Эвийский перекресток

Внезапно шу, казавшийся исчезнувшим, засверкал и закрутился с новой силой, заставив Калема попятиться на ягодицах и вжаться в камень за спиной. Вихрь выпутался из заклятий и стремительно бросился прочь от входа, исчезая в тускло освещенном подвале. — Их нельзя убить, — прошептал под боком Дари. — Бессмертны… Он едва говорил, и Калем, опомнившись от потрясения погони, занялся раненым другом, не забывая, однако, о выходе из убежища — чувство, что шу вернется за Дари, не оставляло его. Калем разжег магический свет и осмотрел его искаженное болью лицо. Глаза были полуприкрыты, дыхание тяжелое, дрожащие пальцы чуть касались левого предплечья под грязным рукавом. Запястье разрывала жуткая рана с запекшимися краями, заполненная кровью. Калем поспешно снял рубашку и оторвал длинный лоскут, которым перетянул руку выше раны настолько туго, что кровотечение остановилось. Дари застонал и вновь погрузился в забытье. Калем и сам едва не упал в обморок, увидев в опустевшей ране обнаженные кости среди лохмотьев будто перекушенных сухожилий, но взял себя в руки и осмотрелся. С самого Шамбри он таскал с собой сумку целителя, но сейчас ее не было под рукой — вещи оставались в палатке в лесу. Все, что было у Калема, — грязный после битвы меч. И, к ужасу своему, он понимал, глазом врачевателя глядя на оторванную наполовину кисть, что только меч тут и поможет, но не хотел признавать. — Надо сходить за моей сумкой, — проговорил Калем хрипло, обращаясь к бесчувственному Дари. Он пошел к выходу и остановился за пару шагов в нерешительности. Возвращаться в дом мага, взбудораженный появлением чужака, было страшно. Калем вздохнул, набираясь смелости, и двинулся к оплетенному незримыми заклятиями проходу, как вдруг снаружи раздались шумные шаги, и скоро в подвале показались трое мужчин. Калем зажал рот рукой, чтобы не вскрикнуть, и прижался спиной к стене, прячась во тьме. Первым к входу подскочил мальчишка лет четырнадцати — мертвенно-бледный лопоухий оданн с горящими неземным светом золотистыми глазами. Он протянул руку и отдернул раньше, чем вспыхнувшие заклятия обожгли его. Сомнений не оставалось — это были слуги Первородного зла. Не размыкая губ, оданн мысленно обратился к спутнику высоким юношеским голосом: — Давай же! Ты должно привести его обратно. Посмотрим, на что способно это тело с тобой. Он обернулся, и из-за спины вышел высокий тощий мужчина, в котором Калем узнал одного из узников темницы — смуглого человека, похожего на жителя Вольных гаваней, невесть какой судьбой забредшего на самый север. Мужчина странно вздрагивал и поводил плечами и бедрами, словно поправляя плохо сидящую одежду, однако Калем догадался — это шу ерзал внутри неудобного тела. Он волоком тащил за собой другого пленника, раньше делившего с ним одну камеру, — молодого оданна, теперь связанного по ногам и рукам и в отчаянии всхлипывающего, переводя взгляд с одного похитителя на другого. Шу в теле смуглого человека притянул к себе душераздирающе закричавшего и забившегося оданна и внезапно с невероятной силой рванул, оттягивая вверх и сворачивая, его голову. Предсмертный вопль, хруст и бульканье в разодранной гортани слились, застучали в висках. Ноги подкосились, и Калем сполз по стене, зажмурившись. Когда он нашел в себе силы, переборов дурноту, открыть глаза, в йэли от него, отделенный только сетью заклятий и темнотой, стоял шу с залитым чужой кровью подбородком и горящим взглядом, а у его ног медленно приподнимался на четвереньки вайпи — молодой оданн с разорванной шеей. Кровь пробудила в теле смуглого человека до того не заметную силу. Теперь же она сияла так, что у Калема не оставалось сомнений — до ужасной смерти южанин был магом. Внутренним зрением Калем видел, как сила, зародившись у того в солнечном сплетении, наливалась и пульсировала, то растекаясь и наполняя все тело до кончиков пальцев, то вновь собиралась в плотное облако, перекатываясь в груди и выставляя, как улитка, бесформенные отростки. Казалось, обладатель силы плохо