Просвяти тьму мою

      Я толкаю потайную дверь в шкафу с посудой. Все мое тело дрожит; не знаю, сколько часов провела в нише чердака, прячась уже не от мужчин за стеной, а от неизбежной правды. Выходя, я принимала на себя ответственность за собственную трусость, я сдалась и не спасла сестру, не смогла последовать за ней и открыть дверь. В правой руке я все еще сжимаю браслет Тори, с бусинками и буквами, которые я еще не выучила. Я хочу вернуть его, вновь застегнуть на запястье и думать, что все опять хорошо.       Перекатывание звеньев браслета немного успокаивает и позволяет не слышать странные голоса в голове. Раньше я слышала постоянный шум, по ощущениям это было словно мама шила на машинке в соседней комнате, или похоже на поезд вдалеке. Шум был неразборчивый, неясный, он не сводил меня с ума. Но с уходом Тори стало хуже. Она будто была наушниками для поглощения шума, и теперь я осталась одна в окружении голосов. Дверь из моего укрытия поддалась слишком просто; обычно нужно прикладывать усилие, чтобы открыть шкаф, но сейчас створка открылась легко, будто я делала это сотни раз. Рядом лежит разбитый стеклянный торшер, который плохие люди уронили, десятки цветных осколков светятся на полу, я смотрю, как в кусочках стекла отражается солнце из круглого окна сбоку. Это красиво. Даже после того, как торшер стал испорченным и больше не пригодным для использования, он остался уникальным, просто сломанным. Убираю браслет сестры в кармашек платья, чтобы освободить обе руки.       Кажется, когда мы прятались на чердаке, был вечер… мне сложно сориентироваться, но судя по жажде и голоду я ничего не ела и не пила давно: считала мертвых пауков и проваливалась в сон, прячась за запертой дверью шкафа. На чердаке тихо, пылинки не танцуют на ярких световых лучах, и все вокруг слишком спокойное, но в этом спокойствии ощущается опасность и неизбежность.       Я делаю тяжелый шаг в сторону выкатной лестницы и не знаю, как справиться с этой стороны. Обычно мы просто вытягивали ее снизу, но никогда не спускали с чердака сами. Моих сил не хватает даже на крошечное шевеление механизма, мне просто хочется лечь и уснуть, чтобы когда я открою глаза, все это закончилось. Или вернулось все на свои места, или просто прекратилась эта боль, живущая внутри. Но она станет еще хуже. Она вырастет до размеров континента, забирая мою душу по кусочкам, медленно приоткрывая каждую запертую дверь моего сознания. Боль станет моим спасением.       В животе урчит, но стараюсь не думать об этом, страх от того, что меня не спасут, сильнее чувства голода. А что если меня забыли? Решили, что я тоже умерла? Толкаю лестницу в разные стороны, но так и не могу понять, как с ней справиться. У меня возникает идея, как я могу позвать на помощь: разворачиваюсь и, медленно передвигая ногами, иду к круглому окну в стене. Я встаю на носочки и заглядываю; окно пыльное, через него почти не видно улицу, но меня это не останавливает.       Я бью ладонями по грязной поверхности, пачкая кожу. Я бью, бью, бью.       — Я тут! Я тут!       Барабаню, что есть силы, стекляшки дребезжат о раму, я готова их разбить, чтобы выбраться. Но чувствую, для меня нет спасения из этой ловушки. Чердак будто уменьшается, а воздух в комнате заканчивается, когда я продолжаю бить ладонями, уже не чувствуя боли. Она давно внутри, я создана из нее и пропитана ядом страха. Я позволила сестре умереть, чтобы самой остаться запертой тут, навечно запертой в собственном чердаке ужаса. Отпустила ее, дотронулась в последний раз, и после этого ее жизнь завершилась, так и не успев начаться. Это моя вина…       Когда силы заканчиваются окончательно, я встаю на колени перед стеной и просто смотрю вверх, ища ответы в последней надежде, которая у меня осталась.       — Господи, пожалуйста, помоги маме, папе и Тори. Мама всегда читала нам молитвы и верила в тебя, хоть ты и невидимый, может, сейчас у тебя получится перестать быть невидимым и ты поможешь? Я обещаю больше ничего не просить для себя, но помоги, пожалуйста, моей семье. Мне не нужны игрушки и платья, мне хочется, чтобы все было хорошо. Я продолжу ходить к тебе по воскресеньям с мамой, помоги, пожалуйста.       Говорю, зову, даже умоляю. Но ничего не происходит, может, просто нужно стараться лучше? Или сейчас не тот случай, когда молитва поможет?       Я продолжаю стоять на коленях и смотреть вверх на круглое окно, лучи красиво просачиваются через крохотные чистые места на стекле — мне это нравится. Та прямота, с которой вторгается свет в мою маленькую душную тюрьму. Я хочу тоже быть такой сильной, не бояться препятствий, но хотеть и быть — совершенно разные вещи. Не знаю, сколько еще нахожусь у стены, я засыпаю или может теряю сознание, а когда прихожу в себя, то слышу:       — Надо проверить, — голос снизу, и он пугает меня. Мужской, громкий, даже через стены я отчетливо понимаю слова. — Ты проверяешь подвал, найди вход, пока наши попробуют погасить огонь.       