Просвяти тьму мою

      После пропажи тела из морга прошло три месяца. Если быть более точной, прошло девяносто два дня и восемнадцать часов. Не то, чтобы я считала. Камеры не дали никаких результатов при поиске, они просто выключились на минуту, а после на поддоне, где лежал священник, осталась лишь пустота. Мне чудом повезло сделать копию до того, как кадры изъяли с пункта охраны. Единственное, что удалось сохранить после незавершенного осмотра, — образец с ткани и фото. Там не было ДНК нападавшего, лишь частицы неизвестного происхождения, расплавленные при неестественно высоких температурах. Я до сих пор ищу похожие соединения при каждом обычном вскрытии, но ни разу не встречался такой набор элементов.       Все улики были отданы по прямому запросу, нам не оставили даже копий. Если бы могли, у нас забрали и воспоминания о произошедшем. Детективов с тех пор, как подписала стопку о неразглашении и дала показания «без протокола», не видела. Я ожидала, что эта новость появится во всех блогах и в твиттере, но не было ни одного упоминания об инциденте. Вот так просто: сгорел божий служитель, но будто всем плевать. Даже Маркус делал вид, что все это было незначительным: он сразу замыкался, если я начинала об этом разговор, и уклончиво отвечал, что это больше не имеет значения. Но если для него это осталось в прошлом, то для меня — нет.       — Гибель священника.       Отправляю голосовой запрос в поисковик, не веря в то, что смогу найти там хоть каплю полезной информации. Ни одного упоминания странных обстоятельств смерти. Будто ничего и не было, а все это я придумала. Пролистывая страницу за страницей, я читаю про естественные смерти, которые упоминались в новостных сводках, но все они скучные и неинтересные: старость, авария, исчезновение. Исчезновение?       Последнее меня привлекает больше всех предыдущих, особенно тем, что статья совсем свежая и датированная сегодняшним днем. Адреналин, который так редко появляется в моем организме, быстро заменяет кровь, вынуждая действовать. Я поджимаю ноги под себя и удобнее устраиваюсь на потрепанном диване, притягивая ноутбук повыше. Пока правой рукой я нажимаю на тачпад, левой ищу пачку сигарет, которая была где-то рядом.       «Священник из общинной церкви Кросспойнт не появлялся в своем приходе уже два месяца. Прихожане пропавшего убиты горем и просят сообщать любую информацию, которой могут обладать свидетели».       Сама не замечаю, как сигарета появляется между губами, но она так и остается незажженной, пока я внимательно смотрю в экран ноутбука. Информация сейчас важнее вредной привычки. Это точно не «мой» священник, так как этот из Кросспоинта пропал недавно, но все равно мне хочется найти связь между ними. Возможно, то, что он исчез, означает, что его уже нет в живых? Если это так, то это станет удачей в моем небольшом расследовании.       Читаю небольшую статью, пытаясь раздобыть больше информации, но нигде нет упоминания о пропаже священника по другим новостным порталам. Я не первый раз разыскиваю информацию в открытых источниках, и всегда меня ждали неудачи, но сейчас есть острое чувство, что я нашла крошечную ниточку, которая сможет привести меня к клубку из загадок. Очевидно, мне это не понравится, но с тех пор, как я приложила руку к выжженной груди священника и услышала это проклятое «гори» в своей голове, я не могу прожить и дня, чтобы не думать о случившемся. Даже сны стали менее яркими и пугающими, привычные кошмары словно погрузили в туман, не давая четких картинок. Не скажу, что выжженные глазницы — это приятнее пережитых детских кошмаров, но они хотя бы новые, не такие разрезающие своими воспоминаниями.       Я хочу знать, кто убил священника. Мне нужно знать почему и, главное, как.       Это не любопытство, это острая необходимость, не дающая спать по ночам. Я никогда не обладала крепким и спокойным сном, мои отключки панические, короткие. Но без них я не могу существовать. Если по статистике человек спит примерно двадцать пять лет в жизни, я очень старательно стремлюсь минимизировать это время. В среднем, я могу бодрствовать около трех суток без особого вреда для самочувствия. А дальше в ход идет снотворное, без которого я не спала со времен приютов. Да, там многие принимают нейролептики по наставлению воспитателей, чтобы быть более спокойными, в их число входит и снотворное, но если часто подростки идут на бунт против системы, отказываясь от каких-либо препаратов, то я была первая в очереди на дозу спокойствия и тишины. Около двенадцати лет я узнала, что могу жить в относительном молчании в сознании. После первого приема у психолога, когда мне выписали лекарства, я первый раз не испытала убийственной боли от прикосновения, но все равно старательно их избегала. Я все еще продолжаю испытывать неприятные чувства, но они стали притупленными.       Гуглю расположение церкви, изучаю фотографии, читаю отзывы. Все кажется идеальным: ровно подстриженный газон перед одноэтажным зданием, много зелени, деревянное ограждение. Все в лучших традициях общинных церквей; красивые яркие клумбы с изобилием цветов. Все будто по-домашнему, семейному, но я давно не верю в эту мишуру. В нашем приюте тоже всегда цвели цветы, но это не мешало работникам относиться к нам как к мусору, который по степени значимости, как грязь на подошве.       — Дьявол, — ругаюсь скорее по привычке, чем по необходимости, но каждое воспоминание из прошлого всегда наводит неприятные чувства и создает горьковатый привкус на языке. Если бы я могла вырвать эти моменты, как лист дневника, я бы не задумывалась ни на секунду. Единственное светлое, что есть в моем детстве, — это сестра. Но даже ее жертва не сделала меня достойным для жизни человеком. Если бы она была со мной, была бы я лучше?       Прокладываю маршрут на картах и смотрю на время: три часа и сорок шесть минут в одну сторону.        — Молодец, Вики, два дня без сна и завтра на работу.       Меня так и подмывает от необходимости съездить в эту церковь. Не могу объяснить причину, она словно паразит уничтожает другие идеи. Понимаю, что логики в моем поступке нет, но все равно набираю боссу. Он отвечает быстро, не проходит и двух гудков.       — Все хорошо? — это первое, что спрашивает Маркус, когда отвечает на мой звонок. Его можно понять: обычно я предпочитаю сообщения, но сейчас экстренный случай и мне нужен быстрый ответ. Если он не отпустит меня, то я, возможно, фиктивно заболею. И пусть это слишком низко, мораль меня не тревожит. Но перед тем, как ответить, мне приходится вдохнуть побольше кислорода в легкие.       — Привет, Маркус, можешь дать мне отгул на два дня? — так непривычно говорить вместо того, чтобы писать, что я не могу усидеть на месте и встаю с дивана, начиная ходить по комнате, пиная воображаемые камешки. Перехватываю пальцами незажженную сигарету и сминаю фильтр, чтобы хоть как-то занять левую руку без телефона.       Он некоторое время молчит, возможно, проверяет графики, а может думает, как мне отказать. Но я никогда ничего не просила, разве что место в его команде после стажировки.       — У тебя точно все хорошо? — вновь задает этот вопрос, на который девяносто процентов отвечают ложью.       — Да, у меня все хорошо, — вот и я стала жертвой неумолимых цифр в борьбе за лживую истину. Но если я скажу правду, он же меня точно не отпустит? Или сочтет еще большей сумасшедшей, чем я есть сейчас в его глазах. У меня навязчивая идея расследования, от которой зудит кожа, и это не аллергическое — я проверила.       Босс опять молчит, и эта тишина начинает раздражать. Когда я уже хочу спросить, тут ли он, Маркус говорит:       — Что ты задумала, Вики? Ты у меня работаешь со времен практики, это первый раз, когда ты, во-первых, звонишь, а во-вторых, просишь выходной, — уверена, сейчас он загибал толстые пальцы для большей убедительности и обязательно нахмурил брови.       Я не думала, что Маркус такой внимательный и замечает, казалось бы, незначительное. Да, я не болею, не отпрашиваюсь и не хожу в отпуск, у меня есть только работа и дом. Хоть мою квартиру даже квартирой назвать сложно: в подтверждение своих слов я смотрю на пустую кастрюлю на полу, в которую обычно стекает дождевая вода с крыши. Возможно, все же нужно подать заявку на ремонт кровли?       — Я хочу проверить одну церковь, — быстро выпаливаю, подходя к окну, изучая свое отражение на грязном стекле. — В ней пропал священник два месяца назад, а эти слуги господа так надолго не пропадают, их быстрее выкидывают из борделей, чем те привлекут лишнее внимание к сану…       — Уокер! — Маркус почти кричит на меня в трубку, уверена, кончики его ушей покраснели, а усы ходят из стороны в сторону как при сильном ветре. Последний раз, когда он обращался ко мне по фамилии, было несколько лет назад. Кажется, я сильно его разозлила своим признанием или упоминанием про бордели — сложно сказать. На той стороне я слышу голос его супруги. Рэйчел очень милая женщина и иногда передает мне кексы через мужа. Она хочет видеть во мне, возможно, внучку, которой я никогда не стану. Однажды на новогоднем корпоративе она призналась, что всегда хотела семью, но Бог не подарил ей детей, и для нее это было настоящей трагедией. Я же вижу в этом только плюсы: отличный подарок.       — Ты сам спросил, так что? — у меня никогда нет привычки изворачиваться и намеренно искажать данные, порой я лгу только для того, чтобы диалог стал короче, например, на вопрос «как дела» или на похожие. Я пыталась отговориться коротко и тут, но с Маркусом не вышло. Он еще молчит несколько секунд, и я закрываю глаза, прислонившись лбом к гладкой и прохладной поверхности стекла. Хоть сейчас и утро, за окном темно из-за низких дождевых облаков. Осадки так редки в июне, обычно не чаще пару раз в месяц и всегда почти неощутимые, но сегодня даже погода не на моей стороне.       — Обещай, что ни во что не вляпаешься, — сурово бормочет в трубку, а звук такой, словно он прикрывает рот, чтобы Рэйчел не услышала предостережений. А я молчу, понимая, что и тут должна сказать «конечно», но отвечаю все же по-иному: не хочется лгать, когда я уже получила почти разрешение.       — Я буду стараться, — отхожу в глубь комнаты, чувствуя вкус небольшой победы и слыша первые удары дождя о стекло.       — Пообещай, — не сдается Маркус, словно эти слова изменят хоть что-то. Даже если я пообещаю, что случится, если я нарушу свое слово? Точно не божья кара, знаете ли. Разве что нарушение личных принципов, но я давно нарушила все из них.       — Клянусь на Библии, — поднимаю левую руку с мятой сигаретой и кладу ее на воображаемую книгу под недовольное бормотание босса в трубке. Я знаю, что он верующий человек, но это никогда не было проблемой как для него, так и для меня.       — Если с тобой что-то случится, — шипит он мне в ответ. — Я отдам твое тело на вскрытие стажеру, и это будет твоя вина.       — Нет! — возмущаюсь, но Маркус уже разорвал звонок. Это первый раз, когда за последнее время я улыбаюсь. Придется не умирать в дороге, чтобы не стать выпотрошенной руками стажера, и это лучшая мотивация для оберега задницы.

***

      Припарковавшись, я заглушаю мотор двигателя, смотря на еще высоко висящее солнце над входом в церковь. За время моего пути погода менялась несколько раз. Единственная стихия, которую я не застала, — снег, но для первого летнего месяца снег — это уже перебор. И сейчас от яркости я надеваю на глаза черные очки, чтобы перестали течь слезы. Возможно, не спать вторые сутки — плохая идея. Я доехала за четыре часа и три минуты, хоть карты обещали путь короче, но я успела до закрытия церкви, и это главное. Внутри необъяснимое чувство тревоги, а желудок по ощущениям сделал сальто и не вернулся в исходное положение в ожидании чего-то плохого.       Закурить. Срочно.       Надеюсь, что этот тремор в пальцах пройдет, как только я втяну первую целебную затяжку. Она самая важная и ценная, остальные — привычка. Ради первых секунд человек курит, ради тления кончика сигареты, из-за ядовитого воздуха в легких. Этот дым убивает панику внутри. Решение временное, но действенное. Если однажды случится так, что я останусь где-то без своих таблеток и никотина, то можно добровольно ложиться в гроб. Этого я не вынесу. Хотя гроб я тоже не вынесу: там слишком мало места.       Когда в салоне старого фольца почти нечем дышать, я тушу окурок в пепельнице, каждый раз напоминая себе, что нужно ее опустошить во имя вредной привычки, и открываю дверь. Солнце хоть и яркое, но ни разу не теплое, а черная кожанка сразу становится не согревающим элементом одежды, а наоборот — охлаждающим.       Запахиваю ее, полностью игнорируя тот факт, что у куртки есть молния: за пару лет носки ни разу не воспользовалась. Ветер точно прислушивается ко внутренним ощущениям и подталкивает меня обратно к машине, ударяя порывом в лицо. Но я не слушаюсь ни предчувствий, ни страшного паразита внутри. Я просто иду по направлению к главному входу, над которым расположен большой крест. Пусть дорога от парковки до двери не длинная, но каждый шаг ощущается как под тяжестью. Мне нужно вернуться в квартиру и жить дальше?       