Точка невозврата

      Весь воскресный день Мари безуспешно выискивала среди учеников знакомую светловолосую голову. Словно по наитию задерживала взгляд в проходах, замирала на пороге библиотеки, оглядывала каждый оживлённый угол Хогвартса, будто бы Николь могла внезапно появиться — вынырнуть из потока студентов, уронить на неё взгляд и… ничего не сказать. Но сестры не было. Ни утром за завтраком, ни днём в библиотеке, ни вечером в общей зоне. Пустота вокруг начала казаться слишком громкой.       Выходной выдался просто великолепный.       Пока руки по привычке застёгивали молнию, поправляли манжеты и перебирали локоны перед зеркалом, мысли настойчиво возвращались к субботе. Собираясь на встречу с Северусом, Мари двигалась механически — медленно, шаг за шагом, словно в вязкой болотной воде. Мысли и тело плыли вразнобой, но ни на секунду не возникло желания отказаться. Это было бы нелепо — отвергнуть такую возможность. В конце концов, избавиться от мертвенно-белой сетки шрамов, опутавшей тело, как иссохшая сосудистая система, было слишком соблазнительно. Хоть где-то стереть следы прошлого.       В голове всё ещё отчётливо звенели жестокие обвинения Николь, но девушка не могла отрицать, что блондинка была права — она бросила её. Оставила одну, когда должна была быть рядом. Заставила проходить через этот чёртов ад в гордом одиночестве. И худшее было даже не в том, что Николь ей этого не простила. А в том, что Мари сама не могла себя за это простить.       А что она?       А Мари пошла другим путём. Убегала. Упрямо, почти с манией. Каждое новое задание становилось возможностью заглушить голос в голове. Ещё один шанс стереть из памяти лица, вытеснить крики, забыть, как пахло горелое дерево в том чёртовом захудалом трактире. Она срывалась в бой снова и снова — пока тело не переставало слушаться, пока кончики пальцев не холодели от истощения, пока разум не проваливался в темноту, в которой уже не было места боли. Только бы не оставаться с собой один на один. Не позволять себе анализировать потери. Заставить себя забыть о чувстве вины и горе.       Хотя бы ещё на пару мгновений.       Но стоило остановиться, перевести дух — и воспоминания обрушивались с силой снежной лавины. Они накрывали с головой, сбивали с ног, тащили в самое пекло — туда, где под натиском температуры трескались кости, плавилась плоть, а крик застревал в горле.       Ненависть к себе прорастала в ней неумолимо — как виноградная лоза, которую каждое утро удобряли воспоминаниями, каждую ночь — кошмарами. Ошибки, поступки, слова, которые она не сказала, и те, что были сказаны слишком поздно, — всё это копилось внутри с такой пугающей скоростью, что Мари уже давно перестала пытаться их разбирать.       Она просто отодвигала их. Прятала. Заталкивала в дальний угол сознания, как мешки с гниющим мусором, и выстраивала перед ними очередную хрупкую, дрожащую стену окклюменции. Но каждый раз, когда наступала ночь, этот хлипкий щит осыпался, как трухлявый гипс. И за ним оказывалась она сама — ещё более измотанная, ещё более ненавидящая себя.       Мари даже толком не заметила, в какой момент эта ненависть оплела её разум, прорастая сквозь каждую трещину в сознании, охватывая каждую мысль. И теперь Аврор ощущала её с пугающей, почти телесной остротой. Почти кожей. Острее, чем любое проклятье, вспарывающее плоть. Хлеще, чем Круцио.       «Гори в аду. Ты заслужила», — мрачно хмыкнула девушка, сжимая в пальцах пачку студенческих работ, и бесцеремонно швырнула её в ящик стола.       От собственных мыслей Мари поморщилась, как от боли, и тут же сжалась, словно в попытке спрятаться даже от самой себя. Хотелось выстроить новую стену, хотя бы временную, хотя бы из щепок. Но тело было истощено, сознание расшатано, как разбитый маятник, и сил не оставалось ни на окклюменцию, ни на маску.       