Точка невозврата

      — Ты, блять, просто идиот! — громкий голос прорезал пространство и зазвенел в вышине, повисая под потолком комнаты.       — Иди на хуй, — пьяный язык заплетался, цеплялся за зубы и отчаянно желал ощутить горячий вкус алкоголя вновь.       Он потянулся к бутылке, стоявшей у его ног. Кончики пальцев скользнули по холодному стеклу, промахнувшись, и Драко цыкнул, раздражённый собственной слабостью. Его тело качнулось, свободная рука упёрлась в пол, принимая на себя весь вес. Каменный холод впился в ладонь, но он едва это заметил. Ещё одна попытка — пальцы снова мазнули мимо горлышка, и бутылка издевательски качнулась, будто дразнила его.       Блейз, стоявший рядом, среагировал быстрее. Его рука метнулась вперёд, и он выхватил огневиски за мгновение до того, как Драко успел бы вцепиться в него.       Малфой издал низкий, протяжный стон, полный бессильной злобы. Он попытался сесть, но тело предало его. Голова с глухим стуком ударилась о твёрдый матрас, а лопатки врезались в деревянное основание кровати, скрипнувшее под его весом. Мир закружился, как карусель, от резкой смены положения, и он сжал виски ладонями, надавливая пальцами на глазницы так сильно, что перед глазами заплясали искры.       Хотелось всерьёз выдавить глаза, только бы больше не столкнуться с тем полным непонимания и боли взглядом. Зелёные радужки, казалось, выжгли свой след на внутренней стороне его век, и теперь преследовали его, даже когда он закрывал глаза.       Салазар.       Когда это началось? Когда ему стало так невыносимо важно, что она думает? Когда её мнение, её чёртовы чувства начали просачиваться в его разум, как яд, пробираясь сквозь ледяную броню, что он так тщательно выстраивал годами?       Он хотел её одобрения — нет, он жаждал его, как воздуха. Хотел снова увидеть, как её щёки заливает стыдливый румянец, как её глаза — такие живые, такие настоящие — смотрят на него без осуждения. Хотел почувствовать это ненавязчивое, почти нежное вторжение в свой разум, когда она, касалась его мыслей. Хотел… всё что угодно. Лишь бы не этот взгляд.       Блейз смотрел на него сверху, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. Но Драко не видел этого. Он был слишком далеко — в своём личном аду, где зелёные глаза и вкус огневиски были единственным, что ещё держало его на плаву. И единственным, что топило его всё глубже.       — С тебя на сегодня хватит, — холодный ровный тон заставил Драко вернуться в душную реальность.       Забини стоял почти впритык, касаясь носком начищенной туфли его брюк. Мулат шумно выдохнул, опускаясь на корточки рядом с Драко. Его пальцы всё ещё крепко держали бутылку, как будто это был последний барьер между Малфоем и полным саморазрушением.       — Ты должен с ней поговорить.       — Иди на хуй, — почти нечленораздельно огрызнулся Малфой.       — Ты не можешь просто сидеть тут, заливаясь огневиски, и притворяться, что всё само рассосётся.       Драко оторвал пальцы от глаз и поднял на него затуманенный взгляд. Могло показаться, что он даже не видел его, просто пытался смотреть в ту сторону, откуда приходили надоедливые звуки. Лицо прорезала пьяная акулья ухмылка, а растрепавшаяся челка повисла перед глазами.       — И-ди-на-хуй, — по слогам, как для маленького ребёнка, отозвался блондин, ритмично тыча пальцем в грудь Блейза.       — Она заслуживает объяснений. И ты… — он замялся, подбирая слова, — ты заслуживаешь шанса хотя бы попробовать всё исправить.       Из груди Драко вырвался нервный смешок, который больше походил на кашель. Блондин провел пятерней по лицу, откидывая назад надоедливые белые пряди, и уставился на Блейза как на сумасшедшего. Неужели он правда считал, что Драко заслужил своим поведением хоть какой-то призрачный шанс на искупление? Малфой думал иначе.       Блейз нахмурился, его брови сошлись на переносице, но он не отступил.       — Ты просто боишься, Драко, — голос стал резче, как будто он пытался пробиться через пьяный туман в голове блондина. — Боишься, что она тебя пошлёт, и тогда тебе придётся признать, что ты облажался по-крупному. Но знаешь что? — Он наклонился ближе, его тёмные глаза впились в Малфоя, не давая тому отвернуться. — Если ты не попробуешь, ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. И поверь, это будет хуже, чем любой её отказ.       Драко стиснул зубы, его грудь вздымалась, а ладони беспорядочно сжимались и разжимались, будто он раздумывал над тем, стоит ли вмазать Блейзу прямо сейчас. Он хотел огрызнуться, сказать, чтобы тот заткнулся, но что-то в голосе Забини — эта чёртова искренность — цепляло его, как крючок. Он отвернулся, уставившись в пол.       — Она не простит, — пробормотал Малфой, и его голос был таким тихим, что почти растворился в воздухе. — Я не стою того, чтобы прощать.       Блейз покачал головой, его пальцы сжали бутылку ещё сильнее, но он не ответил сразу. Вместо этого Забини поднялся, поставил огневиски на стол, вне досягаемости Драко, и бросил через плечо:       — Тогда сиди тут и дальше топи себя в этом дерьме. Но если ты хоть немного ценишь её, то, будь добр, найди свои дорогие яйца среди всей этой язвительной мишуры и гордости и поговори. — Он сделал шаг к двери, но остановился, добавив тише: — И знаешь, Драко, я думаю, она не ненавидит тебя. Она просто… ранена. Как и ты.       Дверь с тихим щелчком закрылась, оставляя Драко в давящей тишине. Он нашарил в кармане брюк полупустую пачку и палочку и закурил прямо в своей спальне. Ленивые спирали поднимались к потолку, вытравливая из лёгких раздражение вместе с воздухом. Драко запрокинул голову, устраивая затылок на край матраса, и из его груди вырвался нервный смешок.       Он сделал ещё одну затяжку, и дым обжёг горло, смешиваясь с послевкусием огневиски. Комната плыла перед глазами, стены качались, как палуба корабля в шторм, но он не пытался сфокусироваться. Зачем? Реальность была дерьмовой.       Он кашлянул, смешок снова вырвался, но тут же утонул в тяжёлом, почти зверином выдохе. Драко ударил кулаком по полу, и костяшки взорвались огнем. Боль была хорошей. Боль была реальной. Она отвлекала от того, что творилось в его груди — от этого чёртова кома, который рос, давил, разрывал его на части.       — Я был Пожирателем, Николь, — пробормотал он, обращаясь к пустоте, к теням, к ней, хотя её здесь не было. Его голос дрожал, слова путались, но огневиски развязал язык, выворачивая наружу все наполненные болью мысли. — Пожирателем, чёрт возьми. Это мы… это они… убили твою сестру. Принесли тебе боль. Разорвали твою жизнь на куски. Я был частью этого… — Он замолчал, его пальцы сжали сигарету так сильно, что она сломалась, пепел обжёг кожу. — Почему ты вообще посмотрела на меня? Почему захотела помочь? Быть ближе? Ты… ты должна была меня ненавидеть. Проклинать. А ты… ты просто взяла и…       Его голос сорвался, и он уронил голову на руки, спутанные волосы упали на лицо. Дым всё ещё вился вокруг. Тот момент у озера, когда её пальцы будто случайно коснулись его плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение, — ударил по нему, как разряд. Как чёртов дефибриллятор, заставивший его сердце, давно мёртвое, ожить и забиться так сильно, что он едва мог дышать. Он до сих пор чувствовал этот ток, это тепло, которое пробежало по коже, оставляя ожог, который он не хотел залечивать. А её легилименция… Салазар, даже это было как глоток воздуха после долгих лет удушья. Она пробиралась в его разум — осторожно, почти нежно, — и он, вместо того чтобы закрыться, хотел, чтобы она осталась там. Осталась в его мыслях, чтобы разобрала его на части и нашла хоть что-то, что стоило бы спасти.       Его тело дрожало — от огневиски, от боли, от осознания, что накрыло его, как волна. Он влюбился в Николь Майер. Влюбился в её силу, что держала её после всего, что она пережила. В её боль, что делала её такой настоящей. В её чёртову способность видеть в нём человека, не Пожирателя, не Малфоя, а просто Драко. И это было хуже, чем метка, хуже, чем любое проклятье. Потому что он был Пожирателем — бывшим, но всё ещё запятнанным, — а она была той, чья сестра погибла из-за таких, как он. Он не понимал, почему она захотела быть рядом, но, Мерлин, он хотел быть достойным этого. Хотел быть лучше. Но не смог.       