справлялся с ней, но могло ли это успокоить Калема, когда перед его глазами облаченный в тело южанина шу внезапно выбросил сгусток света из вытянутых перед собой ладоней, выхватывая из незримости сеть заклинаний на входе — и та дрогнула! Отдельные ниточки рассыпались искорками гаснущих рун, как порванные бусы. Калем отшатнулся во тьму, едва не запнувшись о спящего Дари, не глядя подхватил его под руку и поволок в глубину убежища, надеясь, что руны под потолком пещеры защитят их. Однако удары, следующие из междумирья почти ежечасно, выбивали каменную крошку из вырезанных в скале заклинаний, нарушая их. В отчаянии Калем прижался щекой к повороту коридора и выглянул одним глазом. Смуглый человек, пошатываясь, вновь вытягивал руки, пытаясь собрать в них волнующуюся внутри, как закипающая вода, силу. На миг шу удалось уплотнить ее и направить к ладоням, но внезапно сгусток стремительно потек в обратном направлении, обращаясь против заклинателя. Калем вскрикнул, уже не таясь, когда неуправляемая сила разорвалась внутри южанина, разметывая вокруг окровавленные ошметки его тела. Отброшенный ударом другой шу — в теле подростка-оданна — поднялся на ноги и, стирая с лица кровь, неодобрительно посмотрел на останки. — Люди совершенно бесполезны, — прозвучал из ниоткуда его голос, обращенный, как видно, к вихрю, бьющемуся под потолком. Мальчишка с досадой пнул сидящего у его ног вайпи и, бросив горящий взгляд прямо на Калема, ушел вслед за беснующимся вихрем. Калем с облегчением рухнул на пол. Шу не достать их. Пока. Понимание их природы и возможностей стало понемногу складываться в голове из разрозненных кусочков, как мозаика: шу обладали собственной силой, чтобы управлять своими тварями и вайпи и нагонять непреодолимый страх. Но разорвать древние заклинания они были неспособны. Однако для этого они могли использовать силу, заключенную в заимствованных телах. Вот только сладить с чужой мощью шу не смог, и тело южанина прослужило ему совсем недолго — Калем нехотя посмотрел на окровавленные останки за сетью заклинаний и поднес пальцы к большой прорехе в ней — но все-таки нанесло защите убежища урон. О том, чтобы идти в дом, теперь не могло быть и речи. Калем тоже обладал пусть и скромной, но магией, а значит, захватив его тело, шу смогут пробить защитную сеть до конца и найти беспомощного Дари. На повторное везение Калем не слишком надеялся — парализующий страх, которым шу опутывали жертву, словно пауки мух, был слишком силен. Значит, надо искать другой путь. И побыстрее. Он зажег магический свет и потрогал раненую кисть Дари — ледяную, мертвую. Тот зашевелился со стоном, приоткрыл потресканные сухие губы. Дари нужна вода, лечение. Калем вскочил на ноги и побежал в глубину убежища наугад. Он блуждал в каменных переходах, казалось, вечность, пока не почувствовал движение воздуха и слабый запах хвойного леса. Калем бросился в направлении сквозняка и вскоре увидел тусклый свет. Немало времени он потратил на плутание в тумане, пока не догадался подняться на холм и осмотреться. С высоты была хорошо видна торчащая из застилающей лес плотной пелены крыша дома мага. Там, возле него, осталась палатка. Калем нашел ее спустя пару часов, не меньше, когда едва не свалился в скрытое в тумане ущелье, а затем пошел вдоль обрыва. У палатки, опасливо озираясь, отмыл меч в ручье, наполнил фляги, затем подобрал брошенный меч Дари и сложенный арбалет, взял сумки, одеяла — все, что мог унести, — и побежал обратно, то и дело останавливаясь, чтобы припомнить дорогу. Несколько раз по пути он встретил чудовищ. Все твари двигались в сторону дома мага, будто кто-то созывал их туда. Научившемуся обходиться с ними Калему не пришлось даже обнажать меч — чудовища следовали мимо, не замечая застывшего неподвижно парня с огромной поклажей за спиной. Сложнее было справиться с вайпи — мертвая оданнка сразу пошла в атаку, едва оказалась с Калемом на одной поляне. Он снес ей голову без колебаний, уже не терзаясь чувством вины перед той, кто был убит гораздо