Оставалось только два варианта: снова броситься в омут, в очередную заведомо провальную миссию, где шанс выжить был бы разве что у очень удачливого идиота или того, кого хранит сам Мерлин. Либо напиться в стельку. Поскольку её деятельность в качестве боевого Аврора сейчас была сильно ограничена, девушка приняла достаточно банальное решение.       Мари подхватила с полки чудесную бутылку красного сухого, уменьшила её с помощью Редуцио, затолкала в широкий карман толстовки и направилась к двери. Но даже этот жест — почти карикатурный в своей предсказуемости — не избавил её от удушающего ощущения.       Лоза ненависти продолжала хлестать по сознанию, как плеть. Она впивалась в уцелевшие остатки защитных конструкций, вгрызалась в память, цеплялась за углы мыслей. В голове — сплошной хаос, словно библиотека, которую кто-то разбомбил изнутри. Книги раскиданы, страницы горят, полки разворочены.       А где-то над всем этим — крик Николь. Далёкий, но отчётливый. Высокий. Пронзающий.       Будто почувствовав нестабильность в полотне сознания, отвращение наравне с ненавистью упрямо карабкалось по телу, подкрадывалось к горлу и уверенно стискивало своими липкими пальцами хрупкую шею.       Она закрыла глаза медленно, будто опасаясь, что даже это движение способно вызвать головную боль. Лишь на мгновение — просто чтобы скрыться от реальности, хотя бы на несколько ударов сердца. Не видеть перед собой холодных стен. Не слышать отголосков отчаяния, всё ещё живущего в её памяти.       Проходя по знакомому маршруту, она нащупывала путь инстинктивно, почти не глядя вперёд. Воздух в подземельях был влажным и пропитан чем-то горьковатым. Мари подошла к массивной двери и, не утруждая себя вежливостью, толкнула её плечом. Та отозвалась привычным скрипом — глухим, как зевок старой мебели.       — Вас не учили стучать? — голос прозвучал ровно. Сухой, холодный, не требующий ответа.       Северус даже не посмотрел в её сторону. Мужчина старательно нарезал корень асфоделя на идеально ровные круглые кусочки. Или это был лирный корень? Мари не была уверена до конца. Впрочем, это было и не важно. Суть не в корне. Да и сам процесс был скорее актом заземления — для него, по крайней мере.       Она пожала плечами и промолчала. Просто вошла. Прошаркала внутрь, как человек, которому всё ещё немного жаль, что он не остался снаружи.       Когда девушка достигла рабочего стола, на котором теперь вместо бесконечных стопок пергамента располагался средних размеров котёл, что-то внутри него медленно бурлило, испуская бледный пар. На поверхность то и дело всплывали полупрозрачные пузыри, которые лопались с едва слышным щелчком. Зелье было похоже на сыворотку правды или… Ладно, у Мари не было идей, что это за варево. В голове вообще не было ничего кроме нескончаемого потока царапающих разум мыслей о всех совершённых ею ошибках.       Аврор шумно выдохнула, пошарила рукой в кармане толстовки и выудила оттуда небольшую тёмную бутылочку. Когда стекло коснулось края стола, девушка повела рукой вдоль её темного бока и с помощью безпалочковой магии вернула бутылке прежний размер.       Северус наконец оторвался от помешивания зелья медной палочкой и вопросительно приподнял бровь. Не осуждающе, не с удивлением — просто с тем самым выражением, которое ставит под сомнение само твоё существование. Мари сунула обе руки обратно в карман и уставилась на него в ответ.       — Это же не помешает лечению? — Мари едва кивнула на бутылку, голос её прозвучал ровно, как отрепетированная фраза. Но в нём вибрировала глухая усталость, такая плотная, что её можно было почти потрогать. И она даже не попыталась её скрыть.       Северус бросил быстрый взгляд на бутылку, затем на неё. Его губы сложились в знакомой кривой ухмылке, в которой не было ничего весёлого.       — Если вы не собираетесь вылить его себе на спину, то нет, не помешает.       Уголок губ Мари чуть дрогнул — не то в усмешке, не то от еле заметного спазма, который мог бы быть и болью.       — Если ты не хочешь составить компанию, я вполне справлюсь с малышкой сама.       В её голосе проскользнуло что-то небрежное, почти легкомысленное, но он слишком хорошо знал этот тон — тон тех, кто цепляется за иронию, как за спасательный круг.       Девушка потянулась к столу, схватила пустую склянку — судя по налёту, в ней хранился какой-то ингредиент, необходимый для булькающего на столе зелья. Она развернула ладонь, короткое движение палочки — и склянка изогнулась, вытянулась, став изящным бокалом для вина. Стекло блеснуло в тусклом свете свечей.       Северус замер, его пальцы стиснули медную палочку чуть сильнее, чем требовалось. Это её нахальство, эта демонстративная дерзость раздражали его до зуда в висках. Она вторгалась в его пространство, в его порядок, с той же бесцеремонностью, с которой толкала дверь. И всё же…       Что-то в её глазах — тень, которую он не мог не заметить, — заставило его промолчать. Не бравада. Не флирт. Даже не привычное раздражение. Это была плотная, густая, тяжёлая, как дурной сон, тень. Та, которую невозможно было не заметить, если ты хоть раз в жизни смотрел в зеркало и не узнавал в нём себя.       В глубине души — в той части, которую он давно запер на замок и выбросил ключ, — шевельнулось желание спросить. Узнать, что за буря бушует в её голове, почему её взгляд такой тяжёлый, почти осязаемый.       «Что с тобой, Мари?» — слова почти сорвались с губ, но он тут же сомкнул зубы. Словно этот вопрос мог превратить его в уязвимого идиота.       «Не твоё дело, Северус. Не твоё. Ей нет до тебя дела, и тебе до неё — тем более».       Он заставил себя сосредоточиться на котле, на медленном движении палочки, на запахе зелья — горьком, с ноткой железа. Зелье — это просто зелье. Она — просто пациент. Ничего больше.       Мари, не обращая внимания на его молчаливую борьбу, стянула толстовку через голову одним резким движением, бросив её на спинку ближайшего стула. Под ней — простой тёмный лифчик и штаны, сползающие чуть ниже талии. Никакой утончённости, никакого кокетства. Только практичность и истощённое тело.       Девушка плюхнулась на стул, как и прежде, лицом к его спинке и небрежно забрала волосы в мальвинку, закрепляя конструкцию крабиком на макушке. Обнажила сеть шрамов, которые, словно паутина, покрывали её кожу. Некоторые были свежими, ещё розовыми, другие — старыми, белёсыми, глубоко въевшимися в тело.       — Ну? — бросила она через плечо. — Давай, делай своё дело. Я не собираюсь тут вечно сидеть.       Смешанный тон — вызов и усталость. Почти каприз. Почти мольба. Ни то, ни другое он не принял бы за чистую монету, если бы не знал, каково это — ненавидеть себя.       Северус медленно отложил медную палочку для зелья, его пальцы дрогнули, выдавая то, что он так старательно скрывал. Его взгляд задержался на её спине — не на шрамах, а на том, как она сидела. Прямо, но с едва заметной дрожью, как натянутая струна, готовая лопнуть под малейшим давлением. Он сжал челюсти, подавляя очередной укол раздражения, и шагнул ближе, доставая свою палочку.       Лёгким взмахом он призвал три склянки с голубоватым, пузырящимся зельем, которое слабо светилось в полумраке, горку ватных шариков и аккуратно уложил их на край стола. Зелье пахло мятой и чем-то металлическим, его пузырьки лопались с тихим шипением, словно шептались.       Северус взял один из шариков, смочил его в зелье и прикоснулся к самому уродливому из шрамов: грубая, рваная линия, тянущаяся от лопатки вниз, будто кто-то пытался выцарапать душу через кожу. Его движения были отточенными до машинальной чёткости. Холодная, почти бездушная хирургия. Но кожа под пальцами была теплее, чем он ожидал.       