Драко сжал край матраса, его пальцы впились в ткань, пока он заставлял себя подняться. Ноги дрожали, подгибались, как у новорождённого оленя, а комната плыла перед глазами. Огневиски всё ещё гудел в венах, каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком, но он стиснул зубы и, шатаясь, двинулся к двери. Его ладонь мазнула по косяку, цепляясь за опору, и он вывалился из спальни, оставив за собой запах дыма и разлитого алкоголя.       Гостиная Слизерина встретила его холодом и полумраком. Зелёные отсветы от камина лизали стены, но тепло не доходило до костей. Он добрался до выхода, толкнул тяжёлую дверь плечом. Каменные коридоры подземелий Хогвартса сомкнулись вокруг, тёмные и сырые, как его собственные мысли. Он не знал куда идёт. Хотелось просто двигаться, вытравить из головы боль, что жгла сильнее, чем выпивка. Всё было потеряно, и эта мысль душила, как верёвка на шее.       Его шаги гулко отдавались в пустоте, прерываемые лишь далёким эхом чужих голосов. Коридоры не были пустыми — ночь субботы в Хогвартсе бурлила жизнью. Из-за поворота вывалилась компания студентов, их смех резал уши, как стекло. Они шатались, цепляясь друг за друга, явно возвращаясь из Выручай-комнаты, где, судя по их виду, сливочное и огневиски всё ещё лились рекой.       Драко прижался к стене, пропуская их, взгляд скользнул по их лицам — раскрасневшимся, беззаботным, чужим. Они даже не заметили его, и он был этому рад. Хотелось раствориться, стать тенью, лишь бы не чувствовать этот чёртов ком в груди.       Он двинулся дальше, его плечо то и дело задевало холодный камень стен. Коридор повернул, и навстречу ему выплыла ещё одна группа — четыре шестикурсницы, щебечущие, как стая птиц. Их голоса, высокие и пьяные, звенели в ушах, а платья шуршали, цепляясь за неровный пол. Они хихикали, перебрасываясь шутками, и Драко, сам не зная зачем, поймал взгляд одной из них — темноволосой, с яркой помадой на губах и слишком широкой улыбкой.       Его губы сами собой растянулись в кривой, почти звериной ухмылке, той самой, что открывала перед ним любые двери. Он знал, что делает. Знал, что это дерьмо, но мысль о том, чтобы забыться — в чужих руках, в чужом дыхании, в чём угодно, лишь бы не в её глазах, — была слишком соблазнительной.       Он прищурился и легонько мотнул головой в сторону ниши, за которой располагалась дверь в старый кабинет. Драко даже не стал дожидаться ответной реакции, прекрасно знал, что любая последует за ним, стоит только намекнуть.       Ручка поддалась с тихим скрипом — старый, пыльный кабинет был не заперт. Блондин ввалился внутрь, оставив дверь приоткрытой, и прошёл вглубь, облакачиваясь на старый преподавательский стол. Комната тонула в темноте, пахла пергаментом и плесенью, но он не зажигал света. Не хотел видеть ничего — ни себя, ни мир, ни эту боль, что не отпускала.       Дверь скрипнула, открываясь шире, и в проёме появилась она — та самая шестикурсница, темноволосая, с яркой помадой, что блестела в тусклом свете, пробивавшемся из коридора. Её силуэт был мягким, почти призрачным, но шаги — уверенными. Она вошла, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком, отрезая их от внешнего мира. Рука Драко медленно скользнула к палочке, лежавшей на столе. Лёгкое движение запястья, и кабинет окутала невидимая пелена заглушающего заклинания. Теперь их никто не услышит. Никто не помешает.       Девушка шагнула вперёд, её пальцы, тонкие и чуть дрожащие от выпитого, потянулись к шнуровке на корсете, что слишком туго стягивал её талию. Она ослабляла узлы, один за другим, и ткань с тихим шорохом поддавалась, открывая новую полоску бледной кожи.       Драко наблюдал за ней сквозь прикрытые веки, его дыхание стало тяжелее, а губы искривились в ленивой, почти хищной ухмылке. Она была здесь, перед ним, и её взгляд — игривый, пьяный, полный вызова — обещал забвение. То самое, чего он так отчаянно жаждал.       