раньше иной силой. Калема грызло теперь сожаление о живых, кто погиб из-за него: смуглый южанин и молодой первоэльф, что стал закуской, — предсмертный крик пленника, которому Калем мысленно пообещал освобождение, до сих пор стоял в ушах. А раненый Дари? Ведь он был здесь только из-за дурацкой просьбы Калема остаться… Он нашел вход в убежище уже в сумерках, в тумане бесцветных, как и серый день. С трудом втащил вещи в узкий проход и присел передохнуть, глядя на едва заметные, но теперь уже явно ощущаемые заклинания, закрывающие каждый выход из убежищ. Страх за Дари гнал вперед. Калем тяжело поднялся, накинул мешки на спину и поплелся вглубь пещеры, не сразу разобравшись в разветвляющихся коридорах. Дари он нашел по голосу — еще издали эхо принесло тихий стон. Калем бросил вещи, не в силах больше тащить, и поспешил к нему. Дари лихорадило. Очевидно, грязь ржавых кандалов проникла в рану и вызвала воспаление. То ли еще будет, если снять жгут. Калем взял его обескровленную руку и чуть пожал бесчувственные ледяные пальцы. Затем положил ладонь на щеку и стер влагу. Дари надо было спасать, пока жар не убил его. От прикосновения тот проснулся, приоткрыл веки и прошептал: — Калем… Дари приподнял голову и осмотрелся растерянно, будто не сразу поняв, где находится, а затем вновь уронил на каменный пол с тяжелым вздохом. — Я помогу тебе, — заверил Калем, не отнимая руки от его горящего лица. — Я принес свою сумку, лекарства. Он вскочил на ноги и пошел к месту, где оставил вещи. Взял сумку со снадобьями и очищенный до блеска меч. Дари сразу обратил внимание на оружие, привстал на локте, нахмурился. — Зачем? — выдохнул он, кивнув на клинок, острие которого Калем протер тряпицей с резко пахнущим настоем сирзы. Тот остановился, невольно отвел взгляд и ответил, с трудом выговаривая слова: — Ее надо отсечь. — Что отсечь? — глаза Дари блеснули в свете магического огонька. Он присел и отпрянул. — Руку, — голос враз охрип. — Я сделаю это мечом. Я дам тебе снадобье, будет не больно, — Калем говорил быстро и суетливо рылся в сумке, опасаясь смотреть на Дари. — Нет! — воскликнул тот, отползая назад. — Что ты говоришь?! Не надо! — Дари, по-другому нельзя. Воспаление убьет тебя. А рука уже мертва. Калем протянул ему бутылочку с обезболивающим снадобьем из сон-цветка, но потрясенный Дари оттолкнул его и отодвинулся еще дальше. — Она заживет! — он поднял левую руку и сам отвернулся в сторону, чтобы не смотреть. — Рука нужна мне, ведь я воин! От лихорадки или от ужаса Дари било крупной дрожью, и оторванная наполовину кисть тряслась, болтаясь на связках. — Дари, она не заживет, — проговорил Калем, чуть не плача, и обнял его вздрагивающие плечи. — Поверь мне. Слова застревали в горле. Он убеждал Дари долго, шептал в ухо, гладил волосы, утешал, пока тот не успокоился и не уронил голову ему на плечо, позволяя влить в себя снадобье. Скоро все было готово. Дари лежал на полу, раскинув руки в стороны. Правую, в которой он до побелевших костяшек сжимал дорогую сердцу вещь, что нашлась в его сумке, — платок, расшитый родными письменами, — Калем привязал к каменной колонне. Левую руку он обездвижил, прижав к полу коленом. Калем глубоко вздохнул и занес меч над залитым сирзой запястьем. Дари вдруг забился под ним, пытаясь выдернуть руку, и закричал в отчаянии: — Нет, нет, не надо! — он обратил на Калема наполненный ужасом взгляд. — Я ведь рэи! Рэи. У меня все заживет! Не надо, Калем, пожалуйста… Передумав, ослабленный лихорадкой Дари уже не мог высвободиться из-под Калема, придавливающего его к полу всем весом, но старался убедить. Тот понимал — в Дари говорит страх. Надо было сделать дело скорее, или усыпить его сильнее, не рассчитывая на самообладание, — возможно ли держать себя в руках, когда меч отсекает твою плоть? Калем жалел, что не может заткнуть себе уши, чтобы не слышать мольбу: — Нет, прошу тебя! Я рэи, я смогу залечить эту рану. Он зажмурил глаза, набрал воздуха в грудь и вновь занес меч… Но бросил его, уперев острие в камень, и разрыдался. Он