Мари сидела практически неподвижно, но её рука уже тянулась к бокалу. Она сделала крупный глоток вина, и тёмно-красная жидкость оставила едва заметный след на её губах. Бокал звякнул о стол, когда она его опустила, и тут же снова наполнила, не глядя на бутылку. Она пила жадно, будто вино могло заглушить не только её мысли, но и саму реальность, которая сжимала её горло всё сильнее.       Северус продолжал работать, переходя от одного шрама к другому, но его взгляд то и дело цеплялся за её движения. Глоток. Ещё один. Бокал снова пуст и вновь наполнен. Её пальцы дрожали, когда она подносила его к губам, и это было не от холода подземелий.       Он нахмурился, но промолчал, сосредоточившись на зелье, которое медленно впитывалось в кожу, оставляя за собой слабое голубое свечение. Он знал: зелье работает. Без боли. Без побочных эффектов. Оно было выверено, доведено до идеала — его идеала. Тогда почему…       Тихий всхлип разорвал тишину, как треск ломающегося стекла. Мари застыла, её плечи дрогнули, и ещё один всхлип — едва слышный, но острый, как игла, — вырвался из её груди. Мари не плакала — она ломалась. Беззвучно, тонко, как фарфор, который трескается под пальцами. Она не поднимала головы. Только сжимала бокал до скрипа стекла.       Северус остановился, ватный шарик замер в его руке. Его брови сошлись на переносице, а в груди шевельнулось что-то, что он никак не мог верно трактовать. Недоумение? Раздражение? Или… беспокойство? Он отогнал эту мысль, но голос всё же прозвучал, холодный, но с едва уловимой трещиной:       — Что это, во имя Салазара? Процедура безболезненна. Если вы не в состоянии…       — Это не из-за тебя, — оборвала она, и её голос был хриплым, будто кто-то вырвал из него всю силу. Она сделала ещё один глоток, почти отчаянный, и вино пролилось, оставив тёмное пятно на её запястье. — И не из-за твоего дурацкого зелья.       Северус стиснул зубы, его пальцы сжали шарик так, что костяшки побелели. Почувствовал как внутри поднимается злость — защитная, привычная. Он уже готов был бросить в ответ колкость. Уничижительную. Разящую. Но не смог. Всхлипы. Эти едва слышные чёртовы всхлипы. Он ненавидел то, как они разрывали его сдержанность изнутри. И это… это было хуже, чем он ожидал.       — Тогда в чём дело? — его голос прозвучал резче, чем он хотел. Мужчина тут же пожалел об этом, но отступать было поздно. — Если вы собираетесь рыдать в моём кабинете, то хотя бы объясните, что вас так…       Он не успел закончить, Мари резко повернула голову, и её глаза — красные, блестящие от слёз — врезались в него, как кинжалы.       — Ты правда хочешь знать? — выплюнула она, и в её голосе смешались гнев, боль и что-то ещё, что он не мог разобрать. — Николь. Моя сестра. Я её потеряла. Не в бою, не из-за Пожирателей, а потому что… потому что я её бросила.       Она задохнулась, её грудь вздымалась, как будто каждое слово выдиралось из неё с кровью.       — Она сказала мне всё, что я заслужила. Что я не была рядом, когда мама… когда Рина… — её голос сорвался, и она ударила кулаком по спинке стула, так что тот скрипнул. — Я была слишком занята, гоняясь за своими демонами, чтобы заметить, как она тонет в своих. И теперь она меня ненавидит. И я… я ненавижу себя за это.       Слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки, которые блестели в свете свечей. Она снова схватила бокал, но её рука дрожала так сильно, что вино плеснулось через край, стекая по пальцам, как кровь. Она не замечала этого, её взгляд был где-то далеко — в прошлом, в том чёртовом трактире, мозг сфокусирован лишь на крике Николь, на лицах, которые она не могла забыть.