Но внутри что-то вопило. Громко, пронзительно, как сирена в его голове. Это ошибка. Это неправильно. Этот голос — его совесть, его чёртов здравый смысл — бил по нервам, пытаясь пробиться сквозь пьяный угар. Драко стиснул зубы, его пальцы сильнее сжали край стола, и он сосредоточился на окклюменции.       Он не хотел её слышать. Не хотел думать. Хотел только утонуть — в незнакомке, в этом моменте, в чём угодно, лишь бы не чувствовать пустоту, что разрывала его изнутри. Его сознание, подстёгнутое огневиски, провалилось в пропасть — тёмную, пьяную, свободную от морали и ограничений.       Она подошла ближе, её каблуки цокнули по каменному полу, и теперь их разделяло лишь несколько дюймов. Он медленно поднял руку, его пальцы поймали прядь тёмных волос, что касалась щеки, и он несильно потянул её на себя, заставляя девушку наклониться ближе.       Её дыхание дрогнуло, глаза блестели в полумраке, но девушка не отстранилась. Драко наклонился, его губы замерли у её шеи, и горячее дыхание опалило ямку за ухом, оставляя за собой лёгкий след мурашек. Её кожа пахла вином и чем-то терпким, и этот запах был таким чужим, таким неправильным, но он всё равно втянул его, как утопающий воздух.              Драко перехватил её руку, выдернув шнуровку из дрожащих пальцев. Ткань корсета поддалась, ослабла, и девушка потянулась к нему. Её губы были так близко, что он чувствовал тепло её дыхания. Но Малфой шагнул в сторону, уклоняясь, и её тазовые косточки врезались в край стола с тихим стуком. Девушка ахнула и упёрлась ладонью в дерево, удерживая равновесие. Слизеринец сделал шаг за спину и прижал незнакомку к столу сильнее. Длинные пальцы ловко потянули за тесёмку, и окончательно ослабленный корсет начал сползать вниз, открывая небольшую грудь.       Девушка выгнулась, запрокидывая голову, и её затылок лёг ему на плечо. Вдохи стали тяжёлыми, прерывистыми, а тело подалось навстречу его горячему дыханию. Драко прижался к ней ближе, прикасаясь почти всем туловищем к горячей коже, но его тело… его тело не отвечало. Оно было холодным, пустым, как будто отказывалось подчиняться. Огневиски гудел в крови, но даже он не мог разжечь в нём искру. Эта девушка — податливая, тёплая, готовая — была не той, кого он хотел. Не той, чей образ въелся в его разум, как клеймо.       Его правая рука скользнула вперёд, подхватила девушку за грудь, сжимая пальцами твёрдый сосок, но жест был лишён желания — скорее привычка, рефлекс, чем страсть. Она застонала, её бёдра шевельнулись, потираясь о его пах, но Драко едва это заметил. Его левая рука двинулась вниз, скользя по её телу, под плотную ткань юбки, касаясь горячей кожи. Раскрытая ладонь скользнула по ягодице, сжимая её, а затем направилась к внутренней поверхности бедра.       Девушка призывно застонала, прикусывая нижнюю губу и размазывая яркую помаду. Свободной рукой потянулась к Драко и, найдя его ладонь своей, потянула её к тонкой ткани уже влажных трусиков. Холодные пальцы, минуя последний барьер морали, встретились с горячей влагой, вырывая из груди девушки глубокий стон полный долгожданного облегчения. Она прикрыла глаза, растворяясь в ощущении его сильного тела за спиной.       Драко вошел в неё двумя пальцами, и девушка начала нетерпеливо ёрзать в поисках нужного темпа и глубины проникновений. Блондин видел, как затрепетали её ресницы, стоило провести большим пальцем по клитору и чуть надавить. Он припал губами к шее, оставляя на нежной коже красные отметины от своих требовательных яростных поцелуев.       Но этого было слишком мало. Он отстранился, разворачивая девушку лицом к себе, и тут же припал к её губам, зарываясь пальцами в волосах, сжимая и натягивая их. Грубо и напористо заскользил языком в её приоткрытый рот, и девушка ответила также жадно и пылко. Он позволил своим рукам блуждать по податливому телу, сильнее сжал её талию, притянув к себе ещё ближе, оставляя синяки от цепкой хватки на бледной коже.       