"Я хочу съесть твою поджелудочную"

      POV: Ким Сынмин.       О чём ты думаешь, когда никто не видит? Что чувствуешь, когда всё же смотрят, вглядываясь в каждую черту твоего лица? Чего они хотят, по твоему мнению, больше всего от тебя: лисьих глазок, слегка клюющего носа, или ямочек в уголках губ, когда не можешь сдержать улыбку? А, быть может, густые брови?       Чего они ненавидят больше всего из того, что я назвал? И как их вообще хоть что-то может в тебе не привлекать, Чонин… Этот диалог, который я виду про себя — мой способ выразить мой интерес, который ты, как я понял, стараешься отвергнуть. Всё в тебе, что мне так нравится, говорит об этом. Твой тон, движение рук, и даже случайное касание во время походки по отношению ко мне, наталкивают меня на вывод, что ты возвёл прочную стену между нами.       Даже сейчас, когда мы сидим напротив друг друга, упорно делаешь вид, словно тебя совсем не волнует, кому ты предпочёл спокойный семейный вечер. Твои пушистые реснички дёргается, словно ты вот-вот погрузишься в самый долгий крепкий сон, и я подумал, что это всё из-за тёплой лампы свисающий за нашим столиком.       — Я часто прихожу сюда после работы, — говорю это с целью наладить разговор и хоть немного сконцентрировать его внимание от прохожих за окном. — Как тебе это место? Довольно уютное.       — Рядом с моим кампусом есть что-то подобное, — поделился он, убрав руки в широкий карман толстовки. — Там делают настойку, которую я начал любить почти сразу. Хочу её. Она у них есть? — я пожал плечами, пока он не закончил засыпать меня поток мыслей, и не дожидаясь моего ответа, Чонин подозвал официанта. Вообще-то всегда я проявлял инициативу в таких вопросах, но… Сотрудник кафе среагировал незамедлительно, поскольку в эту часу было не так много посетителей.       — Готовы сделать заказ? — молодой парень с блокнотом был весь обвешан пирсингом.       — Матча латте ваниль, — ответил Чонин, даже не взглянув на него.       — А мне двойной американо, — ответил я как бы мимоходом.       — Простите, — с виноватым выражением лица обращается официант к моему компоньону. — Мы не подаём этот напиток. Вы можете выбрать всё то, что есть в меню.       — Это вы меня простите, — с плохо скрываемым раздражением выдаёт Ян, — Не хочу показаться тем, кто создаёт проблемы, но, я хочу именно матчу. Я не спрашивал делаете вы её или нет.       Слушая Чонина, не мог сдержать усмешку. С молчаливым любопытством, подглядел выражение лица подавленного официанта, который мог бы, но не хотел дерзить клиенту и получать выговор из-за этого перед начальством. Решено6 пока не буду вмешиваться, посмотрю, что из этого получиться.       — Поговорите с кем-нибудь, — со вздохом потребовал Чонин. — Поговорите и скажите, что клиент не уйдёт, пока не выпьет матчу-ваниль. Я готов заплатить за это исключение, — надавив хорошенько на сотрудника, провожает его невинной улыбкой, от которой хочется самоуничтожиться и я зажимаю рот рукой, пряча смеющееся лицо. — Тебе плохо?       — Нет-нет, всё прекрасно, — пытаясь успокоиться, заверяю его я. — Просто не могу перестать любоваться твоими капризами. Если так «исполнять» не боишься, что другие ополчаться на тебя?       Чонин слегка наклоняется ко мне через весь стол, как бы для того, чтобы услышал только я. И я поддаюсь ему навстречу.       — Если буду думать о других, братик Сынмин, на себя времени не останется, — его улыбка пугает, но, в тоже время и притягивает мой пытливый ум. Неужели… Я получаю ответы на все, загоняющие меня в угол, вопросы? И Чонин продолжил:       — Что чувствуют другие, разговаривая со мной, кем они меня видят или каким хотят видеть, честно говоря, мне безразлично.       — Раньше ты так не считал, — я оззадаченно хмыкнул.       — Я об этом и говорю, — хмурясь, подытожил парень. — Люди даже моё мировозрение стараются связать с собой, будто бы они дают прямые рычаги к его формированию, и что хуже — изменению, — теперь когда Чонин сказал я почувствовал и свою вину. — Не скажу, что это совсем неправда, но, никто не переубедит меня в моих старых и новых убеждениях, кроме меня самого.       — Ваше матча латте ваниль, — подаёт официант, прерывая наш разговор, и, кажется Чонин остаётся довольным. — И одно американо.       Поблагодарив сотрудника, тот удалился.       — Дай мне тоже что-ли попробовать, то из-за чего ты поднял столько шума, — взяв соломинку, попросил я и был приятно удивлён насколько вкусным оказался напиток.       — Вот видишь, — победно ухмыляется Чонин. — Быть правильным не всегда так уж и приятно. Иногда нужно идти против течения, чтобы что-то получить.