На слове огонь я встаю на слабых ногах и поднимаю торшер с пола, пытаясь разбить стекло, чтобы закричать в окно, я лучше выпрыгну, чем сдамся в руки убийцам Тори. Я все еще не доверяю голосу снизу: они могли хотеть меня найти и убить как сестру, как папу и маму. Металлическое основание торшера слишком тяжелое, я не справляюсь и падаю на колени, разрезая кожу на руках и ногах об острые осколки, которые когда-то казались мне красивыми. Сейчас они перестали быть цветными, подпитываясь красной краской моей крови. Я не чувствую боли, лишь плохое предчувствие и слабый запах дыма. Лестница, с которой я так и не справилась, опускается вниз, я сижу на пыльном полу и вынимаю из левой руки осколки, рассматривая их по-новому. Мне не хочется смотреть на вошедшего, я боюсь, если я его увижу, это перестанет быть страшным сном и превратится в реальность.       — Все будет хорошо, — мужчина в форме цвета песка появляется из люка в полу. Он похож на пожарного из мультфильмов. Я почти не вижу его лица, так и замирая с осколком в руке. Я не хочу смотреть, но его голос — он был добрым, а слова понятными, не как с теми людьми, от которых мы прятались на чердаке. — Ты можешь ходить? — спрашивает и тянет ко мне руку в перчатке, приглашающе подзывая к себе. — Давай, малышка, нам нужно выбираться из этого дома, пока перекрытия не загорелись.       Я не знаю, о каких перекрытиях он говорит, но теперь я чувствую запах сильного дыма, может, если он уйдет и закроет лестницу, дым пропадет? Но после того, как я не отвечаю и не иду в его сторону, мужчина в форме залезает на чердак, а я просто смотрю, как он легко двигается в своем костюме, как достает странную блестящую ткань и маску, похожую на кислородную. Мне хочется отползти, но я не могу, кажется, я больше не могу двигаться из-за усталости. Я думаю так до тех пор, пока он не набрасывает что-то мне на плечи и не прикасается ко мне руками в массивных перчатках.       В горле сразу появляется ком, меня начинает тошнить от запаха гнили, которым пахнет мужчина, так же пахла мама и сестра. Запах смерти, который скоро придет за всеми. Но это не все, в голове шумит слишком громко, там смешиваются голоса, они кричат, что-то хотят от меня, требуют, я почти глохну от их криков. Я кричу в ответ, желая отогнать, пытаюсь выбраться из его рук, пока он не прикоснулся ко мне. Все было хорошо, но мужчина не отпускает, а чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее он сжимает меня, вгоняя осколки лампы глубже в кожу, только сейчас я чувствую боль и снаружи, и внутри.       — Отпустите!       Кричу в маску, которую он надел на мой нос и рот, но получается тихо и хрипло. Это бесполезно. Мужчина пристально смотрит на меня, удерживая, и я вижу его глаза. Глаза, которые заставляют перестать думать, что он монстр, он точно не один из них.       — Я не причиню тебе вреда, слышишь? Сейчас мы спустимся по лестнице и все будет хорошо, ты доверяешь мне?       Я не доверяю ему, но смотрю в блики голубого в его радужке — они похожи на акварельный рисунок. Я киваю, первый раз в жизни соврав. Я не доверяю ему, но лгу, смотря прямо в глаза. Моя ложь погубит его, всех нас.       Мужчина плотнее укутывает меня в странное покрывало, прижимает к себе, и мы спускаемся с лестницы чердака. Туда, куда я так хотела попасть сама, но не желала встретить неизбежное, понимая, что там страшнее, чем на чердаке. Часть вещей раскидана по полу, на стене красные тонкие полосы, как будто кто-то окунул руку в краску и провел пальцем по белой поверхности. Мне не нравятся эти полосы: они не ровные, они не красивые.       — Не смотри, — говорит мне, прорываясь через другие голоса в голове.       Но я не могу не смотреть, глаза слезятся из-за дыма. Дом и правда горит, но не так, чтобы я не смотрела вокруг. Не монстр, который пришел спасти меня, спускается по лестнице, ведущей на первый этаж; там за углом наша с Тори комната, может, она жива и, как я, спряталась? Я хочу в это верить, мне хочется, чтобы так было.       — Спасите Тори! — кричу в маску, откашливаясь. — Спасите мою сестру! Тори! Тори! Ты меня слышишь? — но дверь в нашу комнату остается закрытой и пропадает из виду, когда мужчина быстро сбегает по лестнице.       Мне плохо, и кажется, что самое время заснуть, голова кружится и от прикосновений незнакомого человека меня тошнит. Ощущение, что в животе копошатся черви, мне нестерпимо больно, я опять кашляю задыхаюсь, кожа словно плавится от огня, и я кричу, кричу, сама не понимая, что происходит. Мне нужно подняться наверх, мне нужно открыть дверь. Просто спасти свою сестру!       — Тори! Она в комнате. Тори! Найдите Тори!       Мужчина виляет между комнатами и почти бежит, прижимает меня так сильно, что начинают болеть ребра, а легкие — жечь.       — Сейчас, малышка, все будет хорошо. Джонс, вынеси девочку, я проверю правое крыло дома, там может быть еще ребенок.       — Ты не успеешь, Мартин: балки сейчас обвалятся. Не играй в долбанного героя, там никого нет.       Меня перехватывают другие руки, и ощущения меняются, в теле появляется такая резь, будто кости дробятся под прессом. Я опять кричу и хочу выбраться, пинаюсь и брыкаюсь, сейчас я готова кусаться. Осколки в ладонях от разбитого торшера, которые я так и не вытащила, глубже прорезают кожу, но ощущения, которые появляются от прикосновений, гораздо больнее, чем царапины от стекла.       — Что за чокнутая, — говорит незнакомый голос, покрывало спадает с моего лица, и я вижу то, что видеть не хочу. Никогда. Забыть и не вспоминать. Мама лежит на полу, ее кожа белая, будто бумажный лист, руки раскинуты в стороны, волосы грязные и слипшиеся, а из ее остекленелых глаз вылезают белые маленькие черви. Желудок скручивается, и в тот момент, когда я тянусь рукой в сторону мамы, меня выносят за порог дома, дверь захлопывается, и второй этаж обваливается на первый. Я понимаю, что мужчина с акварельными глазами не спас сестру, он не спасся сам. Если бы он не прикасался ко мне, остался бы он жить? Если бы я не попросила его спасти Тори, он сейчас был снаружи…       Они нашли меня. Все эти бесконечные голоса, они теперь тут, в моей голове, разрывают черепную коробку изнутри. Сколько бы я не бежала, не пряталась, как бы долго не делала вид, что со мной все хорошо, обманывать вечно не получается. Со мной все не хорошо.       Вдох. Боль. Жжение в груди.       Я не хотел, смерть, нет, я не хотел, ружье не должно было выстрелить… чужой шепот десятка голосов в голове.       Вдох. Резкий укол под правым ребром.       Больше нет горящего дома, нет боли от прикосновений и потери, нет дыма. Есть реальность, которая возвращается.       По горлу как скользкая змея движется тошнота. Это смерть с запахом гнили. Люди всегда так пахнут для меня. Но это еще не самое плохое, что есть в них. Прикосновения хуже: они заставляют переживать всю человеческую боль, выжигая смертельное клеймо на моей мертвой душе.       Я распахиваю глаза и дышу так часто, что кардиометр, который измеряет мой пульс, издается тревожными сигналами, срочно призывая персонал.       Вдох. Боль. Выдох. Тошнота. И по кругу, по кругу, опять.       Но никого нет, и я могу пару секунд побыть наедине с собой. Даже не по внешнему виду белой типовой палаты я понимаю, что в больнице, а по постоянной тошноте и вони разлагающихся трупов. Больницы всегда так пахнут для меня; эти места я всегда старательно избегаю, отказываясь от всяческих обследований. Голоса в голове, как включенное радио на фоне, постоянно говорят, но я не могу настроить волну или, наоборот, выключить это вещание. Если я их слышу — значит, я пропустила прием лекарств. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.       Это заставляет меня резко повернуться в сторону, судорожно ища лекарства на тумбочке. Но я не вижу ничего полезного, а из-за движения чувствую резкую боль в правом боку. Все тело кажется онемевшим, но я шевелю поочередно пальцами рук и ног, что значит, я не стала бесполезным овощем и смогу ходить. Хорошо. Сбежать — это единственное желание, которое сейчас есть у меня. Подняться и покинуть больницу, выпить таблетки и закурить.       — Дья… — не до конца произнесенное слово само слетает с губ, и я понимаю, что очень хочу пить, и еще это обращение неожиданно меня пугает. Как будто я не увидела очередной кошмар из детства, а спустилась в ад для личного знакомства с Сатаной.       Встать и сбежать.       Пытаюсь приподняться на локтях, но не могу. В левой руке катетер введен в вену и при сгибе приподнимает кожу, причиняя боль. Вся я сейчас как концентрация этой боли — своей и чужой. Голоса в голове кричат, они страдают и делают все возможное, чтобы я переживала эту агонию с ними. Они не причинят мне вреда, не физически, но слушать крики — не самое приятное в моей жизни. Мне нужны лекарства, мне нужны мои лекарства. Плевать, что я наркоман до тишины в своей голове. Если цена спокойствия зависимость, я уже заплатила.       Я помню, как говорила с Эбигейл, как пыталась достать телефон, а дальше — как по треснувшему стеклу стекали капли дождя, а я смотрела на них как завороженная. Сейчас я знаю, почему это привлекло мое внимание: неосознанно я засматриваюсь на дождь каждый раз. Он всегда напоминает мне последний разговор с мамой, как я рассматривала капельки пота, стекающие с ее виска. Я люблю дождь, я не люблю больницы.       — Как Вы себя чувствуете?       Я вздрагиваю, от чего волна боли проходится от макушки до пальцев ног.       На пороге палаты стоит мужчина, судя по халату и уставшему виду — врач. Он высокий, но плечи опущены вниз от длительного дежурства.       — Я доктор Стивенс, — представляется и начинает изучать данные приборов, которые считывают мое состояние, нажимает на кнопки, сверяет данные, слабо кивает и переводит на меня взгляд, слабо улыбается. Глаза у доктора добрые, а выглядит он весьма подтянуто для своего возраста, на вид ему за пятьдесят. Он хороший человек, я сразу могу определить это, просто посмотрев в глаза.       — Что произошло? — говорить почти невозможно, и доктор понимает это, поднося ко мне бокал с водой с вставленной трубочкой для удобства.       — Много не пейте, Виктория, маленькими глотками, позже лучше еще.       Он убирает стакан, и сейчас я смотрю на него снизу-вверх, а он загораживает свет, исходящий из большого окна. Ему еще крылья — и был бы похож на ангела. На этой мысли мне становится немного страшно, словно я что-то забыла, что-то очень важное. Даже обращение полным именем я пропускаю, не концентрируясь на лишних буквах.       — Вы попали в аварию. То, что Вы остались жить, — настоящее чудо.       Я закрываю глаза, но, даже не видя лицо доктора, чувствую его улыбку. Усталость — она накрывает меня как тяжелым одеялом, словно я проснулась не только что, а не спала несколько дней. Голоса не прекращаются, они шепчут и причитают, чего-то просят, но я не хочу их слушать. Мне хочется вернуться в тишину и неведение, мне хочется вновь принять спасительные таблетки и побыть одной.       — Я помню аварию, мне кажется, на дороге был человек. Я кого-то сбила? — темный силуэт на проезжей части появляется как наяву перед глазами, и я распахиваю веки. Пусть лучше белая палата и излишний свет, чем этот темный образ.       — Нет, насколько мне известно, Вы никого не сбили, все хорошо, разве что дерево, — он слабо улыбается, а я отворачиваюсь, смотря на букет на столе. В стеклянной вазе стоят уже подвядшие белые розы. Как долго я тут, что цветы успели завять? И кто их принес?       Слова врача успокаивают. Я не убийца, по крайней мере, не сейчас.       — В машине были лекарства по рецепту, у меня без них головные боли, могли бы Вы…       Я не успеваю закончить мысль и попросить, как доктор прикасается к моему запястью, проверяя катетер и множественные трубки. С его прикосновением я опять это чувствую: меня выворачивает изнутри, кожа словно стягивается и начинает болеть. Каждый сустав в теле выкручивается, а потом доктор убирает руку, и я перестаю проваливаться в ненавистные предчувствия. Эти ощущения всегда разные, и я никогда не могла предугадать, что почувствую после прикосновения нового человека. Но если касание повторяется, то ощущения всегда прежние. Сигнал от скачков пульса заставляет доктора повторно проверить аппараты и нахмуриться. Он явно не понимает, что послужило причиной ускоряющегося сердцебиения.       — По поводу лекарств, Виктория, мы даем Вам все необходимое сейчас, нельзя добавлять ничего нового, — как же он ошибается… Я пытаюсь приподняться на локте, но встречаю очередное прикосновение от доктора. Он придерживает меня за плечо, укладывая обратно на кушетку и опять это сопровождается скачком пульса и неприятными ощущениями внутри. — Вам нельзя подниматься: рана на животе была почти несовместима с жизнью, поэтому прошу, поберегите силы.       Рана на животе?       Только сейчас я кладу руку на живот поверх покрывала и чувствую тугую перевязку. Я не помню раны, не помню, как оказалась тут.       — Давно я тут валяюсь? — назвать по-другому свое состояние язык не поворачивается; Маркус, наверное, уже был готов и правда отдать мое тело на вскрытие студентам.       — Пять дней.       Ох черт…       Доктор говорит мне о лечении, но я почти не слушаю, после он прощается и уходит, а я лежу в полном одиночестве, хотя по ощущениям тут целая палата людей, которые не перестают говорить со мной, кричать, просить, умолять. Медсестра через несколько часов, а может мне так только показалось, ввела в катетер снотворное. Это лучшее, что случилось со мной после пробуждения. После этого я отключаюсь, не засыпаю — это состояние другое. Я чувствую тело, но оно становится не мое, голоса утихают и остается один. Тихий, он не шепчет, но я почти не слышу его. Глубокий, мужской и, кажется, знакомый.       «Что ты такое?»       Я не хочу его слышать. Обладатель этого голоса не принесет мне ничего хорошего. Разве что боль и погибель.