не смог, просто не смог! — Да! — за спиной беззвучно выдохнул Дари. — Она заживет сама. Спасибо… За что спасибо? Слабостью своей Калем губил его. Он обернулся и спросил, давясь слезами: — Как же она заживет, Дари? Ты ведь не вошел в силу, не созрел. Что же нужно для этого? Как помочь тебе преобразиться? — Для созревания мне нужна любовь… — измученный борьбой и одурманенный сон-цветком Дари едва ворочал языком, глаза его закрывались. — Я должен встретить любовь… Любить… — Любовь? — переспросил Калем, уже не рассчитывая на ответ от провалившегося в сон друга. — Достаточно ли, если не ты сам, но кто-то другой полюбит тебя? Он взял спящего Дари за щеки и поцеловал в лоб. Затем осыпал сотней, тысячей поцелуев: лицо, веки, влажные волосы, плечи, пальцы отвязанной от камня правой руки — безнадежно пытаясь загладить вину за то, что струсил, не смог причинить боль. Но только отсрочил ее, продлевая муки того, кого так любил. Целовал, прижимая к сердцу, пока сам не уснул, упав рядом на камень. Калем проснулся в такой же кромешной тьме, в какой и закрывал глаза. Определить время суток в пещере было невозможно. Он разжег осветительное заклинание и осмотрел Дари. Тот беспокойно спал, свернувшись на боку, дыхание было частым, со стоном, но главное — хвала Матери-природе — был жив. Ладонь Дари лежала на раненом запястье, оберегая больное место, лоскут, которым было перетянуто предплечье, он снял во сне, или узел сам расслабился во время лихорадочных метаний. Калем сделал свет ярче, напрягая всю доступную силу, поднес огонек к ране. И, ошеломленно ухватившись за грудь и отскочив, вскрикнул так, будто увидел змею. От вопля проснулся Дари и, проследив за его взглядом, тоже уставился на свое запястье. — Матерь-природа, — пробормотал Калем. — Она и правда заживает! Он опустился на колени и взял руку. Ладонь потеплела, синие кончики длинных эльфийских пальцев посветлели, а дно раны затянулось свежей пленкой, под которой пульсировал невесть откуда взявшийся тонкий сосуд. Калем поднял взгляд. — Это невероятно! Это точно магия! — Да, магия, — проговорил Дари ошарашенно, будто сам не верил своим словам и глазам. Он рассматривал руку все время, пока Калем, воодушевленный чудом, носился по пещере, разводил огонь, готовил пищу. Лихорадка еще мучила Дари, лишая сил, но от питья и лекарств отступала. К вечеру, как удалось определить Калему, поднявшемуся на поверхность за дичью, Дари стало намного легче. Он даже поел бульон, сваренный из маленького зверька с рыжеватой шерстью, которого Калем после часа настороженного плутания по лесу смог сбить из арбалета. — Это белка, — сказал Дари и слабо улыбнулся. — Не думал, что их едят. Калем смутился. В охоте он не был искусен, да что там — никогда этим не занимался. И уж точно ему не приходилось бить белок в пустыне Шамбри, где водились только змеи да тушканы.

***

Дари был почти здоров, о пережитом напоминали тупая боль и зуд на месте страшной раны, теперь превратившейся в нежный розовый рубец. Он потерял счет времени с тех пор, как оказался в плену у шу, — не помнил ничего кроме бесконечной боли и страха за себя и оставленного в опасности Калема, а теперь, в убежище, отследить ход дней мешала подземная тьма. Еще ослабленный после отступившего жара, Дари лежал на одеяле и лениво щурился, разглядывая Калема за языками костра. Его светловолосая макушка, склоненная над котелком, вызывала смесь противоречивых чувств: горячей признательности до трепета в груди и потаенного стыда, что хрупкий тихий паренек, толком не способный удержать короткий меч, совершил все то, чего он, Эдари, прирожденный воин, не сделал для друга: спас, защитил, выходил. Сердце забилось чаще, кровь прилила к щекам. Дари поднялся на локте, заглядывая за огонь, но сам не знал, что еще сказать, кроме смущающих Калема слов благодарности. Тот вскинул взгляд, расцветая улыбкой. — Спи, Дари, сейчас ночь. Отдыхай, — Калем не сразу сомкнул губы, будто хотел что-то еще сказать, но передумал. Дари послушно опустился на лежанку и закрыл