. Он — Малфой. Образ. Насмешка. Сарказм. Контроль. Броня, выглаженная до последнего слова. До последнего взгляда.       И если в этой броне появилась трещина — он никому её не покажет.       Он поймал её взгляд.       На долю секунды — но этого оказалось достаточно. Острый, как тонкий разрез на коже. Не рана, но ощущение — будто воздух внезапно насытился чем-то незримым и тревожным.       В её глазах было… что-то. Недосказанное. Живое. Тонкое, как паутина, натянутая между мыслями. И прежде чем он успел как следует разглядеть, контакт прервался. Она отвела взгляд. А он — будто получил удар. Мягкий, точный. Почти ласковый. Почти… интимный. Совершенно непрошеный.       Внутри что-то дрогнуло. Едва ощутимо, но отчётливо — как от прикосновения к разуму. Только наоборот. Не он вошёл — в него вошли. Осторожно, без нажима, но бесспорно. Как если бы кто-то лёгкими пальцами тронул поверхность его сознания — проверяя, треснет ли.       Он знал это чувство с детства. Точно знал, как ощущается вторжение. Как воздух становится гуще, напряжённее. Как натягивается, как плёнка, как барьер между своим и чужим. И сейчас — да, сейчас это было. Едва уловимо, но до боли знакомо.       «Ты что, правда решила сделать это снова?»       Он не подал ни малейшего вида. Ни одной лишней мышцы не дрогнуло, ни одного неверного вдоха. Только короткий, фальшивый смешок — будто Забини выдал нечто особенно остроумное. Только уголки губ не дрогнули. Ни на дюйм.       — Ты снова витаешь, — лениво протянул Забини, облокотившись на стену. — И, между прочим, она заметила. Можешь уже не притворяться, что тебе плевать.       Драко медленно выдохнул и скривился — почти с отвращением. К себе.       — Я не притворяюсь, — сказал он, слегка насмешливо, но это было похоже на защитный механизм. — Мне действительно всё равно.       Блейз кивнул, словно ценил стойкость, и при этом даже не пытался скрыть своей очевидной иронии.       — Конечно, тогда я — маггл, — протянул он. — Ты так убедительно это говоришь, что я уже сам начинаю верить. Вот только третий раз подряд за последние пять минут ты упорно сверлишь взглядом стену, где она только что стояла. О, возможно, архитектура тебя вдохновляет? Скажи, что это действительно было что-то особенное. Я хочу узнать твоё мнение о шершавых камнях.       Драко стиснул зубы и тихо выдохнул, но на его лице всё равно не было той ярости, которую Блейз, возможно, ожидал. Это был скорее изнурённый и безнадёжный вздох.       — Заткнись, — процедил он, сдержанно, с таким усталым оттенком в голосе, будто сам себя не понимал. — И в следующий раз напомни мне не выворачивать тебе душу, только потому что ты подлил в мой бокал это чёртово огневиски.       Забини усмехнулся с лёгкой, но едва заметной ухмылкой — той самой, которая могла бы вывести из себя любого, если бы он был не таким устойчивым. Он всегда знал, как проникнуть в чужие мысли, не используя при этом легилименцию. Он был идеальным другом и худшим возможным свидетелем. И это было частью игры.