***

      12 июля 1995. Аврорат, Министерство Магии.       Кабинет Мари был тесным, заваленным картами и пергаментами, пропитанным запахом чернил, старого кофе и чуть заметной горечью догорающих сигарет, оставленных кем-то на дежурстве. За окном сгущались сумерки, и пламя свечи отбрасывало дрожащие тени на стены. Она сидела за столом, ссутулившись над свежим отчётом — очередной миссии, завершившейся неудачей. Цифры, фамилии, карты, диаграммы — всё сливалось в единый узор усталости и тревоги.       Патронус Кингсли — огромная рысь — ворвался в комнату, и его голос прогремел:       — Нападение Пожирателей! Код красный! Все свободные Авроры…       Мари не дослушала. Она вскочила, опрокинув стул, и бросилась к шкафу с амуницией. Пальцы двигались на автомате: затянула портупею на груди, проверила ремни, вдевая в них тонкие кожаные кобуры на бёдрах. В каждую вложила по ножу — острые, лёгкие, для ближнего боя, если палочка подведёт.       Кобура для палочки легла на левое бедро, плотно обхватив ногу. Она накинула мантию Аврора, тёмную, с серебряной окантовкой, и уже собиралась рвануть к двери, когда патронус прогремел снова:       — Деревня Хартли, север Англии. Координаты…       Мари замерла. Хартли. Деревушка в двух милях от их родового поместья. Её сердце сжалось, как будто кто-то стиснул его ледяной рукой. Ника. Рина. Они были там. Должны были быть там.       Паника захлестнула её, как волна, смывая всё — тренировки, хладнокровие, годы выучки. Она рванула к двери, на ходу выкрикивая молитвы, которых никогда не произносила вслух:       — Пожалуйста, пусть они будут в безопасности. Пожалуйста, только не они.       Коридор Аврората гудел, как улей. С противоположного конца неслись ещё пятеро Авроров — лица напряжённые, палочки наготове. Кто-то крикнул её имя, но она не обернулась. Они врезались в точку трансгрессии одновременно, воздух сжался, и мир закрутился в вихре. Когда её ноги коснулись земли, она уже бежала даже толком не успев прийти в себя после прыжка — через грязь, через дым, к крикам, доносившимся из деревни.       Мари влетела в трактир, плечом выбивая тяжёлую дверь. Та с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В нос ударил запах — горелой древесины, крови и чего-то ещё, мерзко-сладкого, отвратительно человеческого. Пол был усыпан щепками, разлитыми напитками, следами от сапог, будто сквозь помещение прошёл ураган. Несколько стульев валялись на боку, один стол был расколот надвое.       И в углу, среди этого хаоса, в полутьме, озарённых дрожащим светом закопчённой люстры, она увидела их.       Сгорбившись, на полу сидела Николь. На коленях у неё лежала Рина. Голова свесилась набок, будто шею не держали мышцы. Светлые волосы, слипшиеся от крови, падали на руки сестры. Лицо неестественно бледное. На губах — следы запёкшейся крови, едва заметные трещины, будто от крика. Глаза — открыты. И ужас в них — застывший, пустой, бесконечный. Тот, что больше никогда не сотрётся ни из памяти, ни из ночных кошмаров. Ресницы дрожат от сквозняка. Платье было разорвано грубо, с яростью, и теперь больше походило на тряпьё домовика. Грудь обнажена, плечи в ссадинах, багровые следы рук на запястьях. Ноги раздвинуты неестественно, будто тазобедренные суставы выломали и вывернули в несвойственном им направлении. На внутренней стороне бёдер — кровь и…       Ника раскачивалась, едва слышно шепча что-то бессвязное, будто она всё ещё пыталась договориться с реальностью, отмотать время назад, как плёнку, вернуться на минуту раньше, на секунду раньше… Туда, где сестра ещё дышала.       Лицо было бескровным, как у привидения. Она вцепилась в руку Рины с такой силой, будто боялась, что если отпустит, то сестра исчезнет совсем. Она тёрла её пальцы — один за другим, механически, упрямо, как будто старалась втереть в них тепло своими ладонями. Будто так могла зажечь в них жизнь. Но кожа оставалась холодной. Страшно неподвижной. Безвозвратно мёртвой.       