глаза. Сквозь веки он видел пляшущий перед лицом костер, сосредоточился на этом танце, отсекая все вокруг, и прислушался к себе. Он до сих пор не мог поверить, то и дело глядя на зажившую руку и проверяя внутреннее чувство — не обманывается ли он? Нет, теперь уж точно было ясно, без ошибки — и от этой мысли хотелось прыгать до каменного потолка, повизгивая от восторга, а не лежать, прикрыв глаза, — в нем пробуждался Огонь! Сила, которую он ждал сорок лет, колючими искорками бегала под кожей и наполняла тело каким-то невыразимым наслаждением, будто от пыльцы сон-цветка, но не хмельным и сонным, а деятельным, мощным. Казалось: встань — полетишь! Через пространство, время, каменные стены — неуязвимый и всемогущий, как божество. Дари так увлекся этим ощущением, что не сразу услышал Калема и нехотя открыл глаза. Тот тряс его за плечо, встревоженно озираясь, и шептал: — Голоса! Кто-то идет по подземелью! Калем отполз и вытащил меч из ножен, стараясь действовать бесшумно. Дари повторил за ним, прислушиваясь. «Это же Тале!» — он не успел сказать вслух, когда из тьмы зияющего в стене прохода в освещенный костром каменный зал вбежала принцесса, а следом за ней кудрявый Имитт, улыбаясь во все свои острые зубы. Друзья бросились друг к другу, но не успели насладиться радостью встречи, как Тале отскочила с округлившимися глазами и указала на Дари пальцем. — Что с тобой такое?! — воскликнула она. — Ты же… — Тале в изумлении перевела взгляд на Калема. — Что с ним случилось? — Да, Дари пострадал, — Калем покачал головой. — Он болен… — Да нет же! — Тале взмахнула руками. — Разве ты не видишь? В нем пробудилась сила! Теперь уже все трое уставились на Дари, смолкнув. — Да, я чувствую Огонь, — тихо сказал он. — Но это пока не сила, просто чувство. — Это уже немало! — Тале подбежала к нему, взяла за плечи и заглянула в глаза. — Надеюсь, ты сможешь ею управлять? Дари промолчал. Это вопрос мучил его с тех пор, как сила впервые дала о себе знать. Да, он готовился к ее пробуждению с детства, но вспомнит ли он то, чему учил его глава Ордена, когда преобразится? Не станет ли опасен для друзей, как сотни других рэи, потерявших контроль? Дари жаждал силы и боялся. Она пьянит — так говорил Эйдани. Ее хочется больше, больше, и Огонь захлестывает, выжигает разум. Дари не знал, как ответить Тале, и не хотел бы отвечать. К счастью, Калем спас его снова — он втиснулся между друзьями и спросил у Тале взволнованно: — Где эльфы? Тебе удалось привести войско? Тале поджала губы и покачала головой. Она мельком глянула на державшегося позади Имитта, и тот поддержал рассказ: — Я довел Ее Величество до Круга и ждал у Малой печати. Близ храма все в тумане, он стал просачиваться за Круг. Но эльфы… — Эльфы закрыли свое королевство! — перебила его Тале. — Я не смогла проникнуть ни по тропам, ни иным путем: повсюду я натыкалась на незримую стену будто изо льда. Из магии, которую мне не под силу вскрыть. У них такая мощь, такие знания в их свитках! — Тале в сердцах обвела испещренный заклинаниями потолок. — Но они спрятались, надеясь переждать катастрофу за магической стеной. Ни одного отряда, ни одного эльфа мы не встретили ни в Круге, ни за ним. Они не станут вмешиваться, это ясно. — Но что же делать? — Дари потрясенно развел руками. — Шу бессмертны, убежища рушатся от ударов Первородного зла, туман расползается за пределы Круга… Неужели все безнадежно? Ведь с Печатью не сладить двум магам, — он указал на Калема и Тале. — Не двум! — та бросила на Имитта горящий взгляд. — Ну-ка, расскажи им! — Тале вздернула брови и скрестила руки на груди. — Лучше ты расскажи, — Имитт улыбнулся очаровательно и коснулся ее локтя пальцем. Тале отдернула руку и насупилась. — Что он должен рассказать нам? — настороженно спросил Дари, чувствуя, как от подозрений внутри пробуждается Огонь. Казалось, это заметил и Имитт: он уставился расширенными глазами в середину груди Дари и, отступая, примирительно поднял раскрытые ладони, не забывая при этом обнажать острые клычки в улыбке.