***

      — Рад, что Вы очнулись, Вики.       Детектив Мартин сидит справа от моей кушетки и улыбается своей этой улыбкой, от которой у меня сводит зубы как от сладкого. Проснуться и увидеть его фигуру в палате, скажем прямо, не то, чего бы я хотела. Я даже не сразу вспоминаю, где я нахожусь. Дино выглядит хуже с нашей последней встречи: кожа стала более серая, теряя отпечаток меланина, а тени под глазами более явными. За окном поздний вечер, и из-за искусственного освещения некогда голубые глаза сейчас стали почти серыми.       — Что вы тут делаете? — голос осип, приходится прочистить его кашлем и потянуться за стаканом с водой. Сейчас боли значительно меньше, скорее всего, меня знатно накачали обезболивающими. Вода, даже пара глотков через тонкую трубочку, как живительный нектар богов. Жить сильнее не захотелось, но вернулась возможность говорить.       — Мне позвонили сразу после того, как Ваше тело доставили в больницу.       Тело… я точно была не самая живая после такого приключения.       — Ваша визитка, — догадываюсь, ставлю стакан на столик и натягиваю покрывало повыше; мне не хочется, чтобы детектив видел хоть каплю лишней кожи и то, что на ней изображено. Но он совсем не обращает внимания на мое неудобство в его присутствии и смотрит куда-то в сторону окна, словно на почерневшим стекле написаны ответы.       — Верно, — подтверждает он догадку и переводит взгляд на меня.       Мне максимально некомфортно. Хочется закрыть глаза и уши или получить дозу снотворного — что угодно, лишь бы стало хоть немного тише в голове. Десять лет я на таблетках и, наверное, похожа на зависимую, но какая разница, если ежедневная доза помогла мне дожить до сегодня? Не совсем целой, но я все еще дышу этим гнилым миром, наполняя им легкие. Если это плата за мою трусость, то я готова платить ее ежедневно, пока не смогу воссоединиться с сестрой.       — У Вас есть закурить? — мне бы спросить, зачем он пришел, или как я попала в больницу, сколько прошло времени, как Эбигейл, нашелся ли убийца ее брата? Но это менее важно, нежели первое по степени приоритетности.       Ожидаемо, детектив улыбается. Что мне нужно сказать, чтобы изменить приторность на его лице? Обидеть котенка?       — Вам нельзя курить, — делает он замечание, а сам немного ерзает на шатком стуле с пластиковой спинкой.       Не беспокоясь о манерах, закатываю глаза и откидываясь головой на кушетку.       — А еще мне нельзя быть в больницах, — вымученно говорю, а сама придумываю план побега. — Какой это этаж?       — Пятый.       — Дерьмо, — и это на самом деле так. Не уверена, что смогу преодолеть такое количество лестничных пролетов до того, как меня хватятся. А если даже свершится чудо, и я выживу, добираясь до первого этажа, то куда мне идти? — Расскажите, что случилось и где я? Географически.       — Вам не идет ругаться, — детектив, без пяти минут святой, решил поучить меня жизни. Но я игнорирую этот факт и жду, пока он начнет рассказ, а я буду стараться слушать его, а не голоса в голове. — Сейчас мы в Сиэтле. Так как у Вас нет списка экстренных контактов, про Ваше состояние уведомлен Ваш работодатель и арендодатель. После того, как Вы покинули Кросспойнт из-за плохой видимости и сильного дождя Вы не справились с управлением…       — Там был человек на дороге, — перебиваю и поворачиваю голову в сторону детектива. — И я очень не хотела его сбить, пришлось выруливать.       — Хорошо, — соглашается, но чувствую, что не верит. — Вы собрали несколько кустов, уворачиваясь от столкновения с «человеком» и не объехали большого дерева, которое стало финальной точкой Вашего пути.       — Дерево я помню, — высовываю правую руку из-под покрывала и кладу ее поверх живота, нащупывая бинты. — Но что было после — чернота. Кажется, я видела огонь или что-то похожее.       Так хочется сосредоточиться на этом ощущении тепла, но не могу. Оно ускользает и прячется под паутиной голосов, они словно намеренно не дают мне чувствовать желаемое, забивая эфир ненужным, отвлекая.       — Огонь был: в двигателе произошло возгорание. Машина сильно пострадала, не уверен, что она подлежит восстановлению. Мне жаль.       — Дьявол, — опять закрываю глаза. — Но, — мысли формируются быстрее, чем я обдумываю. — Но как я выбралась? — есть и положительные моменты: не придется ремонтировать стеклоподъемник и дворники.       После сильного столкновения, нехилой пробоины в брюшной полости, даже если не были задеты органы, шанс, что я могла выбраться самостоятельно, он даже не стремиться к нулю. Он ему равен.       — Водительскую дверь вырвало предположительно взрывной волной, а вот как Вы выбрались — для нас это загадка. Я надеялся, что Вы сможете прояснить некоторые пробелы в моей истории. Расследование не проводилось, так как не было состава преступления, поэтому все мои слова — догадки, — детектив немного пожимает плечами. Почему он вообще строил теорию, почему сейчас тут? Мы даже не плохие знакомые и тем более не друзья.       — У меня после столкновения один большой пробел. Было здорово, если бы мне это кто-то прояснил, — я морщусь, надавливая большим и указательным пальцем на веки, чувствуя боль от введенного катетера. Как хочется выдавить голоса из головы, как хочется тишины. — Тот человек с дороги. И пусть Вы мне не верите, он мог что-то видеть, мне нужно его найти.       — Виктория, — произносит он мое полное имя, а меня пробирает озноб. Это не мое имя, его я делила с сестрой. И пусть ее было короче, но всегда когда слышу, как меня называют Викторией, чувствую свою слабость к прошлому, которое не изменить.       — Вики, пожалуйста. От Виктории меня тошнит неприятными воспоминаниями, — детектив не спорит и не соглашается, а просто молча сидит некоторое время, поскрипывая хлипким стулом. Молчать с ним некомфортно, но и разговаривать, чтобы разбавить возникшую неловкость, я не хочу. Молчу и жду продолжения. А вообще мне хочется, чтобы он просто поднялся и вышел из палаты, не смотря на меня с жалостью. Я не побитая зверушка, давно не обиженная сирота. Вот это все внимание — оно не для меня.       — Вас доставили в неотложку быстро, у Вашего спасителя точно был автомобиль…       Мартин рассуждает, но я перебиваю:       — Как его зовут? Отправлю ему кактус, если доживу до выписки, — мне хочется больше информации, у меня забирают последние кусочки, и скоро я останусь без единой ниточки. Когда я загружаю мозг анализом, голоса они затихают. Мне все еще мерещится фантомное тепло на пальцах, оно покалывает, словно я отлежала руку во сне. Обжигающе, но кровь начинает разгоняться по венам, и это напоминает о том, что я живая. Пока еще.       — Ваш спаситель исчез до появления врачей, оставив тело в приемной, но никто ничего не видел. По камерам обнаружить тоже ничего не получилось. В одно мгновение Вас нет, а потом Вы уже лежите на кушетке, заливая плитку кровью.       Я морщусь от того, что рисую эту картину в своем сознании. Я была готова откручивать головы за то, что люди следили у меня в морге и не использовали бахилы. Интересно, как в неотложке живут с постоянно залитыми кровью полами?       — Как я попала в Сиэтл? — мне хочется вспомнить этот отрезок из своей жизни, когда я врезаюсь в дерево, а дальше чернота. Мог ли человек с дороги оказаться тем, кто привез меня в больницу? Я не видела машины, но это можно объяснить ливнем. Если человек с дороги, которого я чуть не переехала, и человек, кто доставил меня в больницу, — одно и то же лицо, единственное, что он получит от меня, — это ничего. И это будет щедрым подарком: из-за него я тут.       — Ваш босс настоял на срочном переводе, — Маркус мог, нужно сказать ему спасибо и тоже подарить кактус. — Местные врачи провели операцию, а дальше уже Вы боролись за жизнь. И раз Вы сейчас со мной разговариваете, борьба была успешной.       На телефон детектива приходит сообщение; пока он его читает, я раз за разом прогоняю события: машина, авария, возгорание. Борьба, как Мартин это назвал, больше похожа на грамотные действия врачей, нежели на мою заслугу. Дино поднимается со стула, и тот издает неприятный скрип. Он точно собирался уйти, и только сейчас я понимаю, что забыла самое важное.       — Фотография! — я кричу и приподнимаюсь на локтях, игнорируя боль в каждой клеточке моего тела. — В машине была фотография моей семьи. Дино, она мне нужна! В отсеке под рулем тайник для документов! Она, — я задыхаюсь от боли, но плевать: там была моя семья; как бы я не хотела забыть прошлое, оно никогда не изменится и не исчезнет, — она нужна мне.       Детектив приподнимает брови от моего неожиданного поведения. Я почти принимаю сидячее положение, аппараты контроля начинают гудеть, и в палату заходит женщина, которая, наверное, готова или возвращать меня с того света, или наоборот отправлять туда за то, что я отвлекаю ее.       — Немедленно вернитесь в постель! — командует женщина, но я игнорирую ее слова. — У Вас разойдутся швы! У Вас капельница и катетер, немедленно ложитесь, или мне придется успокоить Вас.       — Все хорошо! — детектив уже стоит перед кушеткой, но не приближается слишком близко. Его руки приподняты и обращены ладонями ко мне, одна все еще держит телефон. Он пытается меня успокоить, медленно раскачивая руками. — Я все проверю, не переживайте. Ложитесь, это сейчас важнее фото.       — Нет ничего важнее Тори, — боль в животе слишком сильная, дышать почти невозможно, но я не сдаюсь, свешиваю правую ногу с кровати. Нужно пройти пять этажей? Я сделаю это, вырву все иглы из вен и спущусь. Я не позволю забрать у меня последнее, что осталось от сестры.       — Давайте! — детектив отдает приказ, и медсестра, про которую я уже забыла, вкалывает мне иглу в левое плечо, игнорируя капельницу. Вот так сразу. Резкая боль сменяется легкой эйфорией.       — Верните фото, — это последнее, что я говорю. Дальше лишь затихающие голоса и ничего.