Слёзы текли по щекам бесконечной чередой, оставляя мокрые следы на осунувшейся, пепельно-серой коже. Щёки были изрезаны солью. Глаза — налиты кровью, красные от слёз и бессилия. И всё её тело, вся душа, весь мир сжались в одно сплошное рыдание — крик, утонувший где-то внутри, там, где больше не было воздуха.       Мари застыла.       Всё вокруг исчезло — бой, взрывы, свист заклятий, крики — как будто кто-то выкрутил ручку громкости до нуля. Ничего больше не имело значения. Она слышала, как гудит в ушах собственная кровь. Перед глазами был только эта сцена. Только оглушительная тишина, сквозь которую сочилась боль, такая острая, что хотелось выть.       Она не почувствовала, как рука подняла палочку, как отразила чьё-то заклинание. Всё делалось на автомате — Протего, снова Протего, не глядя, не думая. Кто-то звал её, кто-то кричал рядом, но голос не пробивался сквозь пелену боли.       Мари казалось, что её разрезали изнутри. Грудь стянула судорога, дыхание застыло в горле. Словно кто-то вложил ей в лёгкие ледяной камень, и теперь он не давал вдохнуть. Её пальцы сжали палочку до боли в костяшках. В голове пульсировал один-единственный вопрос, наливающийся леденящим ужасом:       «Где я была, когда это произошло?»       — Нет… нет, нет, нет!       Мари бросилась вперёд, колени скользнули по склизкому полу, руки споткнулись, судорожно хватаясь то за Николь, то за безжизненное тело Рины. Пальцы дрожали, цеплялись за кости, кожу, кровь. Она искала пульс — на шее, на запястье, на груди, — что угодно, хоть намёк, хоть искру тепла, хоть обман надежды. Ничего. Только холод, густой, липкий, мёртвый.       Николь завыла. Её крик был высоким, резаным, рваным — он рвался из самой глубины, из разодранной души. Это был не крик человека, это был звук живого существа, в которое всадили нож, провернули несколько раз, вырвали из груди вместе с сердцем и оставили истекать кровью. Она прижималась к Рине, как к последнему осколку себя, не замечая, как ногти впиваются в её плечи. Её голос переходил в хрип, ломался, захлёбывался и снова вырывался наружу, будто горло было окровавленной трубой.       Мари сжала сестёр в объятиях. Тело Рины было холодным, таким чёртовски холодным. Она прижала её к себе, как будто могла вдохнуть в неё жизнь, как будто могла отменить это. Её голос сорвался на крик, дикий, нечеловеческий. Всё исчезло, вытесненное этим звуком — сырым, первобытным. Она кричала так, будто хотела разорвать небо. Так, будто сердце вырвали из груди и заставили смотреть, как по нему топчутся.       Слёзы текли, но она не чувствовала их. Её лицо исказилось от боли — настоящей, физической. Боль колола грудь, выворачивала живот, ломала рёбра. Внутри неё пульсировала одна мысль, как раскалённое железо:       «Они тронули мою семью».       «Они её убили. Изломали. Осквернили. Уничтожили».       И с этим осознанием поднималась ярость. Ледяная, острая, тёмная, как безлунная ночь. Она не кричала больше — воздух закончился. Вместо этого она дышала тяжело, отрывисто, как зверь перед прыжком. Глаза налились кровью и ненавистью. Она медленно подняла голову, глядя поверх тела Рины, ища взглядом хоть одного из них. Хоть одного.       Гнев захлестнул её не просто волной — взрывом, как Адское пламя, срывающееся с палочки. Он пронёсся по венам, вытесняя всё — страх, боль, здравый смысл. Мари вскочила, будто из неё вырвали тормоза. Её движения стали резкими, хищными, словно тело больше не принадлежало ей — лишь ярости, жаждущей расплаты.       Палочка в руке дрожала, но не от страха. От злости. От невыносимой потребности уничтожать.       