Derek Pope — Awake

      И всё же, я хочу знать: что они чувствуют рядом с таким, как ты, чего они хотят и любят больше всего, чего они бояться и чего ненавидят в тебе. Даже если тебе неважно, мне… Да.             — Ты оставил чаевые и заплатил в двойном размере, — выбравшись из уютного помещения, увешенного лампами, я открыл для нас машину, но, мы остановились рядом с ней, потому что Чонин предпочитал подолгу вглядываться в лица друг друга перед ответом.       — Они удовлетворили меня, — всё ещё радуясь, как ребёнок, признаётся Ян. — Они могли мне отказать, но, вместо этого решили угодить привиредливому клиенту и заслужили награду за свой труд. Что в этом странного?       — Обсалютно ничего, — я заулыбался, чувствуя отраду за этого малыша, который, на самом деле, втайне очень заботлив. — Я просто подумал, что ты как раз идеальная кандидатура для моих ночных рейдов по заведениям, — Чонин не отводит взгляд, не возражает, не отшучивается, остаётся серьёзным и от этого я почему-то бешусь ещё больше, ведь я ощущаю… Ощущаю эту возведённую стену и… Захлопнув дверь со своей стороны, я обхожу машину и направляюсь к Чонину. Изумлённо хлопает глазами, когда пятиться, ведь я припечатываю его к машине и расставляю свои руки по обе стороны, препятствуя его путям к оступлению. Я слышу его стук сердца и моё замирает от этого. — Если ты сейчас убежишь, у тебя, возможно, появится шанс вернуться к той новой жизни, которую ты создал.       Его глаза падают на мои губы, а затем вновь пугливо заглядывают в мои решительно настроенные обуздать всех его бесов, которых я уже успел разглядеть в его «лисих».       — Часть меня, которая такая правильная, хочет отпустить тебя, — говорю я, стыдясь, но затем, медленно кладу свою руку на его талию, спускаюсь ниже к ягодицам, и крепко сжимаю. Прислоняю губы к его уху:       — Другая же, вражеская, говорит мне: о том, чтобы увезти туда, куда Чёрт сломит и хорошенько взять тебя. И как же мне поступить?       — Ты должен делать только то, что сам хочешь, — шепчет мне прямо в губы, всё ещё ожидая от меня шага. Но он всего лишь продолжает толкать меня к сладостной пропасти. Мои руки блуждают по его спине, бёдрам, а губами я признаюсь его шее в своей бесконечной любви. Чонин не отталкивает, прижимается ко мне сильнее, словно в страхе — упасть. Я хочу быть нежным и грубым, но, это чертовски тяжело, когда твоя совесть ставит тебя перед выбором. Как бы то ни было, но мои пальцы желали коснуться его под слоем одежды. Моя ладонь проникает под джинсы.       — Нин-и, останови меня, прошу, — рычу, желая, чтобы его руки сильнее вцепились в мою шею, а сам он никогда больше не кусал, блять, так предательски губы от нетерпения.       — Мы же уже это проходили, — его ладонь обхватывает мою щёку. — Если я буду убегать от тебя, ты всё равно будешь удерживать меня, потому что ты именно такой… Сынмин, ты и раньше просил остановить тебя. Но для чего? Сопротивляюсь я или нет, исход всегда один и тот же… Мы поддаёмся желаниям. Я так устал от этой… неопределенности.       Целую его. Хочу отдать ему всё тепло, с которым я к нему отношусь, но, знаю, что также наношу ожог. По крайней мере, я должен давать ему «шанс» на жизнь подальше от… этого.       — Ты ни капельки не изменился, — с крупным разочариванием Чонин отталкивает меня и садится в машину, попутно хлопая дверью. Мне ничего не остаётся, как сесть за руль.       — Я хочу, чтобы ты обратился в больницу со своей проблемой, — сказал я, наплевав на то, что насколько это будет неприятно. — Может, я не сказал тебе этого раньше, но, у тебя серьёзные воспалительные очаги. Пускай тебя дадут назначения.       — А что сам? — он усмехнулся. — Кишка тонка быть моим врачём до самого конца?       — Я пристрастен.       — Так ты и не психотерапевт, чтобы наши грязные секретики как-то помешали моему желудку функционировать как надо. Хватит упрямиться и соглашайся. Если, конечно, не хочешь, чтобы я умер.       — Пусть так, — ответил я, сдерживаясь, чтобы не наброситься на него с укусами, прямо в машине. — Тогда чтобы я не сказал, ты будешь во всём меня слушаться и беспрекословно выполнять мои рекомендации. Попробуй только пожаловаться.       — Если ты будешь доминировать, то я только буду рад.