Остервенело шарил по оголённой горячей коже, срывая с губ всё новые стоны, заставляя девушку нетерпеливо впиваться ноготками в плечи и оставлять на коже красные полумесяцы сквозь холодную ткань рубашки. Хотелось утонуть с этом чужом аромате, позволить ему проникнуть в самые глубины лёгких, вытесняя оттуда запах влажной земли у озера. Хотелось сгореть в чужих объятиях и восстать из пепла подобно фениксу, лишённому всяких воспоминаний.       Комната наполнилась густым звуком её стонов — слишком развязных, слишком пошлых — и терпким ароматом парфюма, что неприятно зудел в носу.       Он протиснул колено между девичьих бедер, призывая раздвинуть их, чтобы вновь погрузиться пальцами в горячее лоно. Увеличил темп, срывая с губ девушки приглушённые стоны. Торопливо покрывал влажными мазками языка солоноватую кожу шеи и ключицы. Жадно вбирал в рот твёрдую горошину соска, глубже вбиваясь пальцами в тело девушки. Хотел почувствовать хоть что-то, чтобы эти сладкие звуки, ласкающие слух, пробудили внутри него хотя бы каплю желания. Но внутри всё кричало — не от возбуждения, а от отвращения к самому себе.       Он замер. Его дыхание сбилось, и он отстранился, его ладони упёрлись о стол по обе стороны от девушки. Она открыла глаза, блестящие, полные возбуждения, но Драко смотрел сквозь неё. Его разум, пьяный и мутный, цеплялся за образ, который он не мог вытравить. Зелёные глаза. Лёгкое прикосновение у озера. Голос, что звучал в его голове, как спасение. Николь. Она была везде — в его сердце, в его боли, в его чёртовой душе, которую он так старался задушить.       — Уходи, — хрипло выдавил блондин, его голос был едва слышен. Девушка замерла, её дыхание споткнулось, но он не дал ей ответить. — Прямо сейчас. Уходи.       Её губы приоткрылись, но что-то в его взгляде — холодном, пустом, почти диком — заставило её проглотить слова. Она подобрала корсет, сжимая его в руках, и выскользнула за дверь. Та захлопнулась с глухим стуком, отрезая Драко от мира, и тишина вдавила его в пол, как чугунная плита. Он стоял, вцепившись в преподавательский стол, пальцы впились в старое дерево так, что костяшки побелели, а ногти оставили борозды в пожелтевшем лаке. Его тело дрожало, пот стекал по вискам, а сердце колотилось, будто хотело разнести рёбра в щепки. Он закрыл глаза, и образ Николь накрыл его, как волна. Он был пьяным, сломленным, но даже в этом аду знал: забыться не получится.       Ярость вспыхнула, как пожар, пожирая всё внутри. Он рванул стол на себя, и тот с оглушительным скрежетом перевернулся, отправляя на пол пергаменты, чернильницы и пыльные книги. Стекло брызнуло в разные стороны, чернила растеклись тёмной лужей, но этого было мало. Ярость кипела, выжигая всё внутри, и Драко, рыча, схватил ближайший стул. Его мышцы напряглись, и он с силой швырнул его в стену. Дерево треснуло, разлетевшись на куски, щепки брызнули по каменному полу, а эхо удара загудело, сливаясь с пульсом в висках.       Но это не успокоило зверя внутри. Ярость не утихала. Она нарастала, вспухала под кожей, превращая каждую мышцу в горящий нерв. Его тело содрогалось, пот пропитал рубашку, прилипшую к спине, а горло раздирало от сдерживаемого крика.       — Сука! — вырвалось хриплым рёвом. Голос сорвался, охрип, но он не остановился.       Кулак врезался в стену. Один раз. Второй. Третий. Камень содрал кожу до мяса. Кровь смешалась с пылью, но боли не было. Только ярость, только отчаяние, только раскаяние, что разрывало его на части.       Он хотел уничтожить всё вокруг. Разнести к чертям каждый предмет, каждое напоминание, каждый осколок той лжи, в которую сам себя втянул. Его тело содрогалось от рывков дыхания, пальцы вцепились в волосы, ногти впились в кожу черепа — он хотел вырвать из себя всё это.       Он сполз на пол, врезавшись спиной в опрокинутый стол. Свернулся среди обломков стула и луж чернил. Тело билось в конвульсиях, будто он умирал. Ох, как же он хотел, чтобы он и правда умер прямо сейчас. Любовь, что он пытался задушить, была его наказанием. Он ненавидел себя, и это отчаяние, это раскаяние, что могло сжечь его дотла.       В нём не осталось ничего. Ни гордости, ни злости, ни надежды. Только пустота, пропитанная её образом, и агония, что раздирала его душу, как ржавые крюки.

