Просвяти тьму мою

      По ярко освещенному этажу больницы бегали дети, которые верили, что их ждет спасение, а может исцеление, ну, или медицина. Были тут и подростки, но эти уже смотрели на мир с недоверием и ясным пониманием, что шансы на то, что они встретят свой восемнадцатый день рождения, — десять к одному, и это при удачном раскладе. Увы, человечество не умело исцелять: врачи лечили в меру своих знаний и возможностей, но они не были всесильны. Людям могли бы помогать высшие существа — такие, как ангелы или даже демоны, но вот только на человечество и на его популяцию обитателем другого мира было совершенно все равно. Но и это посредственное отношение к смертным порой сменялось беспокойством, особенно в последние двадцать пять лет. Все события в мире: войны, инфляция, рост заболеваемости, эпидемии… Люди смотрели на все эти знаки и ждали чуда, вакцины, мирного урегулирования, снижения инфляции, они не видели главного: мир на грани катастрофы — такой, которую не остановить, не вылечить прививкой или доброй улыбкой.       Люцифер сидел на потертом диване цвета пшеницы, колени едва не доставали до подбородка, но даже в этом виде он выглядел опасно. Почти никто не обращал на мужчину внимания, на вид он был обычным посетителем. Мог быть чьим-то отцом, или братом: пришел проведать, вселить надежду на хорошие результаты химиотерапии или принести сладкое угощение. Он мог бы быть, но не был. Дьявол был зрителем для человеческого представления. Почти каждый тут умрет раньше, чем станет его служителем в аду. Почти. Были тут и интересующие его личности, в которых он видел чернеющие души, которые даже в молодом возрасте наполнялись грехом. Подростки были особенно агрессивны: они завидовали, ненавидели, сравнивали, ломались под неизбежным взрослением, совершали ошибки, чем прокладывали себе дорогу прямиком в ад. Дети бегали, не экономя последние силы, прятались за мебелью, смеялись, когда за их спинами висело черное облако смерти.       Четвертый этаж «Swedish Hospital — First Hill Campus» был полностью оборудован для лечения детей с онкологическими заболеваниями. Сюда свозили своих отпрысков толстосумы со всего мира, чтобы купить билет у смерти на самый поздний рейс. Но дело в том, что та не давала поблажек и забирала, когда приходило время. Ни секундой раньше, ни мгновением после. Всегда пунктуальна как швейцарские часы. Люцифер уловил иронию своих размышлений, находясь в филиале Швейцарской больницы.       — Вы кого-то ожидаете? — дежурная медсестра загородила своей тучной фигурой детскую игру в прятки. Женщина держала в руках планшетки, с опаской прижимая их к животу, защищаясь, сама этого не понимая. Но она не испугалась заговорить, и за это Люцифер не планировал ее убивать. Ему симпатизировали немного отчаянные и безрассудные люди: они замечали Дьявола, когда чопорные и правильные делали вид, что его не существует, из-за страха взглянуть бездне в глаза. Медсестра поджала накрашенные губы: она уже пожалела о вопросе, но взять обратно слов не могла. Вокруг нее Люцифер увидел слабое, едва уловимое свечение. Такие, как она, обычно попадали после смерти в рай, с возможностью «карьерного» роста до перехода из простых душ в хранителей. Маловероятно, но возможно.       — Да, я жду Даниэла Вескеда.       Убедить медсестру было проще, чем отобрать конфетку у диабетика, кем она скорее всего и являлась. Женщина просто верила каждому слову, не ставя их под сомнение. Если бы сейчас Люцифер сказал, что хочет вырвать ее позвоночник, но в этом нет ничего страшного и опасного, медсестра бы даже не вскрикнула, она просто развернулась, открывая доступ к необходимой кости. Вот так просто и неинтересно.       — Хорошо, — она кивнула, разглядывая свое отражение в черных авиаторах. Медсестра с именем «Аврора», написанном на ее бейджике, хотела сказать, что очки обычно не используют в хорошо освещенных помещениях, особенно, когда время клонилось к закату, но решила, что это совершенно не страшно и вполне нормально. Поэтому еще раз кивнула, но уже на прощание, в последнюю секунду останавливая девочку с платком на голове, которая почти ударилось носом об колено Люцифера, споткнувшись о собственные ноги.       На лице у ребенка не было ни одного волоска, что говорило о том, что она проходила курс химиотерапии, но были веснушки — такое количество, словно на ее лице художник оставил брызги солнечной краски.       — Кира, аккуратно, тебе нельзя так себя вести, это небезопасно, — медсестра с мясистыми пальцами поставила девочку в вертикальное положение и придержала за предплечье, попытавшись оттащить ребенка от мужчины: он все еще вызывал привкус опасности на языке.       — Простите, Аврора, — девочка извинилась, но по ее лицу было понятно, что слова прозвучали по привычке, а не из-за того, что Кира сожалеет.       Люцифер наблюдал за происходящим с полным безразличием, ожидая, когда священник под номером девять из списка появится в назначенное больницей время. Он игнорировал то, что девочка с веснушками разглядывает его очень внимательно.       — А почему Вы в очках? — детский голос был не писклявый, немного с осипшей хрипотцой, засушливый, болезненный. Девочка отказывалась уходить, хоть и чувствовала, что на тонкой бледной коже появятся синяки от руки медсестры, пусть даже непреднамеренно.       Люцифер перевел взгляд с двери, которая вела в небольшую часовню при больнице. Он не стал отвечать, не желая растрачивать слова впустую, он просто немного опустил оправу очков, позволяя девочке увидеть красные мерцающие зрачки. Это было громче слов и действеннее, чем любые объяснения. Кира сделала шаг назад, оступаясь, ее удержала медсестра, второй раз не позволяя упасть. Люцифер бы насладился паникой еще, но нужная ему дверь так и не открылась в назначенное время. Не задумываясь, Дьявол поднялся, поправил черную рубашку у пояса брюк и невесомо коснулся плеча медсестры, склоняясь к ее уху.       — Меня тут не было, — Дьявол прошептал, зная, что Кира тоже услышала, но для нее он выбрал другой способ попрощаться: Люцифер снял очки и подмигнул, давая понять, что следит за ней. Медсестра ничего не ответила, но после услышанных слов стала более расслабленная: перестала удерживать девочку. Та, сделав шаг назад, убежала в сторону своей палаты, стараясь не думать о том, что она только что увидела. А думать ей оставалось недолго: смерть уже занесла руку, готовая коснуться детского плеча, освобождая от боли.       Люцифер знал, что даже в часовне есть камеры, а еще он знал, в какой части их нет. Туда он и направился; больше прятать свои глаза не было необходимости, сегодня священник должен в них взглянуть и дать ему ответы, которые Дьявол долго искал. Сейчас он не стал креститься или насмехаться над верой или местом, он просто шел по просторной комнате со скамьями по обе стороны, потом обошел трибуну, замер у кануна и посмотрел на две горящие свечи: пламя одной было сильное и бойкое, второе боролось за последние секунды. Всполох, последний детский вдох, наклон пламени, затухание и тишина в грудной клетке ребенка. Резкое, неожиданное для всех, но не для Дьявола. Кира перестала чувствовать боль, Люцифер это знал, как и то, что душа освободилась.       — Простите.       Пробегая мимо, рыжий парень не заметил фигуру, он не поднимал взгляда, смотрел только под ноги, торопясь покинуть божий закуток при больнице. Люцифер, конечно, не простил, просто не обратил должного внимания, смотря, как долговязый рыжеволосый парень врезается плечом в дверь, вырываясь из пахнущего плавленным воском помещения. Запах веры Божией.       Священник сидел на мягком кресле откинув голову назад, его руки свисали как плети вдоль тела, сутана была распахнута, а общий вид был в беспорядке. Старик тяжело дышал, но на его лице было удовлетворение — липкое, неприятное, запоминающееся. Люциферу даже не нужно было просматривать воспоминания, чтобы понимать, что происходило в этой комнате несколькими минутами ранее. Он чувствовал это в воздухе: вонь оседала на его легких как густой мазут. Даже у Дьявола были собственные принципы: он наказывал за грехи, заставлял расплачиваться вечной болью, но никогда сам не предалвался некоторым из них — например, таким, как Даниэль Вескед. Дьявол уже представлял, как лже священник будет рад нахождению на седьмом круге Ада, как тело будет гнить во рвах, наполненных кипящей кровью, и как кентавры будут пробивать его тело отравленными стрелами, если он осмелится выбраться. И все это будет происходить вечно.       — Готов ли ты сгореть в Аду, священник? — Люцифер стоял в тени небольшой комнаты, его крылья были спрятаны от глаз смертных, он был готов забрать очередную душу, задав несколько вопросов. Но сегодня он оставит тело специально, разумеется, на время. А после, как обычно, перенесет его в ад, позволяя вспыхнуть и не давая нужного упокоения по правилам церкви.       — Что? — Даниэль Вескед дернулся и быстро выпрямился на стуле: тусклые, водянисто-серые глаза забегали в разные стороны, одновременно ища источник звука и пытаясь скрыть явную панику на морщинистом лице. Его почти поймали с поличным, он все еще не обулся и не вернул внешний вид в надлежащее состояние. Мужчина быстро запахнул полы сутаны. Говоривший человек не мог их видеть несколько минут назад, Даниэль всегда запирал двери, всегда выбирал слабых и тех, кто не мог пожаловаться. Но плохое предчувствие — оно было слишком навязчивое. А потом он увидел красные радужки — горящие, не дающие отвести взгляд, вскрывающие гноящиеся раны души. Он бы и хотел не смотреть или не отвечать, но уже не мог. Он чувствовал себя слабой мухой в центре паутины.       — Я не готов, — священник затрясся всем телом, правой рукой он нашел распятие на груди и сжал крест, в надежде защититься от неизбежного. Он и правда был не готов, но кого это волновало?       Люцифер сделал шаг вперед, с презрением убирая руки в карманы брюк, словно мог испачкаться от общего воздуха.       — Двадцать пять лет назад на ступени твоего прихода принесли ребенка, где он сейчас?       Это было единственное, что интересовало Дьявола. Ребенок, который должен был появиться на свет в 1998 году. Ребенка, которого никто не мог найти и выследить, почувствовать в момент его рождения. Сирота, оставленная у ворот дома Божьего.       Священник сглотнул, его кадык дернулся под воротничком, а рука сильнее вцепилась в крест. Даниэль вжался в спинку, стараясь как можно дальше отодвинуться от нежданного гостя, который планировал доставить грешную душу в Ад.       — Дитя, — он запнулся, сжал челюсть, прикусывая щеку до крови. Но молчать было невозможно, как и отвести взгляд. — Я, я, — слезы начали скатываться по дряблым щекам. — Я нашел тело слишком поздно, ребенок не выжил.       Люцифер прикрыл веки и выдохнул: очередное имя в списке не привело к ответам. Он искал песчинку на пляже, единственным ориентиром для него был год рождения — 1998 и то, что младенец должен был появиться под дверью церкви и воспитан в вере в Бога.       — Я сообщил властям, я ничего не скрыл, — священник так старательно оправдывался, искренне веря в то, что он не причастен к смерти младенца. Вот только если бы он пришел вовремя, употребил в тот день меньше кокаина, ребенок бы выжил.       Даниэль Вескед так и смотрел на Дьявола, слезы давно омыли его лицо, но он не раскаивался и никогда не будет. Единственное, что огорчало священника, — это то, что он недостаточно хорошо скрывал свои грехи, свою любовь к молодым мальчикам, наркотикам и голубым таблеткам.       — Встань, — приказал Люцифер, нехотя открывая глаза: смотреть в отвратительное лицо священника доставляло ему мало удовольствия. Гниющие тела в Аду были симпатичнее в своей боли, чем человеческое существо, мечтающее о чуде спасения.       Даниэль поднялся, ноги дрожали, колени так и норовили согнуться, но приказ въелся в кости и не давал шанса оступиться или не послушаться. В воспаленном отчаянием мозгу он начал вспоминать молитвы, которые могли бы защитить его, спасти, отбелить грехи и дать шанс на искупление, но все эти слова… Все они были выдуманными, лживыми и бесполезными.       