***

      Люцифер стоял над кушеткой, смотря на бледное лицо девушки: черные волосы раскиданы по белой подушке, на лбу гематома после аварии. Сейчас ее глаза были закрыты, и она не смотрела на него в ответ. А ему хотелось проверить, правда ли она это делала? Смотрела? Не боялась? Бросала вызов, даже не подозревая об этом? Или это было в состоянии шока, и, как только состояние вернется в норму, она станет одной из миллиарда, кто будет избегать его. Выследить ее было сложно: Дьявол так и не смог почувствовать энергию смертной, чтобы запомнить и отследить ее перемещение, но он оставил в ней каплю своей силы. Изначально для поддержания жизни, но потом Дьявол понял, что так он сможет хотя бы попытаться выследить девушку, пусть и временно. Сейчас он был тут уже не в первый раз за все дни, что она находилась в больнице. Теперь он знал ее имя и фамилию, эти данные были внесены на планшетке у ее кровати, а он не испытывал угрызений совести, читая конфиденциальную информацию, когда сознание ее было закрыто. Там также были указаны все личные данные: адрес, телефон, группа крови, номер страховки и дата ее рождения. Но интересовал его точно не знак ее зодиака, а только год… 1998.       Но Люцифер был не уверен. Год рождения совпадал, но это было единственным, что связывало ее с ключом. Она не должна быть такой мрачной и пустой, ее предназначение — разрушить печати и отпереть двери, которые должны быть заперты, но этот экземпляр не был похож на то, что он искал и надеялся найти. Дьявол искал отпечаток света, а сейчас видел перед собой только тьму, скрытую в непривлекательной оболочке. Люцифер стоял и смотрел, он просто хотел, чтобы она открыла глаза и в ужасе отвела свой взгляд. Тогда она перестанет быть загадкой и станет, как и все, пылью, а он продолжит свою миссию, перестав зацикливаться на той, что не могла вызывать интереса. Но то, что он спас смертную, говорило об обратном.       — Я могу просто тебя убить, — вслух рассуждал Люцифер, склонив голову вбок, рассматривая. — Остановить сердце простым прикосновением, — в подтверждение слов он прикоснулся к пульсу у шеи. Подушечкой пальца слабо надавил на венку, и сердцебиение, отраженное на мониторе, которое должно было подскочить от контакта, наоборот успокоилось. А успокаивать — не было в его мотивах.       Люцифер быстро убрал руку, отмечая для себя прохладность кожи. Пульс на экране подскочил, и Вики повернула голову, хмуря брови во сне. Часть волос закрывала щеку, а ресницы дрожали. Если она и спала, то точно видела кошмары. И Дьявол вновь скользнул энергией и опять не смог найти ничего. Сознание было заблокировано, энергия полностью отсутствовала. Подсознание Вики было как огромная стена: в ней не было ни дверей, ни изломов, а капля его энергии ощущалась как догорающий огонь на неповрежденной черной поверхности. Скоро она испарится, и он снова не сможет ощущать смертную. Капля переданной силы помогла Уокер выжить и перенести операцию, но она не сработала так, как он хотел: регенерация не стала быстрее, просто сердце продолжало биться и сражаться тогда, когда по всем правилам должно было остановиться. Люцифер думал о том, что мог бы вылечить ее, конечно же, в теории, не на практике. В его силах было даровать что-то любому смертному. Любому, но не ей. Капле его энергии не удалось даже пробиться за ментальный заслон.       Это было вынужденным решением, и больше он не пожертвует ради смертной ничем — ни силой, ни энергией. Возможно, лишь временем, которого у него было на целую бесконечность.       — Что ты такое?       Люцифер не ждал ответа, он просто стоял, изучая хрупкое тело. Она была похожа на труп, единственное, что делало ее живой, — слабое и не очень размеренное движение грудной клетки под тонкой простыней. Но как и после прикосновения пульс от озвученного вопроса успокоился, Уокер слабо повернулась, и левая рука выпала из-под покрывала, обнажая не самый аккуратный рисунок. Люцифер нахмурился и немного наклонился, чтобы рассмотреть вытатуированное изображение на внутренней стороне левой руки, поднимающиеся от переплетения синих вен вверх, до сгиба локтя. Ловец снов, выбитый черными чернилами. Давно заживший рисунок, не очень ровный, с нарочно подтертыми краями. Складывалось ощущение, что это не дело рук мастера, а скорее любителя.       В почерневшем сердце Люцифера появилось любопытство — то, чего он давно не испытывал к существованию. Обойдя кушетку, Дьявол остановился с другой стороны и приподнял тонкую простынь, чтобы рассмотреть правую руку, но кожа на ней была чиста, за исключением введенных в тело иголок, через которые поступали лекарства. Он хотел бы изучить каждый сантиметр кожи и найти еще черные отметины, но дверь, которая открылась за его спиной, лишила этой возможности. Что же, в другой раз.