***

      — Явился.       На кровати, небрежно раскинувшись, лежал Блейз. Его длинные пальцы лениво листали страницы потрёпанной книги, но взгляд был пустым, скучающим, как будто он ждал чего-то неизбежного. Зелёный отблеск камина играл на его лице, подчёркивая резкие скулы, но он даже не поднял глаз.       Драко стиснул зубы, проглотив ответ.       Его тело всё ещё дрожало, как будто огневиски всё ещё гудел в венах, но теперь к этому примешивалось что-то новое — холодный, липкий страх, что сжимал грудь. Пот стекал по шее, пропитывая воротник рубашки, а ссадины на костяшках пульсировали, напоминая о том, что он натворил.       Её имя эхом отдавалось в голове, каждый слог был как удар, и он зажмурился, пытаясь прогнать её образ. Но она была там, её голос, что звучал так, будто она видела в нём что-то хорошее. Что-то, чего он сам в себе не находил.       Драко сжал кулаки, ногти впились в ладони, и он почувствовал, как кровь, смешанная с чернилами, снова начала сочиться из свежих ссадин. Он не заслуживал её. Не заслуживал этого тепла, этой веры, этой чёртовой надежды, что она в него вселяла. Но слова Блейза — резкие, как пощёчина, но пропитанные чем-то, что он не смел назвать заботой — всё ещё звенели в ушах.       «Она не ненавидит тебя. Она просто… ранена.»       Мерлин, как он хотел, чтобы это было правдой. Хотел верить, что её боль можно исцелить, что он может быть чем-то большим, чем просто Пожирателем, одним из тех, кто разрушил её жизнь. Большим, чем чистокровный ублюдок Малфой. Большим, чем слабый эгоцентричный идиот, неспособный признать себя полностью и бесповоротно очарованным ею.       Он прошёл к своей кровати, каждый шаг отдавался в висках. Пальцы, дрожащие от усталости и злобы, рванули пуговицы рубашки, пропитанной кровью, чернилами и отвращением к себе. Ткань с шорохом соскользнула, и он швырнул её в угол, где она смялась в грязный ком, как его собственная гордость.       Блондин рухнул на край кровати, локти упёрлись в колени, а лицо утонуло в ладонях. Его дыхание срывалось, пальцы пахли железом и дымом. Он морщился, будто от физической боли.       Блейз оторвался от книги, его взгляд скользнул по Драко — по ссадинам на руках, по сгорбленной спине, по тому, как его друг выглядел, будто по нему проехалась повозка, запряжённая фестралами. Он приподнял бровь, пальцы замерли на странице, выдавая скрытое напряжение. Его голос был спокойным, но с ядовитым оттенком:       — Ну как, помогло?       Драко напрягся, плечи задрожали, но он не поднял головы. Его пальцы сжались, ногти впились в кожу, и он выплюнул, хрипло, срывающимся голосом:       — Иди на хуй.       — Ага. Факир быть пьян и fucking не удался.       Блейз хмыкнул. Его глаза сузились, отсветы камина отразились в них, как в тёмном зеркале. Холодный воздух гостиной вгрызался в кожу Драко, пол под ногами был ледяным, и эта стужа, казалось, проникала внутрь, усиливая пустоту. Тишина давила, сжимала горло, и Драко почувствовал, как его самообладание трещит, как тонкий лёд. Он поднял взгляд, покрасневшие, мутные глаза, и в них была не только злость, но и отчаяние, почти мольба.       — Что мне делать, Блейз? — голос дрогнул, слова вырвались тихо, против воли, как будто он сдирал с себя кожу. — Я всё испортил.       