Я не часто хожу в церкви, и каждый раз возникает ощущение, что, переступив порог дома Господа, я загорюсь, вспыхну как факел, но ни разу опасения не подтвердились, как, собственно, будет и сейчас. Но если бы у меня был выбор, сожжение было бы в первой десятке дерьма, которое я не хочу испробовать на себе. Детские травмы почти никогда не отпускают, даже если с ними бороться и прорабатывать. А если поступать, как я, и игнорировать проблемы, то они становятся частью существования.       Выгляжу я точно не как человек, верящий в бога, скорее — в дьявола. От цвета глаз до одежды. Святого во мне нет совершенно ничего, лишь капля прогнившей души с гарниром из сквернословий.       Пытаюсь, сейчас особенно, старательно подмечать мелочи. Например, почти заполненные мусорки на аллее. Или трава, которая выросла из кирпичей на дороге. Если бы тут ежедневно ходили прихожане или даже по воскресеньям, они бы уничтожили ростки, но травинкам удалось выжить. Клумбы, которые пестрили разнообразием красок на фото, поросли сорняками, за ними давно никто не ухаживал. Интуитивно стараюсь не погубить зеленеющую жизнь и наступать в места, где кирпичи плотно прилегают друг к другу.       Не боюсь потрошить трупы, но боюсь навредить растениям.       С пропажей священника, кажется, изменилась и сама церковь. Заходя в массивные высокие двери с металлическими вертикальными ручками, первое, на что обращаю внимание, — пустота. Прихожане, пусть и редкие в будние дни, не сидят на скамейках, не пытаются дошептаться до бога в попытке замолить грехи. Помещение с тусклым освещением, под высокими потолками не горят электрические светильники с имитацией свечей, по всему периметру — витражные окна с изображением Иисуса Христа, но через краску не поступает солнечный свет. В церкви холодно, немногим теплее, чем на улице. Пахнет ладаном, расплавленным парафином и сыростью. От запаха я морщусь, но делаю первые шаги между деревянными лавками со спинками к единственной трибуне впереди.       Шаги синхронизируются с биением сердца, я все еще кутаюсь плотнее в куртку, скрещивая руки на груди. Хоть помещение и большое, не могу перестать чувствовать себя в запертой коробке: каждый шорох от подошв ботинок заставляет подниматься волоски на затылке. Это не похоже на место покоя и успокоения, скорее — смерти и греха. Кончики пальцев неприятно покалывает, но я сжимаю кожу куртки в кулак, надеясь, что это успокоит странное ощущение. Приходится поднять очки на голову: они затемняют и создают ощущение, что если их не снять, я могу не увидеть что-то важное.       В голове странный шум, будто от комариного писка. На секунду думаю, что забыла утром принять таблетки, но это не так: как только прозвенел будильник, я без промедлений выпила свою дозу психотропных. Это «лекарство» всегда заглушало голоса, давая мне необходимую тишину, но сейчас что-то изменилось. Звук так и хочет пробить стену нейролептиков — сильную, каменную и почти никогда нерушимую. Но это место… эта церковь — мне тут не нравится. Кто бы не хотел «поговорить» со мной, я этого монолога в голове не хочу.       — Что ты тут делаешь? Приход закрыт, как и двери.       Голос тихий, почти нежный раздается из-за спины. Меня сложно застать врасплох подкрадываниями, но женщина двигалась совершенно бесшумно. Поворачиваюсь и бегло изучаю ее черты: на внешний вид ей немного за тридцать, что довольно мало для монахини. А вот одежда соответствует. Из-за апостольника не видно цвета ее волос, но вот глаза даже в таком тусклом освещении отсвечивают зеленым. Приятный голос никак не сочетается с выражением лица. Ее приветствие слишком неприветливое, и это сразу настораживает.       — Эм, — на секунду я думаю, насколько можно быть прямолинейной и сразу перейти к делу. Но понимаю, что нужно постараться быть более человечной и не спрашивать в лоб, не сгорел ли у них случайно священник. — Добрый день, — улыбаюсь как можно более мило, но это точно не работает.       Монашка, которая больше похожа на блудницу, складывает руки на груди, от чего я даже оглядываюсь по сторонам, чтобы проверить, не перепутала ли церковь с борделем. Ногти на ее пальцах длинные, черные и заостренные, напоминающие когти. Это новый дресс-код для бога?       — Если Вы из СМИ, то нам вам больше сказать нечего. Оставьте церковь и Эбигейл в покое. Уезжайте и забудьте дорогу сюда. В следующий раз я не буду такой милой.       Фразы короткие, хлесткие, рваные. Бровь монашки приподнимается, идеально ровно очерченная, явно подкрашенная. Она осматривает меня слишком пристальным взглядом, и я рада, что мои руки все еще удерживают куртку: футболка, скорее всего, вынудила бы монашку окропить меня святой водой. Боюсь, ее эта вода тоже бы обожгла.       — Я не из СМИ, просто ехала мимо, — сейчас я бы поверила самой себе: голос искренний, не дрожит, и я максимально милая. Монахиня опять смотрит, словно у нее вместо глаз считывающий сканер лжи. И сканер не срабатывает: женщина немного улыбается, приподнимая уголки губ, и расслабляет сложенные руки. Но в этой улыбке опасность, а в расслабленной позе — приговор.       — Тогда Вам лучше ехать дальше, — твердо произносит, внимательно смотря мне в глаза. Не удивлюсь, если она связала несчастного священника и пытает его где-то в подземельях церкви. Выглядит она так, будто точно может это сделать.       — Я бы хотела поговорить со священником, — вру, перекатываясь с пяток на носки, почесывая кончик носа. Я не мастер лжи: руки против воли совершают действия, которые выдают обман. — Мне нужно исповедаться.       Интересно, о чем там рассказывают? Святой отец, я разобрала человека на органы, а потом собрала обратно, и это дольше, чем кубик-рубик. Святой отец, я убила свою сестру или стала причиной ее смерти. Тайна исповеди, можно говорить что угодно?       — Священник отсутствует, и Вы не хотите исповедаться. Богу давно плевать.       Это перестает казаться нормальным, весь этот диалог. И единственное решение, которое приходит в голову, — послушаться и уйти. Эта «монахиня» держит за спиной не святую воду с распятием, там точно что поострее, готовое проткнуть меня насквозь.       Я уже прохожу мимо женщины, не желая прощаться. Быть к ней спиной — это ощущается не безопасно, словно она может вонзить в меня нож. Это точно дом Бога? Можно мне другой?       — Стой.       И это не просто словесный приказ: монахиня кладет руку мне на плечо, удерживая. Острые ногти впиваются в черную кожу куртки, и меня словно насаживают на вертел, прокручивая в страхе и панике.       «Забудь, сотри, кто ты?»       Шепот возвращается с ее прикосновением, в голове гудит один единственный голос — этой самой монахини. Я не чувствую привычного отторжения и приступа завуалированной боли, возможно, это из-за количества одежды и моих таблеток, но я не ощущаю прошлого чувства, возникающего каждый раз, будто я погрязаю в тине, полной гнили. Но мне все равно хочется скинуть ее руку, просто по привычке.       Медленно поворачиваюсь, готовая, наверное, встретить нож грудью. От движения рука соскальзывает с плеча, и я вдыхаю запах ладана и жженых свечей. Он, кажется, впитался не только в церковь, но и в меня саму.       — Что? — как можно увереннее спрашиваю, хоть сама не чувствую ни капли внутренней силы. Там под кожей я сломлена, там я давно мертва для новой смерти.       — Забудь, что заезжала.       Теперь, когда мы рядом, я вижу неожиданный гнев в глазах монахини. Там не просто зеленые искры, там настоящий пожар ненависти. Я ей не нравлюсь, и это взаимно. Она смотрит так, как будто на моем лице есть что-то раздражающее. Так на меня смотрели после практики те студенты, которым не досталось рабочее место. Зависть? Бред какой-то.       — Уже, — отвечаю и быстрым шагом иду к дверям, зная, что за ними будет светить солнце и там стены не будут пытаться меня раздавить. Нужно было прислушаться к собственным ощущениям, но я узнала несколько интересных моментов. Монахиня была точно не настоящая, а вторая — это Эбигейл. Имя, которое произнесла женщина в начале разговора, — это песчинка в пустыне без ответов.       Почему я услышала голоса даже под действием лекарств? Это значит, что скоро мне станет хуже и нужно будет увеличить дозировку? Не люблю, когда в организме слишком много брекспипразола: от этого мозг реагирует на раздражители не так, как я этого ожидаю — слишком медленно. Пока в моей голове тихо, я могу переключиться на текущие вопросы.       Быстро дойдя до машины, завожу двигатель и включаю печку, свободной рукой достаю сигареты. Сейчас моя зависимость бездумная, после первой затяжки меня не накрывает секундой эйфории, все тело напряжено, нога то и дело подпрыгивает, ударяясь коленом о руль. Приходится приоткрыть окно, но совсем на немного, словно с воздухом может вернуться страх и догнать меня в запертом автомобиле.       — Давай, Вики, думай.       Удерживая сигарету за фильтр между указательным и средним пальцами, я отбиваю ритм по рулю, прокручивая произошедшее. Сигарета меня не успокаивает, и я тушу ее вновь о дверную пепельницу.       — Надо тебя вытряхнуть. Позже.       Достаю телефон, смотря на экран, там нет ничего, кроме времени и стандартной заставки, которая стояла по умолчанию. Солнце больше не высоко и не похоже на апельсиновый диск, теперь оно готовится скрыться за высокой крышей церкви, словно поджигая ее с обратной стороны своими лучами. И я не против, если она сгорит: только огонь сможет очистить это место, явно пропитанное грехом.       Ну, конечно, интернет.       Нахожу в истории ссылку, которую я смотрела перед тем, как позвонить Маркусу и отпроситься. Это не сложно, она почти последняя из просмотренных, кликаю, жду и:       — Какого дьявола…       Несколько раз обновляю страницу, потом перезапускаю браузер, ищу по названию — ничего.       — Да как это возможно…       Я же не могла это просто придумать? Нарисовать в голове подходящий случай, чтобы приехать черт знает куда? Или я просто схожу с ума от лекарств?       Не хочется думать, что впереди меня ждет не просто наблюдение, а полноценное лечение. Боюсь, это скажется негативно на моей работе.       — Эбигейл, — ввожу голосовой запрос в поисковик, и он находит десятки страниц. Конечно, нужно было сразу уточнить. Я дописываю церковь — ничего. Потом штат — ничего, после пробую найти в инстаграмме, чем черт не шутит? Вдруг эти святые ведут социальные сети?       Первый профиль, который открывается, — это женщина около сорока лет внешне. У нее светлые волосы, и фото сделано на фоне церкви, которая сейчас слева от меня. Последнее обновление профиля было два месяца назад. Все фотографии нейтральные, они не указывают на ее родственные связи, почти все — это ухоженные цветочные клумбы. Сейчас через стекло автомобиля они видятся совсем не такими. Заросшими и заброшенными.       Отлистав профиль почти в самый низ, я нахожу более личные фото, на одном из них запечатлен мужчина, обнимающий двух подростков за плечи, прижимающий руками по бокам к себе. Священник выглядит ухоженно, чем-то похож чертами лица на мужчину из морга, но различия все же есть. Глаза у него блестят, и блеск этот неприятный, по крайней мере ощущения от него такие, словно я смотрю на статью с маньяком и его жертвами. Подпись гласит: «Адам Филтхи. Ждем вас в ближайшее воскресенье».       С даты выхода этого поста прошло шесть лет…       Имена мальчиков тоже указаны, и я не придумываю ничего лучше, чем попробовать найти их в социальных сетях. Но их будто не существует, ни одного упоминания с именем и местом.       — Дьявол, — отбрасываю телефон на пассажирское кресло и прислоняю руки к лицу. Я не могу найти ни одной ниточки, которая вела меня хоть к одному ответу. Не знаю, сколько я еще сижу, но солнце уже прячется за крышей церкви и на дорожки ложится холодная тень. Место в пепельнице заканчивается окончательно, и когда страх утих, а мне перестало казаться, что на улице гуляет смерть, я открываю дверь с привычным щелчком. Вынимаю пепельницу, стараясь не проронить ни одного окурка. На улице стало еще холоднее. Лодыжек, затянутых в черные джинсы, касается ветер, и я вздрагиваю, но не отступаю от своей затеи.       Сейчас я вытряхну пепельницу, последний раз посмотрю на церковь и уеду. Буду дальше искать информацию в сети и больше не буду совершать необдуманных поступков. Шаги — это единственный звук, который слышится. Тут нет птиц или насекомых, тут нет жизни. Когда уже перевернула пепельницу в урну и приготовилась уйти, я вижу ее. Женщину с фото инстаграмма. Почти уверена, что это она: светлые волосы, но лицо постаревшее, она склоняется над цветами и скрывается из виду. Делаю полшага в ее сторону и останавливаюсь: на футболке неприличный принт для такого «священного места», в руках пустая грязная пепельница. Но боюсь, что если вернусь в машину, потеряю ее навсегда: она пропадает, растворяясь в туманном вечере. И я иду, запахивая куртку, поднимая ворот и стараясь согреться.       — Извините?       