"Я хочу съесть твою поджелудочную"

      Мои глаза разомкнулись в половине пятого вечера. Спать столько времени «приравнивалось к моральному истощению». Так ведь обычно говорят умники? Я бы очень хотел верить, что я просто психанул и только всего… Однако, снисходительный взгляд старшего брата, зашедшего ко мне в комнату, спустя долгие беспробудные часы, заставил меня усомниться в этом. Каждая клеточка моего тела подавала тревожный сигнал. За окном начало темнеть.       — Давно не спишь? — хён высовывал голову через дверь, а его руки, как оказалось, были заняты подносом. Всё это казалось чертовски напускным, но, всё ещё милым. — Принёс печенье и молоко.       — Что за… Я проснулся и снова оказался младшеклассником?! Ты так заботлив… — не удержав усмешку, я отбросил от своих колен одеялом, но брат всем своим поведением, рекомендовал мне не спешить. — Когда ушел Сынмин?       — Когда ты заснул.       Отпив подогретый напиток, я приготовился к тому, что он мне скажет, но, признаться честно… оставаться спокойным в такой ситуации было сложнее, чем я мог себе представить. Ян Чанёль, по натуре озорной и беспечный, сейчас колебался, мялся с ноги на ногу и нервно потирал ладоши, раз через раз смотря мне в глаза.       Я с трудом сдерживался оттого, чтобы не подколоть его как-нибудь и разрядить напряжённую обстановку, но, у меня язык не повернулся. Я мягко улыбнулся, наблюдая за тем, как он садиться рядом со мной, на край кровати, и собирается с духом. Похлопал его по спине в знак того, что я рядом с ним, поддержу когда сложно.       — Я не буду кричать, поэтому можешь рассказать обо всём, что тебя беспокоит, — подбодряю его я и вижу на его лице смесь ненавистных мне в людях эмоции: жалость, печаль и сожаление. — Мне давно известно, что что-то происходит… Как бы сказать… Я продолжаю делать что-то не так и причиняю всем вам этим только боль. Маме, папе, и тебе брат. Все вы — продолжаете дарить мне улыбки, но за ними… Будто скрывается нечто большее… Мне кажется, это сводит меня с ума. Я чувствую себя обманутым… — глаза предательски намокали. — Поэтому скажи мне… Что со мной не так, хён?!       — Ничего! — мой брат, который всегда смеётся, был готов заплакать в любой момент, я заметил как его глаза слезятся. Чтобы я этого так и не увидел Чанёль прижимает меня к своей груди, обнимая. Шепчет:       — Совсем ничего, Нин-и…       — Ты врёшь.       — Не вру, — настаивал он. — Ты поспал и теперь выглядишь как огурчик. Разве тебе сейчас плохо?       — Что это за хрень вообще? Почему… — шиплю я гневно, отпрянув, — Сон, сон, сон, сон…       — Чонин…       — Почему я вообще должен спать, когда что-то меня расстраивает?! Это нормально по-твоему?       — Ну, перенервничал. Что не так-то?! Иначе тебя и надколотое яйцо огорчило бы. Я предотвратил это! Ты же помнишь, что такое бывало довольно часто, правда же? — всё в том же умеренном тоне, напоминал мне хён и я отрицательно качнул головой. Не хочу принимать это. Словно я какой-то сахарный — вот-вот рассыплюсь, а затем растаю, стоит одной мелочи меня задеть эмоционально.       — Ты мне мозг щас промываешь, что ли?! — выпаливаю раздавлено, не в силах терпеть его заносчивого вида. — Дышать сложно… Меня душит твой психоанализ. Самый умный, да?.. Даже общаешься со мной так, как будто виноват в чём-то и подмазываешься… Я что, блять, идиот?!       — Всё с тобой хо-ро-шо… Ну правда, чертёнок… Чего ты так взбеленился? — обхватив моё лицо ладонями, убеждал меня старший. — Ты ведь и сам знаешь, что несмотря ни на что ты будешь в порядке.       — «Несмотря ни на что»?! — мой голос дрогнул в кривой ухмылке. — Что это вообще должно, блин, значить? Что я — псих, но всё в порядке! Так, да?!       — Не говори так, — его голос сорвался на отчаянный крик и я замешкался. Ну чего?.. Чего его так напугало? Почему ты стал таким взвинченным, но всё ещё такой мягкий даже несмотря на всё что я наговорил? Неужели… я приблизился к правде? — Прошу тебя… Просто помолчи. Я итак терплю твои драматические закидоны прямо сейчас. Ах да, ты же всегда так поступаешь же! Наверное, сейчас прям вне себя от того, что твою сцену не видят мама с папой! Всё сейчас бы разрулили, обвинив меня во всём.       — Пошёл ты, — процеживаю сквозь зубы, глядя ему в глаза.       — Пойду, когда перестанешь вести себя как задница! — с превосходством парировал Чанёль. — Я весь день трясусь над тобой, выхаживаю. Вместо упрёков, мог бы выпивкой угостить!       — Я не просил тебя, — с трудом сглатываю, подступивший совестный ком.       — А стоило бы, — он усмехнулся, возмутившись, глядя в зеркало на моё, видневшееся в нём, отражение. Я выглядел на редкость паршиво, не спорю, — И что теперь? Будешь капать мне на мозги из-за того, что забочусь о тебе? Потому что ты, откровенно, с каждым разом всё больше наглеешь.       — От тебя я хочу лишь правды, придурок, а не «медвежью услугу», — перестав понимать где я лукавлю, а где честен, чеканю я. Мой брат смолчал, переваривая всё это в голове: по его нахмуренному лбу и приподнятым бровям я улавливал нотки недоумевания в перемешку с разочарованием и обидой. Он качнул головой.       — Поздравляю, тебе удалось. Меня трясёт, Чонин… Трясёт от твоих приколов, эгоист!       — Просто выложи всё, о чём ты и все остальные думаете обо мне, — мой плач усиливается, но я больше не в силах с ним спорить, я лишь всё больше и больше ковырял рану. — Всё о чём говорите за спиной… — будто бы каждый его ответ можно замять крепким объятием, в которые он меня заключает. Но даже теперь, когда его одна рука придерживает мою голову на своём плече, а другая похлопывает спину, я не сопротивляюсь. — Выкладывай, блять…       — Может, ты всё же в чём-то прав, чертёнок, — руки Чанёля крепко держали меня, приводя моё тело в движение, как бы укачивая влево — вправо. Буря в моей груди затихала. — Ненормально то, что в самом начале ты говорил, что будешь на моей стороне, но сейчас ты делаешь всё возможное, чтобы доказать что я не прав — оказывая заботу своему младшему брату, обвиняешь в том что все лицемерят и лгут поголовно. Никто не хочет навредить тебе намеренно, Чонин. Ты сам это делаешь. Добровольно калечишь себя. Так профессионально, откровенно говоря.       — Хватит, — я пихаю его в грудь, отталкивая. — Я ухожу. Похоже я услышу здесь всё, что угодно, кроме того что хочу. Надоело видеть скользкого типа вроде тебя…       — Куда ты намылился?       — К человеку, который ничего и никогда не скрывал от меня. К Сынмину!       — Ах, да. К твоему парню… Вымышленному, — он почти смеётся, но, как будто бы сдерживается, зажав рот рукой. Его взгляд был таким, словно он сказал нечто непростительное и незаконное. Я сокрушался оттого, что не мог выведать у него всё, не прибегая к провокациям. Но манипуляция работала с размахом.       — Да, он мой любимый… И мы в отношениях. И что?! — рыкнул я, спускаясь по лестнице, попутно натягивая на себя пальто.       — А то, что…       — Чего?! — я грозно задрал подбородок вверх. — Не можешь примириться с тем, что я увёл твоего лучшего друга?       — А то что, Чонин, — давится своим признанием брат, стиснув кулаки. — Я никогда не считал его своим другом. А хочешь скажу ещё кое-что честное? — с нажимом вопрошает, изучая моё лицо. — Среди моих знакомых нет никого с именем Ким Сынмин. Я имею ввиду, из существующих на самом деле… Ни одну твою фантазию не сможет подтвердить даже экстрасенс-шарлатан… Тем более врач.       Прорычав, с размаху заезжаю ему по лицу кулаком. Чанёль отшатнулся от неожиданности, принимая удар. Я тяжело задышал, краснея, наслаждаясь над тем как он сейчас жалок.       — Лживый ублюдок! — нещадно набрасываюсь с кулаками. Бью в грудь, пока он пытается остановить меня, удержав запястья. — Я не прощу тебя! Чтоб твой язык высох, козлина!       — Тот кто лжёт, так это твой Ким Сынмин… Или то, что называет себя Сынмином… Чтобы не выдумывал твой разум, Чонин, это всё не по-настоящему.       — Ты врёшь, — вторю я.        — Ты считаешь, что всё что идёт против твоей логики, или слов твоего якобы «друга» — вредит тебе и создаёт проблемы, но нет… Твой мозг воссоздаёт то, что вводит тебя в заблуждение.       — Нет… Нет, прошу… Хватит, — закрыв лицо ладонями, я задыхался слезами. Тяжесть в груди и висках убивает меня, — Ты мне врёшь, Чанёль. Сынмин настоящий. Он всегда слушает, утешает и дарит мне тепло… Ты ошибаешься…       — За столько лет… — глаза брата наполнены бесконечной печалью, — Столько лет и ни одного фото с ним, или сообщения, реального звонка.       — Есть… — ощутив проблеск надежды «защититься», выпаливаю я, вспоминая сколько радости мне приносил каждый наш разговор по телефону, и на совместных встречах, — У меня всё это есть! Только вот телефон возьму… — вбежав на второй этаж, в свою комнату нахожу гаджет на своей тумбочке. Спустившись, надменно прибавляю шаг, чтобы ускорить момент, когда я смогу убедить брата в том, что это он бредит, только он заблуждается, и теперь пытается обмануть и меня. Я хочу показать ему доказательства, а когда он их увидит, то должен будет хорошенько пожалеть о сказанном. Чанёль переместился в гостиную и я на ходу делаю разблокировку телефона, чтобы открыть контакты, мессенджеры и прочее.       — Вот же… — тычу, почти не глядя. Чанёль выхватывает у меня телефон, копаясь в нем где-то с минуту. Он видит так называемый «воображаемый» контакт Ким Сынмина и набирает его номер.       — Что ты делаешь? Верни… — в панике пытаюсь выхватить телефон, но мой брат уворачивается.       — Дай мне минутку, братец, — недовольно прошипел он, нагло приложив к уху мой телефон. По ту сторону послышались холодные гудки, — Если как ты говоришь, я вру, значит я смогу поговорить с этим парнем, верно? Хотя знаешь что? Всё-таки ты не совсем не прав… Я ведь правда долгое время — делал вид, будто бы твоя галлюцинация реальна. Поддерживал её, вносил краски и новизну в так называемую дружбу между мной и той «фальшивкой Ким Сынмином», — если бы слова Чанёля были бы холодным оружием, от меня и живого места не осталось бы.       Всё что я мог это наблюдать как мой брат меняется в тоне, в поведение и в целом — как человек, открыв перед мной другую свою сторону — очень холодную, расчётливую. Чанёль, который прежде был на моей стороне, перестал церемониться и отбросил «маску простачка», к которому мы все так привыкли.       С последним гудком, оборвавшемся на «номер не обслуживается», я утратил способность дышать.       — Нет его! — Чанёль был в шаге оттого, чтобы поиздеваться, но, он лишь сдержанно протягивает телефон мне обратно, — О’кей, звони ты, — и я послушно набираю. В то время как мой брат позаимствовав бутылку из бара нашего отца, влил виски в стакан, а потом и в своё горло, мне приходилось панически кусать внутреннюю сторону щеки, слушая эти блядские гудки. — Знал бы ты, как я был в ужасе, когда приходилось «общаться» с пустым местом только, чтобы тебя не пугать. Просто я понимал… Предки итак слишком расстроены, чтобы со мной ещё возиться… А если их младшенький в порядке, так и «приврать» не так уж и плохо, правда?       — Заткнись! — рычу я, набирая номер Ким Сынмина в третий раз. Мои глаза давно опухли и пылали огнём. — Просто закрой уже рот, Ян Чанёль!.. Я не хочу слышать всё это!.. Ты спятил… Сумасшедший!       — Мне иногда тоже так кажется, чертёнок, — отпив горячительную жидкость карамельного цвета, мужчина лениво присел на подлокотник дивана, — Вся наша семья… обезумила… Она только с наружи такая идеальная… Но внутри, за этими стенами, все мы тут двинулись с этой театральной постановкой. Жить, отыгрывая роль, хуже чем лишь разок кому-то солгать, — с каждым едким, обидным словом скрывалось так много личного страха и обиды, что, мне даже, в нынешнем подавленном состоянии представить сложно. То как он сидит, грея стакан в своей руке, даёт мне понять, что ему явно так комфортнее — наблюдать за мной, как за каким-то чёртовым подопытным кроликом.       — Столько раз, намекая мне на то, чего я даже не помню, — задумался я, пытаясь собрать мысли в кучу, — Как, например, с папиной машиной, которую я якобы взял без спросу и уехал на ней тем же вечером, что я виделся с Сынмином. Ты указывал именно… на эти странные вещи?       — Все странности, которые происходят с тобой не относятся к мистике, Чонин, — удручённо вздохнув, поясняет он и я в замешательстве изучаю его напрягшиеся черты лица, вены на запястьях и потускневший взгляд. — Твоя тревога, нарушение в когнитивной сфере — памяти, стресс, параноидальность и меланхолия создают галлюцинацию, которая возникает из-за того, что ты перестаёшь принимать таблетки, не следишь за своим сном и питанием, подвергаешься триггеру.       — Что это значит?       — У тебя параноидная форма шизофрении, — заключает, заставляя меня потеряться» вместе с нахлынувшими эмоциями, которые хорошо проявлялись через слёзы. — Слуховые, зрительные галлюцинации.       — Болями в желудке? — окинув скорбным взглядом пол, я уставился на брата.       — В том числе да или, наоборот — отсутствие физических проблем, зато с наличием «фантомных болей», — методично наговорил Чанель, как будто бы вся его жизнь состояла из подготовки как раз на такой вот особенный случай, — Перепады настроения, апатия. В отсутствие приёма медикаментов всё усложняется…       — Ты даже не врач, Чанёль. Говори со мной нормально, а не как интерн психдиспансера, — возмущённо требую я, ощущая злость, глубокую грусть и эффект «дежавю»… «Ты не мой врач, Сынмин… Но ведь можешь стать им?» Я горько усмехнулся. — Почему было просто не сказать мне? Зачем было врать… Зачем было делать вид, что здоров, когда я ещё в худшей заднице, чем я представлял? Почему сейчас?! Ещё вчера я думал у меня вшивый гастрит, а теперь меня заставляют принять… психическое расстройство.       — Решение — хранить тайну о твоей болезни было родителей. И хотя они были эгоистичны, мама с папой просто хотели, чтобы ты жил как все — без предрассудков, тяжкого груза и этого ебучего ярлыка, от которого подростки вешаются… Они хотели нормальной, я бы сказал даже, «полноценной» жизни для тебя, Чонин. И потом, с каждым годом, всё сложнее было рассказать… Но я не больше не мог. И хотя мне страшно, но я взял на себя «ответственность» и рассказал.       — Ты же понимаешь как мне теперь пиздец странно сейчас?! — потрясённо выпаливаю я, прокручивая каждое слово в голове, но, они вылетали оттуда как неприятный звук. — И когда я… Когда вы в первые заметили, что я такой?       — Ты с ним родился. Но проявлятся стало в осознанном возрасте. В десять лет поставили диагноз, — Чанёль снисходительно протянул бокал с налитым им виски, но, я даже не прикоснулся к нему, — Мама так горевала, что не могла придти в себя… Отец подолгу молчал, ушёл с головой в работу. Ты рос, а мы всё больше стали замечать как в тебе зарождаются странные идеи, мысли, эмоциональный диапазон был снижен…       — Но сейчас я чувствую себя, блин, отлично! — возразил я вполне спокойно, хотя всё моё тело бунтовало: нога тряслась, руки предательски дрожали.       — Потому что взрослея, ты научился подчинять себе и умело воспроизводить свои чувства, и эмоции, — опровергает грубо Чанёль, будто бы вновь открывая старые раны прошлого:       — Начался переходный возраст и вот однажды, совсем обычным днём, ты приходишь домой из школы и начинаешь без умолку говорить. Ты не затыкался, хотя обычно всегда был молчаливым и спокойным. Я запомнил это, потому в тот день был занят подготовкой к сдачи школьных экзаменов. Ты говорил, говорил и говорил. Только «о нём». О парне, которому дал имя. Ну, я и решил, что раз ты увидел Ким Сынмина впервые у нас дома, шатающегося за мной где-то поблизости, то он выходит мой школьный друг. Оттуда всё и пошло. Родители увидели что-то типа прогресса в твоей природной замкнутости. С появлением Сынмина ты стал больше уделять время творчеству, спорту, контактировать с одноклассниками, как и любой другой обычный ребёнок. Ну и родаки… Они слёзно попросили меня. Подыгрывать всему, что ты придумаешь.       — То как вы говорили с ним, — я едва могу соображать после услышанного, и игнорируя нехватку кислорода, продолжаю:       — То как родители общались с ним из года в год за общим столом, на праздниках. Или… Делали вид, что говорили с ним… Всё было ложью. Фикцией! — чёрте что в голове… Так нахрен и заблудиться недалеко!       — Давай я буду рассказать и делиться с тобой всем постепенно, — предлагает Чанёль и я не замечаю за собой согласного кивка. Словно бы я сдался под давящей плитой на грудной клетке. — Это — не один день расписать в красках, Чонин. Это годы жизни…       — Я собираюсь уйти отсюда нахрен, — с минуту помолчав, нарушаю повисшую паузу и срываюсь с места, как ошпаренный, думая лишь о том, как вообще мне всё это переварить… Там, снаружи… В одиночку.       — Просто подумай, что будет, если ты уйдешь! — слышу, задерживаясь у входной двери. — Как сильно родители будут переживать за тебя, когда вернуться… — признаться, этот манипулирующий предлог мог меня одёрнуть раньше и мой брат зная это — всё равно поступает со мной так… Почему?       Ему, вероятно, кажется, что он отговаривает меня не совершать огромную ошибку, но, разве он не понимает, что этим делает мн ещё больней?       — Что мне им сказать, Чонин? — с мрачной улыбкой на лице задаётся вопросом мужчина и я ощущаю, как пустота внутри моей груди начинает завладевать и мыслями. Вина, стыд, сожаление уходят и остаётся только всепоглощающий вакуум.       — Я думаю, ты что-нибудь придумаешь, братец, — с усталой, поникшей улыбкой в ответ, произношу я. — Нашлись ведь слова, которыми можно было смешать меня с дерьмом. Ты справился на «отлично».       Захлопывая за собой дверь, я побежал куда глаза глядят. В своём пальто, ночной рубашке и брюках. В какой-то момент показалось, что всё что есть вокруг — бумажное и зыбкое, не имеющее цвета, и ускользающее сквозь мои пальцы. Я кричал как сумасшедший, пока не задохнулся потоком воздуха и не захрипел. Ночь наступила мне на горло. Понять бы где я.       Всё вокруг не имело никакого значения, но уже неосознанно, научено по опыту, так или иначе приходиться искать знакомые здания, улицу и места, в которых уже бывал. Есть такое место, куда я пришёл, даже не задумываясь об этом. И человек, которого я хотел увидеть ещё хотя бы раз, сам возник в поле моего зрения. Его пальцы длинные, а кожа белее первого снега, волосы чёрным шёлком спадали ему почти до плеч лёгкой волной и он жадно поглощал табак. Истлевшая сигарета на половину ему очень подходила.       — А можно и мне одну?       Боковым зрением, наверное, не просто распознать кого-то, поэтому его застал врасплох и вопрос, и возникший из ниоткуда человек рядом с ним.       — Мистер «матча латте ваниль», это вы? — приветливый блеск в чужих глазах напоминает мне единственный источник света. Этот парень… Хёнджин? Приблизившись ко мне не спеша, парень заулыбался, как старому другу, с которым он давно не виделся. Теперь смотрел на меня вовсю, изучая с ног до головы, и мне стало как-то не по себе, что он разглядывает спущенные плечи на моём пальто, оголяя всё что я спрятал под тонкой одеждой. Я прячу свой взгляд. — Что с вами произошло? Что-то… плохое?       — Хотя бы ты… будь настоящим, — шепчу то ли ему, то ли просто мыслью в слух и его взгляд кричит мне что он не понимает о чём я. Что-то тёплое касается моей руки и поднимаю глаза, встретившись с неожиданным: Хёнджин, крепко сжимающий мою руку в своей, чтобы согреть, используя пар из своего рта, и растирая теперь уже обе мои ладони в своих.       — Я не хочу чтобы, похваливший мой кофе, клиент замёрз и был в плохом настроении, — говорит он, действуя на меня как лучшее в мире успокоительное. Его улыбка согревала намного больше чем сам напиток. — Не хотите чашечку?       Не дав определённого ответа «да» — «нет», я глянул на сигарету, сжатую в его пальцах. Он всполошился.       — Простите… Конечно, прошу, — услужливо протягивая мне пачку, чтобы я смог выудить оттуда одну, он помогает мне её поджечь. Я затягиваюсь, но сразу начинаю кашлять, когда в горле крепкий клубок дыма действует как перегородка к кислороду. Запахи ментола и вишни застревают в носу.       — Знаю, — беззлобно смеясь, Хёнджин похлопывает мне по спине, а затем очень и очень заботливо поправляет на мне пальто, удерживая на себе зрительный контакт. — Они могут быть тяжеловаты какое-то время.       — Но они подходят вам… Ну, мне так кажется, — признаваясь в этом ему, чувствую «возможность» стать чуточку ближе. Или нет?.. Как только до него доходит, что я имею ввиду, он довольно хмыкает и расплывается в ухмылке.       — Комплимент в такой поздний час — да я счастливчик! Ну что же… Для моего особенного клиента, похвалившего мой вкус, будет особенный кофе сегодня, — просияв, он энергично дёрнул за дверь кофейни, пропуская меня первым. Я смущённо замешкался, чувствуя в своих карманах отсутствие денег. Ну и как теперь я зайду? Сотрудник заметив мои колебания, заверил:        — За мой счёт.