Всё вокруг — гул, топот, крики, заклятия, — слилось в глухой фон. Её взгляд не цеплялся за лица, она не различала союзников и врагов. Для неё не существовало тактики, стратегии, устава. Только цели. Только тела, которых больше не должно было быть.       Первый Пожиратель даже не успел обернуться.       — Дифиндо Максима!       Заклятие вспороло ему спину с отвратительным влажным хрустом. Он рухнул, захлёбываясь собственной кровью. Мари даже не посмотрела. Она уже шла дальше — прямая, быстрая, как снаряд.       Следующий кинул в неё Круцио. Она отскочила от заклятия с холодной, мёртвой точностью — и в ответ ударила Инсендио, но не обычным. Пламя было чёрным, и оно обволокло его, как саван. Мужчина завыл, упал, катался по полу, и вскоре замолчал навсегда.       Мантия Мари пропиталась гарью, кровью и чем-то ещё — тошнотворным, липким, как сама смерть. Её лицо покрыла сажа, в глазах метался ад, бушующий шторм.       Она карала. Она мстила. Она убивала — без раздумий, без жалости. Палочка вибрировала в её руке, выстреливая одно заклятие за другим, будто сама чувствовала эту жажду крови.       — Редукто!       — Силенцио… — спустя долю секунды: — Конфринго!       Остальные Авроры оглядывались. Кто-то пытался окликнуть её. Кто-то звал по имени. Один — рыжий — даже бросился вперёд, чтобы остановить. Но увидел её глаза — и отпрянул.       Это был не взгляд ведьмы. Это был взгляд бури.       Когда всё закончилось, трактир превратился в месиво. Сломанная мебель, кровь, тела, дым и гарь.       Мари стояла в центре, дыша тяжело, будто прошла сквозь ад и обратно. Палочка всё ещё была в её руке, пальцы сведены, костяшки белели. Кровь — не только чужая — была на лице, на шее, впиталась в волосы. Авроры смотрели на неё — кто с ужасом, кто с сочувствием, но она не видела их.       Но она опоздала. Снова опоздала.

***

      Мари вздрогнула, её пальцы сжали спинку стула так сильно, что дерево скрипнуло. Слёзы текли по её лицу, скатывались с подбородка и падали в бокал, смешиваясь с вином, которое она всё ещё сжимала в руке. Она не заметила, как её всхлипы стали громче, как её тело начало дрожать. Всем своим существом она была сейчас там — в том трактире, в том дне, когда потеряла Рину. И эта боль, эта чёртова боль, не отпускала её, даже спустя два года.       Северус смотрел на неё, на её слёзы, на её дрожь, и впервые за долгое время не знал, что сказать. Её боль была осязаемой, она заполнила кабинет, как дым, и он чувствовал, как она проникает в него, цепляется за его собственные раны, которые он так тщательно прятал.       — Мария, — произнёс зельевар, и его голос был тихим, почти чужим. Он не знал, зачем сказал это, но её имя вырвалось само, как будто могло остановить её падение в этот ад. — Достаточно.       Мужчина положил руку на её плечо, едва касаясь, но этого хватило, чтобы она вздрогнула и подняла на него глаза — полные слёз, полные прошлого, полные того, что он слишком хорошо знал.       Она не ответила, только сжала губы и опустила голову, позволяя слезам крупными каплями падать на пол. Тишина в кабинете стала невыносимой, пропитанной её горем и его собственным, которое он так упорно хоронил. Северус смотрел на неё, на её сгорбленные плечи, на её руки, всё ещё сжимавшие спинку стула, и впервые за годы почувствовал, что его стены дают трещину. Он не хотел этого. Не хотел видеть её боль, не хотел чувствовать её, но она была здесь, перед ним, и он не мог отвернуться.       — Вина, которую вы несёте… — начал он, и его голос был низким, хриплым, как будто каждое слово выдиралось из него с усилием. — Она… нормальна. — Он замолчал, подбирая слова, которые никогда не давались ему легко. — Это то, что делает нас… людьми. То, что напоминает нам о наших ошибках. Но… — Северус сжал челюсти, — она не исправит прошлого. Не вернёт вашу сестру. И не вернёт вам Николь. Она только глубже затянет вас в этот… ад, который вы сами для себя построили.       