Зову женщину, она увлеченно очищает клумбы от сорняков, освобождая яркие соцветия. Эбигейл не реагирует, стоя коленями в земле, мне хочется позвать ее по имени, но я не могу его знать.       Когда я подхожу ближе, заслоняя собой свет от фонаря, она поднимает голову.       Мне первый раз хочется кого-то обнять. У нее так много печали в глазах, так много боли, это не утрата близкого, больше похоже на часть убитой души. Конечно же, я не буду к ней прикасаться, но она выглядит несчастной.       — Я хотела зайти в церковь, но мне сказали, что она не работает, Вы не знаете, что случилось? — я говорю почти правду, но Эбигейл не сразу реагирует на мой вопрос. Она поднимается с колен отряхивая землю и прилипшие сорняки. — Меня зовут Вики Уокер, — решаю представиться: зная имя собеседника, проще выйти с ним на контакт.       — Вам лучше поискать другую церковь, — она улыбается, смотря на меня, как на взбалмошного подростка. В глазах появляется немного укора, но не осуждающего, а скорее материнского, теплого. Возможно, я и правда так выгляжу: растрепанные длинные волосы, пирсинг в носу. — Меня зовут Эбигейл, — представляется уже знакомым для меня именем женщина, но фамилию не называет. Почему?       — Я тут проездом, в закусочной соседнего городка мне рассказали про Адама Филтхи, не знаете, где я могу его найти? Я хотела исповедаться.       Я только что произнесла имя, и то, как меняется лицо женщины, подтверждает, что пропавший священник — он. Но связан ли он как-то с моим, лежавшем на металлическом поддоне морга, мне еще предстоит узнать. Эбигейл потирает ладонями бедра, визуально очищая руки от грязи, но мне это больше кажется нервным, а потом обнимает себя за живот в защитном порыве, словно ее затошнило при воспоминании.       — Мой брат умер, — она делает шаг из клумбы, не смотря мне в глаза.       — Соболезную Вашей утрате, — говорю заученную фразу, которой нас научили на случай встречи с родственниками. Жалею я о ней точно в ту секунду, когда Эбигейл поднимает на меня взгляд.       — Почему? Почему Вы мне соболезнуете? — глаза ее метают ножи, не меньше. Она так сильно переживает утрату? Женщина делает шаг ко мне, словно хочет схватить за грудки, но вовремя останавливается, отступая, и успокаивает агрессию. — Извините, просто мне все это говорят, будто они знали его, будто они нашли… еще раз простите.       — Это моя вина, — хоть я так не считаю, но немного успокоить хочется. Особенно, если я хочу получить хоть какую-то информацию. — Могу я Вам чем-то помочь?       Эбигейл еще раз смотрит на меня, но в этот раз по-иному, возможно, обдумывая мое предложение. Она поправляет пряди светлых волос, которые слишком нависли над глазами, тыльной стороной ладони, чтобы не испачкать волосы грязными пальцами.       — Помогите мне с клумбой, я так запустила ее. Уход моего брата — не повод перестать заботиться о том единственном, что я всегда любила.       Я лишь киваю, оставляя пустую пепельницу на краю дорожки, и аккуратно наступаю на землю, чтобы очистить место вокруг себя от сорняков. Сестра священника возвращается в место, которое полола до моего прихода. Некоторое время мы работаем молча, вырывая ненужную траву. Мне одновременно и хочется завязать разговор, но я боюсь спугнуть своими вопросами. Работа в саду — это совершенно не то, чего я хотела от этой поездки.       — У Вас хорошо получается, Вы часто ухаживаете за цветами? — к моему счастью, Эбигейл начинает разговор первая. Вырывая с корнем особо упрямый сорняк, я отвечаю, стараясь быть максимально честной, чтобы не запутаться в собственной лжи.       — Не часто, а точнее — никогда. Когда-то в детстве мама выращивала какие-то цветы около дома, но с тех пор нет.       Это воспоминание неприятное, критический уровень опасности, после которого я чаще всего хочу закрыться от людей и надавливать пальцами на бедро. Там давно нет детской царапины, но это всегда успокаивает. Боюсь, что однажды я причиню себе боль осознанно. Это пугает.       Возможно, женщина замечает, что после слов о прошлом я перестала вырывать траву и замерла.       — Вики, — обращается она ко мне по имени. Запомнила, нужно было придумать ненастоящее. — Думаю, на сегодня достаточно, — женщина поднимается, и я тоже. Мы не закончили, трава все еще прячет в себе цветы, но освещение слишком неподходящее. Еще не совсем темно: если я уеду в ближайшее время, то смогу попасть домой до полуночи. — Мой дом совсем рядом, может ты хочешь вымыть руки и попить чая?       Я не успеваю согласиться, когда из-за спины Эбигейл появляется человек, кого бы я не хотела встретить тут никогда. Детектив Дино Мартин. Тот самый, который заставил подписать меня стопку документов перед тем, как отпустить домой после пропажи тела из морга.       — Эбигейл, мы же говорили, что Вам лучше не приближаться к церкви, пока не найден…       Он не договаривает, когда я делаю шаг в бок, но на самом деле готова провалиться куда-то поглубже. Я не здороваюсь первой и не показываю вида, что мы знакомы, пусть и виделись лишь единожды в весьма интересных обстоятельствах. Детектив Мартин смотрит на меня пару секунд и обращает все свое внимание на Эбигейл, и она сразу отвечает ему, немного оправдываясь.       — Дино, я не могу, тут все такое запустелое. Я просто хотела позаботиться о цветах, уверена, что мне ничего не угрожало, я была тут не одна, — Эбигейл поворачивает голову ко мне, и ее губы приподнимаются в улыбке, которая касается и глаз. — Мне помогала Вики.       Неловкое молчание длится совсем недолго, его прерывает детектив:       — Я зайду к Вам позже, Эбигейл, мне нужно задать пару вопросов.       Под его пристальным взглядом я понимаю, что чая мне не видать и больше ничего не получится узнать, зря ковырялась в цветах. Но мне не удается исчезнуть незамеченной. Стоит сделать шаг в сторону машины, детектив останавливает меня, хорошо, что только словами.       — Вики Уокер, с Вами я тоже хотел бы поговорить наедине.       Этот неловкий момент, когда он помнит мою фамилию, а для Эбигейл мы не должны были быть знакомы. Когда я смотрю на женщину, ее глаза больше не такие открытые и чистые, в них недоверие. Этого стоило ожидать.       — Вы знакомы? — спрашивает она у детектива, но я не даю ему ответить, чтобы еще больше не испортить первое впечатление о себе. Эбигейл может все еще мне пригодится.       — Мы встречались три месяца назад.       Когда я говорю, это в моей голове звучит как встречались по работе, он притащил мне труп, а я хотела его вскрыть. Но по лицу Эбигейл понимаю, что на самом деле это звучит не так, как мне бы того хотелось.       — О, дела молодых, конечно. Заходите, Дино, как будет время, я всегда Вам рада, можете взять свою девушку, — она улыбается мне и начинает медленно отдаляться, неспешно идя по тропинке в противоположную сторону от церкви.       Это весьма неудобно, что меня назвали чьей-то девушкой. Но угрюмого детектива это нисколько не беспокоит. Сегодня он выглядит более сурово. На нем серое длинное пальто, которое придает ему строгости.       — Что Вы тут делали? — голос его, скажем, не мягкий. Он осматривает меня, и взгляд его задерживается на груди. Первая реакция — запахнуть куртку и послать его к черту, но потом понимаю, что он опять увидел меня в футболке с принтом, которая была на мне и в морге. От его взгляда я чувствую неуверенность и скрываю грудь за курткой, забывая, что руки испачканы в земле. Он это замечает и достает из внутреннего кармана белый платок, протягивая его мне и ожидая ответа. Решаю быть отчасти правдивой.       — Я шла выкинуть окурки, — показываю взглядом на кирпичную дорожку, где оставила пепельницу. — Спасибо за платок.       Вытираю руки, но больше это похоже на то, что я размазываю грязь. Платок, кажется, не спасти. Оказывается, своими прикосновениями я могу уничтожать не только жизни близких, но и ткань.       — Пожалуйста. А как Вы оказались тут, мисс Уокер? Я дал четкий указ, и Вы подписали все необходимые документы. Вы не должны ни с кем говорить о том, что произошло.       Меня настораживают его слова: раз он расследовал дело «пропажи» брата Эбигейл и мой труп, значит, они точно связаны. Два священника? Это уже не совпадение. Детектив Мартин ждет моего ответа, и мне хочется задать ему несколько вопросов, особенно раз мы уже встретились при таких обстоятельствах.       — Я расскажу Вам правду. Раз я подписала все эти документы, я никому ничего не могу рассказать, но это не останавливает меня от того, чтобы я искала информацию.       — Давайте уйдем отсюда. Не забудьте пепельницу, мисс Уокер.       Он уходит в сторону парковки, пока я злюсь, что встретила его тут. Но предугадать это было невозможно: шанс такой встречи был почти минимальный. Взяв пепельницу, я следую за его удаляющейся спиной. Ну, я не нарушила ни одного закона, просто «случайно» поговорила с сестрой жертвы, которая живет от меня в четырех часах езды. Незапланированно совершенно.       Машина у детектива Мартина новее и современнее моей, но стоит он рядом не с ней, а с моим стареньким фольцем, будто я могла уехать, оставив его без ответов. Как бы мне не хотелось ускользнуть от его внимания, сейчас это невозможно. Внушительная фигура мужчины делает мою машину еще более ущербной. Когда детектив весь холеный и одет с иголочки, автомобиль покрылся дорожной пылью от длительного путешествия. Но какой бы он не был старый, у меня ни разу не возникло желания его сменить.       — Позволите? — спрашиваю, желая, чтобы тело отошло в сторону. Сейчас он загораживает мне дорогу к водительской двери. Детектив смотрит на меня внимательно, словно ища во мне изъян. Он точно есть, но не виден внешне. Чтобы увидеть все скрытое внутри, нужно вооружиться скальпелем и выпотрошить меня. Все шрамы там, на сердце, спрятанные от человеческих глаз.       — Конечно, — он делает шаг, и я открываю дверь, убирая пепельницу в подставку и достаю упаковку влажных салфеток, протирая грязные руки. Дино Мартин следит внимательно за каждым движением, и мне неприятен этот взгляд. Хочется стереть и его тоже, вместе с церковной землей. — Начнете свой рассказ тут или в ближайшей кофейне?       — Тут, — коротко отвечаю, бросаю салфетки на заднее сиденье, а после стараюсь вновь закутаться в куртку, выдыхая облачко белого пара. Температура стремительно снижается, и это мне не нравится. Отчего-то уголки губ детектива ползут вверх, совсем немного, и он тоже плотнее запахивает пальто.       — В конце улицы есть кафе, там не самый паршивый кофе, — и он идет к пассажирской двери под мой вопросительный взгляд. — Что?       — Я не повезу вас, — говорю совершенно честно. — Мне не нравятся чужие люди в моей машине.       Он останавливается, удерживая руку на дверной ручке, изучая меня как под микроскопом.       — Тогда поедем на моей.       — Нет! — почти выкрикиваю, открывая дверь. — Просто езжайте на своей, а я — на своей. Не вижу в этом проблемы. Плюс, не придется оставлять машину здесь.       Мне физически больно представить себя в чужой машине. Я долгое время привыкала к своей, уговаривая сознание, что она мне не навредит и не хочет захлопнуть в железной коробке без права на свободу. Пережить чужую — извольте. Разве что под дулом пистолета или угрозой для жизни. Мне хватило экзамена по сдаче на права.       Детектив немного хмурит брови, словно прогоняя в голове предложенные варианты. Уверена, он считает меня чокнутой.       — Вы не сбежите? — уточняет, отпуская дверную ручку и выпрямляясь.       — Хотела бы, но, боюсь, Вы знаете, где я живу.       Эти слова действуют, и детектив соглашается, давая мне короткие инструкции, где нам нужно встретиться. Пока я доезжаю до назначенного места, в пепельнице появляется пара новых окурков, но это ни на секунду не дало мне короткой эйфории. Я опять курила, чтобы занять руки, но не ради удовольствия.       Место, которое детектив назвал кофейней, на самом деле круглосуточная провинциальная забегаловка с красно-белой полосатой вывеской с названием «Country chicken». Внутри слишком людно, и я еще не переступила порог этого заведения, но мне уже хочется уйти. От неприятно привычных мыслей меня отвлекает детектив и то, что он открывает дверь, выпуская из автомобиля облако сигаретного дыма. Уверена, сейчас я пропахла табаком насквозь.       — Внутри можно курить, — любезно сообщает мне мужчина, но я не беру сигареты, предпочитая курить в одиночестве. Это слишком интимно, чтобы делить с кем-то волшебный момент первой затяжки.       Я выхожу из машины стараясь держаться от детектива Мартина подальше, но он явно не из тех, кто уважает личные границы, и идет от меня совсем близко, так, что мне неприятно и хочется сделать шаг в сторону. Но знаю по опыту, что люди обычно остро реагируют, когда увеличиваешь дистанцию без видимых для этого причин. Вот только мои причины незаметны, они как давно зажившие шрамы, устремленные порезами внутрь, чтобы не видеть ссадин. Поэтому я просто иду рядом, послушно захожу в дверь, которую придерживает Мартин, под неприятные колокольчики у доводчика, оповещающие о новых посетителях.       — Давайте туда, — указываю на самый дальний от входа столик. Не дожидаясь ответа, просто иду, чувствуя, что детектив двигается следом. Устраиваюсь на кожаном половинчатом диване перед квадратным столиком, а Мартин перед тем, как сесть напротив, снимает серое пальто и вешает его на крючки, прибитые к горизонтальной балке. Не успевает он сесть, как к нам быстро подбегает официантка в белом переднике.       — Добро пожаловать в «Country chicken», сегодня в меню…       — Кофе, — перебиваю я ее, не давая договорить дежурное приветствие.       — Тоже, — детектив поддерживает мой выбор, но сопровождает его милой улыбкой, от которой официантка сразу забывает о моей грубости и отвечает ему не менее радужной в ответ. Я смотрю на это как на мыльное телешоу, где официантка по законам жанра флиртует с красивым мужчиной. Отрицать внешние данные Мартина глупо: он высокий, широкоплечий, черты его лица симметричные и правильные. Если сравнивать человека и стихию, он похож на штиль в океане — спокойный, уравновешенный. Никогда не любила воду.       Официантка удаляется, а детектив облокачивается на спинку дивана, пытаясь найти удобное положение, но судя по его хмурому лицу, места за столом ему маловато.       — Слушаю Ваш увлекательный рассказ, — напоминает он о цели нашего нахождения тут, хоть я и не забыла, я просто думаю, что стоит говорить, а что нет.       — Утром я прочитала в сети о пропаже священника два месяца назад, и мне захотелось узнать более подробно. Я отпросилась с работы и приехала сюда: четыре часа в дороге, неприятный разговор с недомонашкой, случайная встреча Эбигейл, ну, и Вы, — показываю я на детектива рукой. — Встречать Вас я не планировала.       В процессе рассказа Мартин иногда хмурится, а после финального признания вновь улыбается. Этого я ждала меньше всего. Но улыбка у него приятная и, как легкая рябь на синеве океана, только подчеркивает красоту.       — Вы не умеете сидеть на месте, да?       Я опять ожидала другого. Выговора, возможно? Или может повторного подписания огромного количества документов. Но точно не подобных вопросов с нотками веселья.       — Сегодня первый раз, когда я выехала за пределы города. Поверьте, я предпочитаю сидеть на месте. И это желательно место без скопления незнакомых людей, — мне хочется добавить «живых», но думаю, это будет слишком ранимо для такого, как детектив. Он похож на того, кто комфортно себя чувствует в обществе незнакомцев.       Говоря это, я осматриваю окружающих: группа учеников старшей школы, судя по их форме с изображением короны на куртках, ест пиццу и запивает колой, которая не пенится. Что-то мне подсказывает, что из-за добавления крепких напитков. Еще есть парочки, которые, наверное, решили устроить свидание в этом недоресторане и просто местные работяги, ужинающие в одиночестве.       — Вы не голодны? — детектив отвлекается от изучения моего лица и задает вопрос не по теме нашего разговора.       — Нет, — быстро отвечаю, хотя понимаю, что ничего не ела с самого утра. Но ничего не заставит меня есть в этой забегаловке под шум переросших школьников.       — Хорошо, — Мартин кивает и подзывает официантку, которая подбегает в секунду, что не скажешь о скорости выполнения простого заказа. — Кофе с собой и упакуйте пару фирменных сэндвичей.       — Что-то еще?       От милого голоса официантки меня почти тошнит, она теребит край белого передника, что из него того и гляди полезут нитки. Это она сейчас включила режим кокетки?       — Счет, — детектив вновь одаривает девушку улыбкой, а та кивает и уходит в сторону бара, не начиная выполнять заказ. Высший уровень клиентоориентированности. Нужно обязательно оставить отзыв.       — Я тоже не люблю такие места, — начинает Мартин, когда я молча на него смотрю с недоверием. — Но Вы согрелись и больше не дрожите. Если Вам еще нужно ополоснуть руки, — намекает он на церковную грязь под ногтями, с которой не справились салфетки, — слева от Вас это можно сделать.       Ничего не говоря, я поднимаюсь, и в спину догоняет меня фраза, которая на секунду заставляет улыбнуться:       — И не убегайте, я знаю, где Вы живете.       Ну, я бы точно не стала убегать из окна в уборной… ведь так?

***

      Широкая фигура выглядит немного комично, когда сидит на первом ряду церкви. Мужчина вытянул вперед длинные ноги, скрестив их в лодыжках. Правая рука лежит на деревянной спинке, а левая свободно располагается рядом. Люцифер расслаблен, так можно подумать, если посмотреть на него со стороны. Но это спокойствие всегда обманчивое. Там, за кожей и мышцами, он пылает опаснее геенны огненной, хоть снаружи — холоднее озера Коцит. Сейчас он не скрывает глаза за черными авиаторами, и если любой глупец решит зайти в церковь с закатом, огненные глаза будут последними, что он увидит перед смертью. Сейчас он настроен на убийство и, возможно, немного пыток. Люцифер все еще ведет себя осторожно, не привлекая излишнего внимания к себе и своим демонам, но сегодня у него нехорошее предчувствие, которое он никак не может изгнать. Люцифер просто хотел найти ключ, быстро, незаметно. Но планам не суждено было сбыться: он так и не узнал ни имени ребенка, ни даже пола. Дьявол сгибает правую руку в локте и проводит по уставшей переносице, в кармане его брюк лежит список, составленный прислужником, и сейчас Люцифер планирует вычеркнуть еще одно имя. Но вместо чернил у него будет кровь, а взамен пера или ручки — смерть.       Священник, который сейчас появится, записан под номером семь в списке дьявола. Люцифер знает лишь его имя — Мальбонте. Трое из списка остались живы: они не дали ответов, но и не нуждались в смерти. Даже несмотря на то, что Люцифер всегда был жестоким, он четко видел границы между черным и белым, не имея возможности ни стирать, ни смешивать. Добро должно быть всепоглощающим, а зло — греховным. Таким, чтобы он хотел приложить руку к душе и выжечь ее вместе с дыханием. А что произойдет сейчас, Люцифер не знал. Появится перед ним надежда или проклятие?       — Святой отец, — зовет Люцифер мужчину в рясе, замечая темную фигуру у стены прихода. Дьявол не поднимается для приветствия или в знак уважения, его давно нет к таким людям, которые за саном скрывают свои грехи.       — О, — удивляется священник, разворачиваясь на звук голоса. — Простите, не думал, что в такое время еще есть кто-то, — он говорит искренне, высокая фигура, которая еще скрыта тенями, начинает двигаться, и в какой-то момент, когда стоит перед развилкой на своем пути, замирает. Люцифер уже готовится к побегу мужчины или, возможно, паническому страху, но священник удивляет Дьявола: — Вы не могли бы продолжить говорить? Мне нужно знать, где Вы находитесь.       