***

      — Мисс Уокер? Вы меня слышите?       А я слышу, но сил на то, чтобы приподнять веки, у меня нет. Тело ватное, и по ощущениям не принадлежит мне. Голоса в голове смеются: сегодня у них слишком хороший настрой. Обычно это гул, монотонный, но сегодня у них будто вечеринка.       — Вики, это важно.       Я открываю глаза, борюсь с чернотой за веками: там я навечно спрятана за множеством дверей, а тут я беззащитная. Дино стоит слишком близко, изучающе смотрит на мое лицо, будто пытаясь понять, в своем я уме или нет. Я все еще помню, что было в нашу последнюю встречу, но сейчас сдерживаю эмоции. Никто не должен видеть испещренную ранами душу, которой у меня, возможно, и нет.       — Детектив, — шепчу и морщусь: мне хочется, чтобы он сделал шаг назад, а не нависал над лежащей мной как маньяк извращенец. — Отойдите, — все так же тихо произношу, и Мартин отходит, возможно, вспоминая и мою просьбу в морге.       — Вы принесли мне фото? — щурюсь, пытаясь избавиться от сонливого наваждения. Кажется, во сне я была у нужной двери, но в последний момент проснулась, так и не прикоснувшись ручке. Если меня не убьют деревья и аварии, это сделают сны. Но то, столько я сплю в больнице, — это исчерпало мой месячный лимит отдыха.       — Есть кое-что поинтереснее. Как думаете, Вы готовы к небольшой прогулке? — взгляд у детектива заинтересованный и немного уставший. За окном опять темно; я не помню, сколько времени прошло с нашей последней встречи. На щеках Мартина отросла щетина, волосы стали еще более растрепанными, а рубашка выглядела несвежей.       — Сколько дней прошло с нашего последнего разговора? — приходится поморщиться несколько раз перед тем, как приподняться на локтях. Бокал с водой все еще стоит на столе, но изменился цвет трубочки. Розы из вазы исчезли, и теперь там белые пионы и парочка открыток. Последние дни я как в тумане из-за морфия. Они явно решили предотвратить возможные срывы, погружая меня в сон чаще необходимого.       — Несколько дней.       А я бы хотела знать четкий ответ. Почему так сложно отвечать на вопросы?       — Дьявол, — почти призываю нечисть, но понимаю, что из руки исчезли трубки, и по ощущениям я хочу в туалет — катетер тоже убрали, и это первый сигнал к тому, что мне официально можно и нужно подниматься с кровати. — Если прогулка — это побег, то я согласна, — морщусь; боль все еще осталась, но уже не такая резкая, более притупленная. Я стараюсь подняться, и детектив опять приближается, будто собираясь помочь.       — Я сама, — останавливаю, и правда справляюсь, свешиваю обе ноги с кушетки и стараюсь дышать спокойнее и держать спину прямо, чтобы не нагружать мышцы пресса. Из одежды на мне больничный не халат, с разрезом на спине. И из-за этого прошу детектива выйти, но он отказывается и просто отворачивается, давая мне возможность не посверкать задницей. Спасибо.       — Мне не хочется Вас торопить, но я вынужден, — не поворачиваясь, изучая стену, говорит детектив. В нем чувствуется нетерпение, он переминается с ноги на ногу, поправляет рубашку. Странное и нетипичное поведение.       — Вы меня похищаете? Дайте несколько минут, — отвечаю его же временным измерением.       Я проскальзываю в маленькую ванную комнату, принимаю очень аккуратный душ, умываюсь и чищу зубы — это лучшее, что случалось со мной. Изучаю повязку, которая по размерам как корсет и надеваю на плечи обычный белый халат, который используют пациенты для перемещений по этажу. Для побега я слишком не бегательная, но то, что я хожу, — это точно половина успеха. Чувствовать себя чистой — это почти как оргазм, ну, или как двадцать пять процентов от него.       — Добросите до дома? — уточняю у детектива, но он немного машет головой, поджимая губы. Вот что нужно было спросить, чтобы увидеть не улыбку.       — Боюсь, нет. Причина, по которой я разбудил Вас, — это то, что удалось найти еще одно тело, схожее с тем, которое Вам довелось осматривать.       Мне приходится удержаться за край стола, на котором стоят пионы, чтобы не упасть.       — Это даже лучше побега, — мой ответ заставляет детектива приподнять брови, но он быстро возвращает на лицо маску, которая должна располагать собеседника. Может это и не маска вовсе, но я не верю, что есть такие положительные люди, особенно в правоохранительных органах, которые погрязли в коррупции. — Он у меня в аду? — только произнеся вслух, понимаю, что по привычке называла свое рабочее место адом. Но детектив не понимает сленга, и мне приходится быстро исправиться. — Ну, он у меня в морге? — пока я задаю вопрос, сразу ищу, во что переодеться, но как назло нет ни нормальной обуви, ни приличной одежды. Если они выбросили мою футболку, я подам на них в суд.       — Виктория, — опять это имя, от которого меня начинает тошнить. — Это против всех правил, и поэтому все те документы о неразглашении, которые Вы подписывали, действуют и сейчас.       — Вики, — напоминаю, засовывая ступни в резиновые сланцы. — Конечно, я ответственно отношусь к работе. Куда едем? — затягиваю пояс халата и готова к захвату мира. В теле слабость, болят все кости и каждый сантиметр кожи, даже веки напоминают о том, что лучше бы я продолжала держать их закрытыми. Но только мысли о том, что я могу стать ближе к разгадке, — они как белым шумом перекрывают голоса в голове. Если ради тишины мне нужно распотрошить парочку тел, дайте мне два, пожалуйста.       — На нулевой этаж.       — Вот дерьмо.