Мари подняла голову, её глаза, всё ещё влажные, встретились с его. В них было что-то новое — не гнев, не отчаяние, а удивление, как будто она не ожидала от него этих слов. Она открыла рот, чтобы ответить, но вместо этого лишь выдохнула, и этот звук был больше похож на стон.       — Ты… ты знаешь, каково это, да? — прошептала она, её голос был таким тихим, что он едва расслышал. — Ненавидеть себя за то, чего не сделал.       Северус замер. Её слова ударили, как кинжал, прямо в то место, которое он запер много лет назад. Он знал. Чёрт возьми, он знал лучше, чем кто-либо. Но он не мог сказать ей это. Не мог позволить себе открыться. Вместо этого он медленно кивнул.       Мари смотрела на него, её губы дрожали, но она больше не плакала. Северус вернулся к её шрамам, его движения были такими же точными, но теперь в них было что-то ещё — осторожность, почти нежность, которую он сам не хотел признавать. И в этом молчании, среди запаха зелья и вина, между ними возникло что-то хрупкое — не доверие, не дружба, но понимание. Понимание того, что они оба несут свои кресты, и, возможно, в этом они не так уж одиноки.       Северус отложил ватный шарик, его взгляд скользнул по её спине, всё ещё покрытой сеткой шрамов, но работа застопорилась. Её плечи всё ещё мелко подрагивали, её тихие всхлипы всё ещё эхом отдавались в его голове, и он понял, что не может продолжать. Не сейчас.       Он шагнул к полке, где рядами стояли склянки, и взял небольшую бутылочку с тёмно-зелёным зельем, которое слабо мерцало, как болотный огонь. Умиротворяющий бальзам. Он сам варил его для тех редких ночей, когда его собственные демоны становились слишком громкими.       — Выпейте, — произнес мужчина, протягивая ей склянку. Его голос был ровным, но в нём сквозила непривычная мягкость. — Это поможет… успокоиться. — Он замялся, подбирая слова. — Мы можем прервать лечение. Продолжим на следующих выходных, когда вы будете… в состоянии.       Мари медленно повернулась, её пальцы всё ещё сжимали пустой бокал, пахнущий вином. Она посмотрела на склянку, затем на него, и в его глазах — тёмных, глубоких, обычно таких холодных — она увидела что-то, чего не ожидала. Заботу. Не ту, что кричит о себе, а тихую, почти незаметную, как тень. И понимание, которое он так редко показывал.       Её сердце сжалось, и вдруг, под действием алкоголя, который гудел в её венах, как пожар, в голове вспыхнула безрассудная мысль. Поцеловать его. Прямо сейчас. Просто наклониться вперёд, прижаться к его губам и утонуть в этом моменте, в этом хрупком тепле, которое она ощутила впервые за… она даже не помнила, за сколько времени.       Её дыхание стало тяжелее, пальцы дрогнули, и она уже почти подалась вперёд, но что-то — то ли страх, то ли остатки здравого смысла — остановило её. Она не могла. Не так. Алкоголь толкал её в пропасть, но она вцепилась в спинку стула, как в спасательный круг, и заставила себя встать. Её движения были неловкими, ноги подкашивались, но она схватила толстовку, накинула её и, не глядя на него, пробормотала:       — Спасибо… за бальзам. Я… я пойду.       Северус промолчал, его взгляд следил за ней, но он не сделал ни шага, чтобы остановить. Только его пальцы сжали край стола чуть сильнее, чем нужно. Мари толкнула дверь, и та скрипнула, как всегда, провожая её в холодный мрак подземелий.       Она вышла, оставив за собой запах вина, слёз и того, что так и не решилась сделать. А Северус остался стоять, глядя на пустой стул, и впервые за долгое время почувствовал, как его собственное сердце бьётся чуть громче, чем ему хотелось бы.