Тогда Люцифер замечает, что глаза священника пустые, белые, слепые.       — Не знал, что ты слепой, — тон Люцифера неуважительный, но он не привык высказывать хоть каплю почтения перед людьми. Они — пыль в его бесконечности. Сегодня они дышат, а завтра стареют и умирают. Их жизни — как его короткий взгляд.       — О, — опять удивляется священник, начиная двигаться, но на его лице нет упрека или обиды. — Не всем нужны глаза, чтобы видеть, и глаза не нужны для того, чтобы верить, — высокий мужчина в рясе опускается на скамейку рядом с Люцифером, предварительно проведя по спинке рукой, чтобы удостовериться в том, что пришел в нужное место. Он не использует трость для передвижения: для него церковь стала первым и единственным домом, в котором он ориентируется даже без глаз.       — И ты веришь? — Люцифер с интересом рассматривает мужчину, который сидит через переход. Мальбонте, так было написано в списке, слишком молод для того, чтобы помнить нужную для Дьявола информацию. Похоже, прислужник ошибся, добавляя этого человека в список. Но это не значит, что Мальбонте заслуживает жизни. Если нет, Люцифер с радостью ее заберет.       — А разве можно не верить? — улыбается священник и, смотря прямо в сторону распятия, крестится, точно зная, где находится необходимый религиозный атрибут.       Люцифер слабо морщится от такого жеста, но все равно с любопытством разглядывает священника. Идеально белый воротничок, привычный крест на груди — все они созданы как под копирку, но этот из-за того, что не видит Люцифера, ведет себя так, словно перед ним обычный человек. Смертный. Неопасный.       — Вера не спасет от грехов, как и сам Бог, — Люцифер отвечает со знанием дела: он видел это бесчисленное количество раз, все эти люди — сосуды для греха и порока. — Уверен, даже ты, отец, не святой.       Священник, к удивлению, улыбается и поворачивает голову, казалось бы, изучая Люцифера, но глаза, покрытые белым туманом, смотрят сквозь, не видя кровавой радужки.       — Мир так и устроен, сын мой, даже я грешен, без этого никуда. Но все зависит от уровня этой тьмы в тебе и во мне. Даже оступаясь, всегда нужно искать опору и стараться следовать к свету. Даже если тьма притягательна, она не может существовать без света. Все связано и переплетено еще до твоего и моего рождения, и от выборов, которых ты будешь придерживаться при жизни, будет зависеть то, куда душа попадает после смерти.       — Ты правда в это веришь? — с недоверием уточняет Люцифер, так как он не верит. У него нет полумер и нет полуцветов. Только насыщенные и определенные. В нем только черный.       — Мои родители назвали меня Мальбонте, — начинает священник, и если бы в его глазах могла появиться печаль, она бы отразилась там. — Я родился слепым, я никогда не видел солнечного света или облаков, но я знаю, какие они, я умею читать и писать, но не могу увидеть их по-настоящему. Если я прикоснусь к мягкому покрывалу, я буду думать, что оно как облако. Мне не нужно видеть свет, чтобы чувствовать солнечные лучи кожей, солнце теплое, а его свет — яркий.       — Неискупленный грех, — перебивает его Люцифер, зная, что священник с таким именем точно поймет смысл его слов. Но это не заставляет Мальбонте нахмуриться, он лишь кивает, признаваясь, что понимает, что только что услышал перевод собственного имени.       — Да, но опять же не все так однозначно. Мое имя можно перевести в католических традициях с понятием «неискупленный грех», в то время как в английском языке оно может быть связано с идеей «несчастного случая». Нет ничего черного и нет ничего белого.       — Как ты можешь сравнивать цвета, которые не видишь? — Люцифер пришел не за беседой, он пришел за ответами, которые должны вернуть его миру стабильность и безопасность. Но вместо этого он сидит и разговаривает со слепым человеком, которому на вид не больше тридцати. Что может знать такой юнец в сравнении с ним, кто пожил тысячи таких коротких существований?       Но священник и на этот раз никак не выражает обиду на сказанные слова о его слепоте и незнании. Он терпелив, а еще он привык, что его отличие от других многие хотят использовать как рычаг давления и, возможно, ослабления. Но за словами незваного гостя есть что-то и другое: затаенная обида от того, что зрячий видит меньше слепого.       — Ты хочешь казаться темным, — Мальбонте указывает на Люцифера, в точности угадывая направление. — Но даже там, за рубашкой, за ребрами, есть сердце, которое бьется. Помяни мое слово: ты можешь совершать не только плохие поступки, ты не обязан обрекать себя на ад.       Люцифер смеется. Первый раз дьяволу сказали, что у него есть выбор в том, чтобы не быть дьяволом. Первый раз за последние года его смех искренний. Он не позволяет видеть другим эмоции, но открыться перед слепым — это кажется нормальным, не нарушающим привычные устои его бытия.       — Если бы ты мог попросить чего-то у Бога, что бы это было, священник? — он не называет его по имени и не говорит «отец». — Ты хотел бы видеть? Или, может, ты хотел бы денег, богатства? Власти? Какое твое самое заветное желание, какой твой самый страшный страх? — Люцифер уже поднялся на ноги, его поза больше не расслабленная, он стоит перед священником, смотрит в его пустые глаза и видит ответы на свои вопросы. Он может прочитать их, может проникнуть в сознание, но он хочет слышать.       — Зрение — последнее, что я бы попросил, — голос первый раз за весь разговор дрожит.       — Боишься совратиться на грех? — Дьявол провоцирует, надеясь на верный ответ. — Вдруг мир не такой, как ты нарисовал его в своей голове: солнце не теплое, а сжигающее, а облака — не мягкие, а колючие и острые. Что ты сделаешь тогда, святой?       Вокруг двух мужчин клубится энергия, она незаметная, даже бесцветная. Но она ощущается тяжестью на легких. Воздух более густой и опасный, он, как и эти несуществующие облака, становится острым и удушающим. Но Мальбонте не медлит с ответом. Если мир не такой, каким он привык его не видеть, он знает только один исход:       — Тогда я вновь лишу себя зрения.       Люцифер выпрямляется и убирает левую руку в карман брюк, правую он сжимает в кулаке и разжимает, будто проверяя что-то, что знает только он сам. Что-то скрытое под оболочкой его сущности. Он уже тянется к плечу священника, когда слышит, что его призывают, и делают это срочно. Дьявол отступает на шаг, ухмыляясь.       — Если мы встретимся еще, помяни мое слово. Ты выколешь себе глаза.