Люцифер проверил полученную информацию, считывая воспоминания через зрительный контакт: ребенок и правда погиб на морозе. Дьявол не сочувствовал, ему было безразлично на короткую жизнь. Для сопереживания нужна душа, а его у него не было. Проверил Люцифер и последний час жизни священника: подросток с рыжими волосами, слезы в уголках зеленых глаз, отвращение и страх.       «Если ты хорошо поработаешь, мой мальчик, церковь сделает пожертвование для твоей сестры. Как ее зовут? Кажется, Кира? Как жаль, что приют не способен оплатить лечение сироток, так что давай, подойди. Ты же знаешь, я не обижу, Ади, иди сюда»       На моменте, когда Даниэль похлопал по колену, приглашая парня подойти, Люцифер перестал просматривать воспоминания.       — Пощади, — начал оправдываться священник. — Бес меня попутал, я, я, — он планировал сказать, что это ошибка и он не хотел, но вот лгать было невозможно. — Я буду делать это: мальчики самые сладкие. Хоть Ади уже не ребенок, ему шестнадцать, но он все еще пахнет как самый вкусный грех, — священник прикусил язык, чтобы перестать говорить, но боль не могла остановить признания. Капля крови потекла из уголка рта, впитываясь как в засушливую почву, вырисовывая мелкие морщинки.       — Бог простит, — Люцифер усмехнулся, делая шаг в сторону священника, собираясь спалить его душу и отправить ее сразу на седьмой круг.       — Ты мне помоги творити волю Твою,       Ты просвети мои мысленные очи сердечные,       Ты просвети тьму мою, яко       Тобою избавляюся от искушения.       Даниэль начал повторять молитву, а Дьявол лишь приподнял уголки губ вверх, наслаждаясь процессом. Его большая ладонь коснулась креста на груди, предавая грешную душу пеплу.       После он вынесет тело под камеры, нашепчет нужные слова и посмотрит, что будет дальше.

      Несколько часов спустя.

      Когда перед нами открываются двери лифта с характерным металлическим звуком, детектив делает шаг вперед, а я по инерции назад. Даже смотреть на эти хромированные стены металлической коробки желания нет. Мартин оборачивается, остановившись одной ногой в лифте, а второй на потертом кафеле пятого этажа. Он хмурит брови, смотря на меня, как на экспонат в цирке уродов, а я борюсь с тошнотой.       — Все хорошо? — двери уже готовы закрыться, но датчик срабатывает на мужскую фигуру, и включается звуковое оповещение о преграде на пути.       Секунда. Вторая. Третья.       — Я пешком, — не отвечая на заданный вопрос, разворачиваюсь и иду в сторону лестницы, которая подсвечена зеленой схематичной табличкой. Если в коридоре полы потерты, то когда я открываю двери ведущие к лестнице, вижу почти неповрежденное покрытие из-за нечастного спуска. Конечно, кто захочет спускаться с пятого этажа больницы пешком? Мартин придерживает дверь, а я отпускаю ручку, ища следующую опору на пути. Заметив перила и сразу протянув правую руку вперед, медленно двигаюсь к ним. Я прошла лишь коридор, а уже хочу передохнуть и желательно перекурить. Сколько дней я не курила? По ощущениям — вечность.       — Лифт не упадет, — заверяет меня детектив, тоже спускаясь следом. Я не смотрю на него, но чувствую, как его взгляд прожигает мне затылок. Нужно было взять костыль и лягнуть его, чтобы он не плелся за мной, а доехал на лифте, который не упадет. Шанс умереть от падения сосульки выше, чем от падения лифта. Простые цифры, которые могли бы успокоить тех, кто боится умереть в лифте.       — Знаю, — придерживаясь за прорезиненное основание поручня, неспешно спускаюсь вниз, стараясь не рассуждать о том, что придется подниматься обратно. Об этом я подумаю завтра, как сказала Скарлетт О`Хара. Но по ноющей боли есть ощущение, что никогда, и финальным пунктом моего приключения будет нулевой этаж.       — Но Вы все равно идете пешком, — пусть я не вижу его лица, уверена, там хмурые брови и поджатые губы. Зато никакой милой улыбки, от которой может случиться сахарный шок.       — Иду — слишком громко сказано. Медленно ползу — это более точное определение скорости передвижения.       Мне требуется несколько секунд, чтобы перевести дыхание, детектив молчит и держится на расстоянии, его плечи напряжены, а весь он похож на сжатую пружину, которая лишь ждет момента расслабления. Ему точно нужен отпуск, а мне — новое тело, так как текущее, кажется, слишком немощным и непригодным для жизни.       — Я могу отнести Вас на руках.       Вместо ответа я пренебрежительно закатываю глаза и вновь начинаю идти, неспешно переставляя ноги, обутые в отвратительные желтые сланцы. Хочется ответить, что скорее поползу или может начну заниматься вымиранием, чем позволю отнести себя на руках. Нет, спасибо. Но, конечно, я этого не говорю, во мне еще умерли не все манеры. Он все же приходил меня навещать, пусть я этого и не просила.       — Лучше отвезите меня потом домой, — я морально готова к панической атаке в салоне автомобиля, но это кажется лучше, чем путь наверх до пятого этажа с дырой в боку. Детектив не отвечает, а идти в тишине я сейчас не могу, мне нужно чем-то занять голову и заглушить голоса. — Это опять священник? — уточняю, но предчувствую положительный ответ. Он бы не позвал меня ради старушки с инфарктом. Надеюсь.       — Да.       — Отлично, это значит, что тела связаны не только фактом смерти, но и причастностью к церкви. Из-за этого нет никакой информации в интернете? — на втором этаже мне опять требуется передышка. От боли тошнит и хочется опустошить желудок, но я сдерживаюсь, жалея, что не взяла с собой воды.       — И да, и нет, — уклончиво отвечает детектив Мартин, а я бросаю в его сторону недовольный взгляд, говорящий: «Или говори, или иди нахрен». И по тому, как сужаются глаза, мой посыл он считывает верно. — Наши спецы чистят и фильтруют новости. Из-за этого, та статья, которую Вы случайно нашли, уже недоступна для прочтения, а про странные смерти нет никаких упоминаний.       Я улавливаю слово «смерти». Их явно было не две, но про это я узнаю позже.       — Монашка из церкви Кросспоинт, она как-то связана с этим? — перед глазами сразу всплывают зеленые глаза и неприязнь, которой она просто сквозила. — Очень уж она не божественная была и чем-то напоминала… — я хочу сказать «блудницу», но детектив меня перебивает раньше.       — Приход закрыт, там нет служителей, — слова Мартина заставляют меня остановиться на середине лестничного пролета и обернуться. Сейчас детектив стоит вверху и кажется почти опасным, но он верит в то, что говорит. Но я же… я видела другое. — Из-за этого Эбигейл не рекомендуется приближаться к церкви, так как в случае опасности ее даже никто не услышит и не сможет помочь.       Я не говорю ничего, больше ни слова до момента, как мы спускаемся к первому этажу, а потом еще на один пролет, чтобы увидеть указатель в сторону морга. Чем ближе я к заветной двери, тем громче шепот, смешанный со смехом. Я сама пришла на зов, словно хочу выслушать, но на деле я хочу, чтобы они замолчали навечно. Они уже там, они мертвы, почему пытаются достучаться до меня? Я не их чертово радио.       Возможно, раньше эти голоса пугали меня, но не теперь — их голоса безопасны, хоть и надоедливы. Они мешают жить, но не вынуждают выйти в открытое окно. Или, может, я просто отвыкла за десять лет тишины? И более длительный контакт подстегнет открыть ставни и посмотреть в неизбежность всего живого? В чернеющую пустоту смерти.       — С Вами все хорошо? — детектив задает вопрос, на который так и просится ложь в ответ. Но я не в настроении для представления по натягиванию маски нормальности.       — Нет, — без уточнения отвечаю и вдыхаю привычный запах формалина и прохлады. Аромат щекочет в носу, почти успокаивает меня, когда я подцепляю пару резиновых перчаток из распределителя в коридоре. Сейчас я точно похожа на поехавшую, а вкупе с шепотом в голове — это даже не обсуждается.       — Если Вам… — детектив пытается дать мне возможность передумать, но я сама пришла сюда, ища ответы.       — Откройте дверь, не хочу прикасаться ни к чему, — черный латекс на руках приятно стягивает пальцы, давая небольшую защиту от прикосновений. Никто не хочет пожимать руку патологоанатому, особенно, когда тот в перчатках. Отличная рабочая схема, рекомендую.       Мартин выполняет мою просьбу, открывает распашные двери и придерживает левую, чтобы я могла пройти.       — Тело доставили час назад, для безопасности ночной дежурный отправлен домой, а на утреннюю смену придут через три часа. Сейчас на нулевом этаже только мы.       Я против воли усмехаюсь.       — Поверьте, тут десятки людей, просто Вы их не видите, они мертвы для Вас и не интересны, но мы с Вами тут не одни, детектив, — однажды на приеме у врача я сказала, что слышу голоса, но тогда мне завуалированно посоветовали перестать их слышать для моей же безопасности. В приютах всегда было плохо, но если ты забитая девочка с галлюцинациями, это увеличивало шанс на неприятности примерно в десять раз. После этого голоса стали чувством тревоги, беспокойства и стресса, но никогда больше я не говорила о том, что я в своей голове не одна.       — Дино. Называйте меня по имени, если Вас это не затруднит.       Конечно, затруднит. Для меня образ детектива не вяжется с именем. Но я молчу, игнорируя просьбу. Может быть однажды или никогда. В коридоре недостаточно света, чтобы сложилось ложное ощущение, что сейчас день. Прямоугольные лампы на потолке жужжат, окрашивая серые стены в синеватый оттенок, и я по наитию знаю, что нам нужно в самый конец коридора. Я не люблю темноту, и, возможно, если сейчас выключится свет, то мое сердце остановится на время отсутствия электричества.       Темнота — это неизвестность, но там, в конце коридора, там не просто шепот — там крик. Он недоступен для слуха детектива Дино Мартина, и для обычных, здоровых людей. Говорят, если собака зайдется неожиданным воем, это к покойнику. Но поверья не правы: это значит лишь то, что смерть уже стоит за вашей спиной.       — Почему Вы позвали меня? — задаю вопрос, рассматривая металлические двери впереди. Адекватно оценивая себя как профессионала, я могу поставить себе твердую пятерку, но по внешним данным и по тому, что для спуска сюда скорее всего пришлось договориться с лечащим врачом и «закрыть» глаза на незначительные нарушения, но по факту грозящие увольнением. Я не знаю, что сделал детектив, что это открыло двери для меня в желтых резиновых тапочках, в белом халате до колен и волосами, наспех собранными в неустойчивый влажный пучок.       — Мы подписали все необходимые документы, и Вы единственная заметили детали.       — Мне нужно больше информации, раз уж я все равно согласилась. Обратного пути все равно нет.       Я не уточняю, что не готова подняться на пять этажей и остаться при этом в живых.       Детектив медлит, все еще прокручивая в голове варианты ответить так, чтобы не открывать мне больше положенного. Я уже говорила, что не люблю правила?       «Ты мне помоги творити волю Твою,       Ты просвети мои мысленные очи сердечные,       Ты просвети тьму мою, яко       Тобою избавляюся от искушения»       Я останавливаюсь, крик заставляет меня почти отступить. Сама не думая о том, что делаю, шепчу последние две строчки вслух, понимая, что уже слышала эти слова раньше:       — Ты просвети тьму мою, яко       Тобою избавляюся от искушения.       Крик повторяется, опять и опять до безумия и агонии. Строчки словно выжигаются на костях печатью праведника, сколько не пройдет времени — не сотрется. Крик, крик, крик. Мужчина взывает к искуплению, но я понимаю, что его душу не спасти.       — Что с Вами? — детектив теперь стоит совсем рядом, он почти протягивает ко мне руку, и я не уверена, что переживу еще и прикосновение. Он видит это, не знаю, как считывает с моего лица, и опускает руку, пытаясь не дать мне утонуть в болоте из криков. — Это слова молитвы, которые Вы произнесли. Вы верующая?       Мне хочется засмеяться. Если бы я умела, точно бы сделала это, удерживаясь за тугую перевязку на животе. Я была. Наверное, в детстве, когда верила, что молитва спасет меня от порезанных ладоней, от бычков, которые тушили о мои руки, но сейчас я быстрее поверю в единорогов, чем в Бога. Уверена, кто-то придумает, как отрастить лошади рог. Эволюция? Селекция? Наука? Бог — нет.       — Мы в морге, Вы ведете меня осмотреть тело священника, скорее всего, с выжженным нутром. Как думаете, я верю в Бога? — мой вопрос риторический, но отвлечение на разговор помогает не слышать крики. Они опять звучат как фоновое проигрывание плохо настроенного радио.       — Думаю, да, — детектив делает предположение и немного улыбается, но сейчас у меня не сводит зубы от этой приторности и милости.       — Нет, — коротко отвечаю и делаю шаг в местный ад, толкая плечом дверь по привычке. Это плохо сказывается на боли в ребрах, но стараюсь концентрироваться не на этом, а, скажем, на запахе гари и любимом запахе смерти.       — Священник, которого Вы изучали, — детектив начинает давать крошки информации, которые должен был сообщить в начале спуска с пятого этажа, а не когда я смотрю на босые ступни на металлическом столе. — Он единственный, который доехал до морга, Вескед — второй. Мы находили еще погибших или на некоторых подавали в розыск, но они исчезали до того, как мы увозили тела. Но сегодня обстоятельства изменились.       — Вы нашли его сразу в морге и разутым? — я не спешу приближаться, предчувствуя финальный аккорд признания детектива.       — Это Даниэль Вескед. Священник, работающий с пациентами больницы. Его мы нашли на четвертом этаже, где проходят лечение, в основном — дети и подростки.       — Вот дьявол. Этого нашел ребенок? — от этого у меня по спине пробирается мороз, он не от холода помещения, он от ужаса, что у ребенка теперь травма до самой смерти и психотерапевт по три раза в неделю. Добро пожаловать в мир сломленных.       — Нет, камеры забарахлили, и потом охранник заметил босого священника на экране. Все пациенты к этому времени уже были по палатам.       Кончики пальцев опять немного покалывают. Необычное чувство, становящееся в последнее время привычным. Больше я не думаю о боли или голосах, не думаю о детективе и не обращаю внимания, как скрипит подошва о кафель. Я окунаюсь в свой привычный мир, в хаос и боль, где все пропитано гнилью и смрадом. Но когда я настраиваюсь на рабочий лад, меня не пугают внешние раздражители, даже крик, даже исповедь, которая набатом звучит в голове. Все — пыль. Важное — перед моими глазами.       — Он как живой… — шепчу, рассматривая идеальные кутикулы убитого. Они такие ровные и обработанные, что невольно сравниваю их со своими. Я кладу руку в ладонь покойника, словно пытаясь успокоить, но точно не его. Он мне не нравится. Прикосновения чужды и неприятны, но от контакта с естественными смертями — такими, как от старости или болезней, нет отторжения, они ощущаются как пустые мешки кожи с костями. Но вот насильственные — они меня пугают даже с брекспипразолом. И прикасаясь сейчас с чистым от нейролептика мозгом, я заранее предчувствую — мне не понравится.       — Что Вы… — детектив, наверное, не совсем понимает, но сейчас я и сама далека от понимания.       Нет привычного чувства боли и агонии, все по-иному. Я просто чувствую кожей мертвое тепло, и по телу просачивается неприязнь, отвращение и тошнота. Мне не нужны его пустые выжженные глаза, чтобы понять: святого в этом священнике не больше, чем во мне. Но если мои демоны похоронены где-то глубоко под страданиями и болью, монстры этого мужчины — они голодны даже сейчас, даже после смерти они как псы на жадной охоте.       — Он умер примерно пару часов назад, тело еще теплое и гибкое. Приблизительно в течение первых трех часов после смерти труп мягкий и теплый, как сейчас. Скоро он начнет коченеть, примерно, часов до семи или восьми, а дальше идет остывание, — сама не знаю, зачем озвучиваю прописные истины учебников вслух. Говорить сейчас правильно. Говорить — это не слышать.       — Все верно, — подтверждает детектив, хоть это было и ненужным.       — Вы заметили, что он тоже холеный? — я отпускаю ладонь и медленно обхожу стол и всматриваюсь в ровные выжженные края глазниц: один и тот же почерк, что не удивительно с данными характеристиками трупа. — Хм, струйка крови?       — В каком плане холеный?       Мартин следует за мной, удерживая дистанцию. Мне приходится придерживаться за края поддона, чтобы быть более устойчивой. Но о состоянии своем я подумаю позже.       — Вы позволили себе не побриться, детектив, — не смотря на Мартина, делаю замечание. — Священник идеально выбрит. В первую нашу встречу у Вас был порез на щеке. Вы можете позволить себе такие мелочи, этот священник — нет. Он хочет казаться лучше, чем есть. Он носит маски, хочет, чтобы ему верили и любили.       — Это просто замечание, не дающее за собой никаких дальнейших выводов, — детектив, как и я, смотрит на выбритую сморщенную кожу мертвого священника, тоже замечая засохшую струйку крови у губ.       Он прав. Он несомненно прав. Но эта идеальность не дает мне покоя, словно за этой выбеленной картинкой скрывается не просто прогнившая сущность, там хуже и страшнее, чем это представляется. Уродство, просящееся наружу. Какие грехи хранит в себе святой?       Струйка крови не дает мне покоя: он мог прикусить губу или получить ушиб. Но это не вяжется с общим внешним видом.       — Там, где его нашли, была обувь? — задаю вопрос, не оборачиваясь.       — Нет, только тело под камерами.       — Интересно, — рассуждаю, приподнимая край штанины, смотря на обугленные волоски, как то было и с первым священником, имени которого мне так и не сообщили. — Этот человек не похож на того, кто будет ходить по больнице с голыми ногами, тело скорее всего перенесли и сделали так, чтобы его нашли.       Мартин молчит, уверена, он это знает и уже видел комнату с обувью, где произошло убийство. Но в его планы, как всегда, не входит давать мне всю информацию.       Кровь опять привлекает внимание, даже больше, чем выжженные глаза. Меня даже не интересует сейчас, есть ли вплавленный в кожу крест. Приложив немного усилий, много бы у меня не нашлось, я открываю челюсть и высовываю распухший язык щипцами.       — Видите? — указываю на край плоти, но детектив молчит, не понимая, на что я показываю.       — Язык?       — Весьма наблюдательно, — я закатываю глаза. — Укус. Священник прикусил себе язык.       — Возможно, от боли? — логично, но маловероятно.       — Нет, в момент основной боли он уже ничего не прикусывал, это произошло до. От температуры кровь буквально кипела, это не дало бы ей вытечь.       — Хм, хорошо.       А мне хочется опять закатить глаза. Почему мне приходится говорить такие элементарные вещи, объясняя, что все не хорошо?       — Есть такое выражение «прикусить язык». Считается, что оно появилось в древности, — начинаю я свой душный рассказ. — Раньше пленные, окруженные противниками во время войны, откусывали себе язык, чтобы не иметь возможности говорить: для противника они были источником информации. Думаю, это похожая ситуация, правда силы на то, чтобы откусить, у священника не хватило. Но говорить он точно не хотел.       Мартин опять смотрит на меня, как на экспонат из цирка уродов, а я отпускаю кончик языка, позволяя ему провалиться в глотку и под уже удивленный взгляд детектива стягиваю черный латекс и выкидываю его в ближайший контейнер для отходов. Открываю ближайший холодильник, в котором стоят некоторые образцы, и достаю из боковой полки бутылку воды.       — Что? — недовольно морщусь, когда не получается открыть пробку. Без лишних слов я ставлю пластик на стол. — Откройте.       Мартин пару раз моргает, пытаясь смириться с тем, что в холодильнике стояла вода. Конечно, она там есть: вскрытие порой проходит неприлично долго. Где еще хранить воду? Не в отсеках же с трупами.       — Конечно, — он открывает бутылку и протягивает ее мне, но я не беру. Детектив понимает, что нужно поставить обратно, так и делает, и только после этого я беру бутылку и делаю жадный глоток, изучая пятки убитого.       — Ох, — выдыхаю, а детектив смотрит на меня странным взглядом — походит на восхищение. Надеюсь, он не сравнивает меня со своей напарницей по крепости желудка.       В этот раз я собираю сразу несколько образцов, тщательно изучаю все, что может привлечь внимание. Частицы из глаз, каждого по отдельности, изучаю ногти и нахожу немного кожных покровов, словно священник не отбивался, а наоборот удерживал кого-то в своей хватке. Мое внимание привлекает рыжий короткий волос на внутренней стороне сутаны. Детектив следит за каждым моим шагом, тоже замечает находку.       — Интересно… — держу волос пинцетом, просвечивая его на свет в потолке. — Вы мне ничего не хотите рассказать, детектив?       Мартин молчит, а у меня не так много мыслей, как волос мог попасть на внутреннюю часть мантии священника. И те картинки, которые рисует воображение, отвратительны. Особенно, что волосы на черепе мужчины светлые. Когда-то он был не темнее русого, но точно не рыжим.       Ты просвети тьму мою, яко       Тобою избавляюся от искушения»       Слова играют новыми красками и звуками.       — Пока нет, — детектив складывает руки перед грудью, начиная обходить тело, не смотря мне в глаза. Он защищается: пусть и не замечает этого за собой, но тело кричит громче слов.       — Потом я больше не буду спрашивать. То, что скрывает церковь…       — Это не то, что Вы подумали! — Мартин перебивает, понимая, какие мысли у меня в голове. Ужасные, грязные.       — Они педофилы? — меня тошнит от этого слова, но я не могу не спросить. Мне хочется услышать правду, а не очередные отговорки. Чтобы детектив мне не ответил, я уже составила список, который связывал, как минимум, двух из трех. Адам Филтхи и его фото с двумя подростками, которых он прижимал по бокам от себя с плотоядной улыбкой; сестра, которая не была огорчена его смертью. И этот, работающий перед смертью на четвертом этаже. Если бы я умела поджигать уродов изнутри, я бы даже не задумалась над моралью.       — Нет, конечно! Никаких доказательств нет. На брата Эбигейл подали анонимную жалобу за жестокое обращение, но это был единственный раз. Мы не смогли ничего уточнить: священник был уже не в том состоянии, чтобы говорить, а сестра отказывается давать хоть какую-то информацию.       Я цепляюсь за эти слова, как утопающий за спасательный круг.       — Кто подал жалобу? Подросток? — пожалуйста, пусть — да. Тогда все части сложатся в ужасную картину и эти пропажи и смерти станут как освобождение от выродков. Такие люди не заслуживают жизни, воздуха и завтрашнего дня, они всегда пользуются теми, кто слабее…       — Нет, жалоба анонимная.       Но это точно не «нет». Кто бы не звонил, он не хотел, чтобы его данные обнародовали. Я усмехаюсь, убирая рыжий волос к общему сбору улик, делая необходимые пометки. Они молились, замаливая грехи, которых в их жизни было больше, чем у каждого. Мне становится противно от нахождения рядом с телом священника даже несмотря на недоказанные обвинения. Они правда могли это делать. Кому как не мне знать, что прячется за улыбками, за цветущими клумбами.       Левая рука немного подрагивает, и мне хочется сжать бедро, почувствовать боль, вернуть ясность. Но я не могу сделать этого в обществе детектива, он и так видел слишком много моих слабостей. Голоса в голове ликуют. Это реакция на убийство священника?       Иногда Бог приходит в облике Дьявола.       — Если Вы проверите четвертый этаж, то найдете подростка с рыжими волосами, который не захочет обсуждать с Вами священника. Спорю на десять баксов.       Меня начинает тошнить от усталости, от того, что кружится голова, от боли в правой половине живота, и эта боль живет своей собственной жизнью, она двигается вверх и вниз по телу, заполняет вены не кровью, а отчаяньем. Это чувство заглушает крики, а я словно погружаюсь под воду, лишенная зрения и слуха. Здесь только гниющий запах смерти.       — Вики? — детектив называет мое имя, и я пытаюсь уверенно кивнуть, даже не видя его лица, но вместо этого лишь оступаюсь, удерживаясь за металлический поддон с телом, а второй рукой проверяю пояс халата, который пропитался кровью.       — Принесете мне фото из машины, — шепчу и облизываю губы, чувствуя на языке привкус металла. Снова. Мое путешествие в «Ад» оказалось в один конец.