Забини замер, его пальцы остановились на странице, и он медленно повернул голову, глядя на Драко с чем-то средним между раздражением и усталостью. Он отложил книгу, сев на кровати, и его тёмные глаза впились в друга, как будто он пытался разглядеть, сколько в нём осталось от того Драко, которого он знал.       — Ты по уши в дерьме, Малфой. Но если хочешь её вернуть, хватит размазывать сопли.       Драко сухо сглотнул. Хотел сказать, что Блейз ничего не понимает, что Николь заслуживает кого-то лучше, чем он, кого-то, чьи руки не запятнаны кровью, чьё прошлое не тянет за собой шлейф смерти. Но вместо этого он стиснул челюсти, его пальцы сжались в кулаки, костяшки заныли, но он кивнул — резко, почти судорожно. Его горло сжалось, но он выдавил:       — Дальше?       — Я всё устрою, — просто сказал Блейз. — Поговорю с кем надо, сделаю так, чтобы вы пересеклись.       — Зачем?       — Потому что кто-то должен спасать твою драгоценную задницу. — Забини прищурился. — Хотел бы я так сказать, да не привык лгать.       Он встал с кровати, подошёл ближе, встал напротив него, глядя сверху вниз.       — Но есть одно «но», Малфой.       Драко поднял взгляд. В серых радужках плескалось отчаяние, переливаясь за края и выступая болезненной влагой в уголках.       — Но, — он наклонился ближе, его взгляд впился в Драко, — ты пообещаешь, что когда появится шанс — ты не накосячишь снова, — его голос стал ниже. — Не соврёшь. Не сбежишь. Не попытаешься снова забыться, как кретин. Никаких пьяных выходок. Никакого этого, — он кивнул на окровавленные руки Драко, — дерьма. Понял?       Малфой сидел, вновь уставившись в пол, грудь часто вздымалась, болезненно сжимаясь на рваных выдохах.       — Я не знаю, как это сделать. Не знаю, как… как быть тем, кто ей нужен.       Блейз хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти братское.       — Начни с правды, Драко. Расскажи ей всё. Про то, кем ты был. Про то, кем хочешь быть. Она не дура, она поймёт. Может, не сразу, но поймёт. — Он на мгновение замолчал, будто оценивал насколько глубоко Драко впитывал слова, вылетающие из его рта. — Но если ты снова попытаешься сбежать, как сегодня, я сам тебя притащу к ней за шкирку и поставлю на колени, чтобы было удобнее вымаливать прощение. И не посмотрю, что ты Малфой.       Драко невольно усмехнулся — слабая, кривая улыбка, которая тут же погасла. Его грудь всё ещё сжималась, но теперь в этом коме боли и страха мелькнула искра — не надежда, пока нет, но что-то близкое. Решимость, смешанная с ужасом. Он закрыл глаза, и образ Николь снова накрыл его, но теперь в нём было меньше боли. Её глаза, её касание, её голос — они были не только наказанием, но и маяком, за который он теперь мог уцепиться.       — Спасибо, — пробормотал он, так тихо, что Блейз мог и не услышать.       Его тело всё ещё дрожало, но теперь он чувствовал холодный пол под ногами, запах чернил и крови, потрескивание камина. Реальность возвращалась, медленно, болезненно, но она была здесь.       Забини вновь лениво растянулся на кровати с самым безразличным видом, возвращаясь с чтению. Краем глаза скользнул по сгорбленной фигуре на соседней кровати и еле слышно усмехнулся, подцепив край страницы:       — А теперь спи, герой. Утро будет мерзким.       Драко медленно опустился на подушку, уставившись в потолок. Если бы кто-то сейчас спросил, зачем он всё ещё дышит — он бы не знал, что ответить.