***

      Детектив Мартин сидел в своем кабинете, локтями упираясь в стол, а пальцами сжимал виски, давно пульсирующие от усталости. Экран ноутбука мерцал в темном помещении, но Дино не хотел включать общее освещение, предпочитая изучать информацию в полумраке. Он провел ладонями по лицу и откинулся на спинку офисного кресла, а то в ответ жалобно заскрипело.       За спиной детектива на серой бетонной стене висела пробковая доска с фотографиями улыбающихся мужчин. Каждый снимок удерживался кнопкой с разноцветными наконечниками. Адаму Филтхи досталась желтая, под цвет резиновых тапочек Вики Уокер. Дино поместил под фото карту, отмечая места смертей или пропаж священников крестами и дополнительными изображениями церквей. Так, как они выглядели при жизни, — улыбчивые, казалось, с открытым сердцем, истинные служители бога.       Сегодня детектив нарушил устав и привел к телу гражданского. Закону было плевать на то, что девушка судмедэксперт обладала разрешением на проведение данного рода осмотров, как и на то, что та подписала документы, так как распространялись они только на одно тело для вскрытия.       Но даже переступив через рамки, которые детектив никогда не нарушал, он был уверен, что поступил правильно. Вики в полуобморочном состоянии смогла собрать больше сведений и образцов, чем весь их немногочисленный отдел за три месяца. Утром придет часть результатов, и до этого детектив не планировал тратить время на сон. В груди, там под ребрами и мышцами, было нехорошее предчувствие, что Уокер была права: проверяя четвертый этаж больницы, он найдет недостающие сведения, на основе которых можно будет говорить о характере преступлений священников при жизни. Тот тип преступления, о котором детектив думал, но не мог найти необходимых доказательств, а при допросе сестры погибшего не удалось добиться никакой информации. Она просто ничего не говорила о своем брате, будто боялась его. Но этого страха на лице было недостаточно для состава преступления.       Пока из архива подгружались оцифрованные данные двадцатилетней давности, детектив поднялся с кресла и несколько раз наклонился влево и вправо, а потом выпрямился в спине. Услышав пару щелчков в позвоночнике, он выдохнул и усталым шагом побрел по темному отделу в сторону автомата с кофе. Он почти прислонил телефон для оплаты, как двери открылись и на пороге появилась его напарница — Лилу Мильтон.       Дино был ей не рад, а вот двум картонным стаканам в ее руках — да.       — Как прошло? — он убрал телефон в передний карман брюк и, не уточняя, взял левый стакан с кофе, выучив за три месяца, что с этой стороны всегда стоит капучино с половиной порции молока и сиропом «соленая карамель».       Лилу тяжело выдохнула и села на первое попавшееся кресло, прислоняясь затылком к синей тряпичной спинке. Девушка выглядела уставшей: много часов в дороге сделали свое дело.       — Я не знаю, зачем ты отправил меня туда лично, можно было просто позвонить, — Лилу поморщилась, отчего между бровями залегла морщина, как у отца девушки — погибшего напарника детектива. — В этой церкви пусто, свечи не горят, освещения нет, дверь заперта на засов. Еле пробралась внутрь через окно, — девушка приподняла вверх указательный палец, показывая сломанный ноготь. — Не обошлось без потерь, а ближайшая запись на маникюр через неделю.       Дино посмотрел на напарницу с легкой улыбкой: она была еще слишком молодой и неопытной по меркам полицейского управления Сиэтла, но недавно погибший отец и хорошие рекомендации от прошлого начальника позволили ей начать работу с детективом Мартином. Он же ощущал себя нянькой: в присутствии напарницы приходилось быть более тактичным, а от вида трупов ее все еще тошнило. Но, правда, уже реже. Ей бы штрафы на парковке выписывать, а не заниматься расследованиями, особенно такими, как их последнее дело.       — Уокер, патологоанатом, утверждала, что говорила с женщиной в церкви, нужно было проверить, — детектив сделал глоток кофе. — Иди домой, выспись, утром поговорим.       Он был уже готов попрощаться с Лилу и заняться документами из архива; работать в тишине было комфортнее, чем под ее вечные недовольные вздохи и цыки по каждому поводу и без. Если бы не память и уважение к погибшему напарнику, Мартин отказался от нее еще после истории с первым трупом с выжженными глазницами.       — Есть какие-то новости? — вопрос Лилу заставил Дино остановиться, так и не скрывшись в кабинете, он уже удерживал металлическую ручку, готовясь повернуть ее и оказаться в душном помещении с приглушенном светом. Мартин не стал говорить о последнем священнике сразу, было ощущение, что чем больше народа знает о произошедшем, тем быстрее исчезают трупы. Он должен был ей сообщить сразу, но все то же нехорошее предчувствие, живущие внутри, остановило. Но когда вопрос был задан прямо, молчать больше было нельзя.       — Вообще-то есть, — детектив обернулся, заранее прощаясь с уединенной тишиной кабинета. Напарница точно не даст ему и минуты без разговоров и расспросов.       Мартин поведал историю о последнем погибшем, найденным в больнице. Это было второе тело, которое удалось осмотреть, хоть и без должного вскрытия. Детектив делился лишь фактами, не упоминая про состояние Вики Уокер и то, что она отказалась пользоваться лифтом, предпочитая лестницу. Рассказ был не слишком длинным, но наполненным фактами.       — Уокер было необходимо вернуться в палату, и в момент, когда я ее провожал, тело исчезло, — Мартин закончил свой рассказ, надеясь, что поставил точку в их обсуждении хотя бы на сегодня. Но Лилу не была готова уходить домой без ответов.       — Больницу оцепили? — девушка барабанила пальцами по столу, это ее немного успокаивало, когда напарника, наоборот, злило. Но хорошее воспитание не позволяло бы сказать об этом вслух. Три удара длинными ногтями и один коротким — и так по бесконечному кругу каждый раз, когда она думала, а делала это Лилу часто.       — По протоколу у каждого входа и выхода были наши, за камерами также следили. Схема была, как и в прошлый раз: камеры выключились на секунду, и тело пропало, — Мартин будто отчитывался за провал, из-за этого он не хотел рассказывать о происшествии до утра, обсудив это уже с руководством.       — Зачем ты ее провожал? Она же работает в морге, думаешь, Уокер может напугать хоть что-то? Она сказала, что убитый священник — это «красиво», девка явно поехавшая, — Лилу перестала ударять пальцами о стол и потянулась за ножницами, чтобы срезать обломанный ноготь, который доставлял ей дискомфорт.       Дино открыл файл на компьютере из архива и не спешил отвечать. Говорить о том, что Вики упала в обморок, он не планировал, думая, что судмедэксперт не хотела бы, чтобы о ее слабости прознали.       — Лифт не работал, нужно было убедиться, что с ней ничего не случится.       — Или она просто тебе понравилась, что из-за ее слов ты отправил меня к черту на куличики, — Лилу сверлила напарника холодным взглядом, но он даже не посмотрел в сторону Мильтон, будто ее слова для него ничего не значили. Девушка недовольно закатила глаза и цыкнула, от чего Дино сжал губы плотнее. Каждый раз от этого звука ему хотелось напомнить Лилу, что она тут исключительно из-за фамилии и выслуги ее отца, а не за знания и умения.       Дино открыл файл и начал изучать дело, которое было давно позабыто, но не раскрыто. Он соврал напарнице: лифт работал, и он им воспользовался. После того, как Уокер потеряла сознание, Мартин подхватил падающую девушку за секунду до столкновения с кафелем. К этому времени у дверей морга уже было двое полицейских, которые остались охранять тело, а сам детектив вернул Вики в палату и позвал дежурного врача. Кровотечение открылось, организм был настолько истощен, что доктор вообще удивился, когда узнал, что патологоанатом спускалась по лестнице пешком. В этот момент Дино испытал угрызения совести: он не мог подвергать девушку такой опасности даже ради расследования.       К удивлению детектива Мартина, напарница больше не стала рассуждать и задавать вопросы, а просто пролистала дело и сравнила имеющиеся фотографии с места убийств. В тихом жужжании двух ноутбуков и под шелест бумаги прошло около получаса перед тем, как девушка заговорила:       — Это точно не совпадение: все священники пропавшие работали с приютами, приюты разные, но священники не часто отходят от своей церкви, но все наши — жертвовали для сирот. Некоторые даже для одних и тех же организаций. Вот смотри, — Лилу передала папку, где отметила закономерность, на которую они раньше не обратили внимание.       Дино изучил информацию, составил список, распечатал фото каждого из приютов, просто чтобы они были, и убрал в папку, собираясь взять работу на дом и изучить еще и там. Первый раз за три месяца детектив поблагодарил напарницу за то, что она заметила.       Лилу поднялась с кресла и взяла со стола телефон, массируя прикрытые веки пальцами.       — Когда рядом эта Уокер, постоянно что-то происходит. Не засиживайся, — махнула она рукой и, не прощаясь, оставила детектива наедине со своими мыслями и архивным делом об убийстве Рене и Коула Уокер, которое так и осталось открыто на второй вкладке ноутбука.       «В доме, расположенном в частном секторе по улице 108, вечером, 29 апреля, было совершено двойное убийство. Рене Уокер тридцати пяти лет и Коул Уокер сорока шести лет стали жертвами предположительного ограбления».       Детектив сжал переносицу двумя пальцами левой руки и начал рассматривать фотографии родителей Вики при жизни. Женщина с коричневыми волосами и мужчина со светлыми. Фото было явно из личного архива, так как было сделано на фоне небольшой церкви, пара обнималась и улыбалась. Пролистав документ дальше, Дино увидел вторую сторону оцифрованной фотокарточки, где был написан год, 1998, и месяц — май.       В голове детектива крутилась неозвученная мысль, он пытался что-то вспомнить. Эта фамилия — Уокер — она была распространенной и показалась знакомой еще при первом упоминании. Мужчина пытался вспомнить, но чем сильнее старался, тем темнее становились его мысли, делая очертания и образы менее различимыми.       «В доме произошел пожар, вследствие которого количество жертв достигло трех человек. В результате обвала перекрытий погиб пожарный Френк Мартин».       — Отец…       Детектив еще раз перечитал отрезок дела и несколько секунд сдерживался, чтобы не позвонить домой и не спросить у матери, было ли это правдой. Дино не верил в совпадения и мистику, но, смотря на архивное дело из прошлого, понимал, что даже случайности не всегда случайны. Двадцать лет назад его отец принимал участие в тушении возгорания в жилом секторе. Тогда это дело быстро лишилось огласки, погибших похоронили со всеми почестями, а дело так и не было раскрыто, после срока давности отправившись в архив.