Просвяти тьму мою

      Реабилитация в больнице — это как персонализированные круги ада: давно я не существовала с таким диким шумом в сознании. Несколько раз я порывалась сбежать, не обращая внимание на больничную одежду и резиновые тапочки канареечного цвета. Мне жизненно необходимы были воздух и тишина, нужны были мои лекарства, чтобы перестать задыхаться от шепота. Но каждый раз меня останавливали: в первый раз лифт, в последующие, когда я набралась сил, — врачи.       Осмотры проходили как пытка. Каждое прикосновение я ощущала словно лично прожитую смерть. Иногда мне было невозможно дышать, а иногда я скрипела зубами от боли. Но не от физической, другой, которая выворачивает наружу душу и опустошает всю человеческую суть. После ежедневных осмотров я умирала, а потом пыталась воскреснуть как чертов феникс, так и не научившись летать. Я хотела попросить свои таблетки, но это бы значило озвучить собственные страхи и признаться в том, что я зависима от них, зависима до зуда в голове, до сна только после укола снотворного. Я сказала о лекарствах лишь один раз в первую встречу с врачом, потом просто терпела и старалась не сойти с ума сильнее, чем было уже. Через неделю пребывания в бреду мне разрешили поехать домой.       — Вас есть кому забрать? — врач еще раз перелистнул мою карту, словно не знал ее досконально. Он делал это всегда, никогда не желая встречаться со мной взглядом. Не знаю, с чем это связано, но такое развитие совершенно не смущало, все равно в его глазах не было ничего интересного, кроме усталости.       — Я что-нибудь придумаю, а мои вещи? — первый раз я задумалась о том, что мне бы неплохо одеться перед тем, как я поеду домой. Жена Маркуса привезла немного моих вещей, но все они не были для улицы, скорее для нахождения в больнице: футболки, шорты, но ни одной пары обуви. Правда, я так и не смогла отказаться от больничного халата: мне было комфортнее, когда большая часть моей кожи скрывалась за тканью. Некое ложное ощущение защищенности.       — Что, простите? — доктор Стивенс отвлекается от карты в своих руках и все же поднимает на меня взгляд.       Я сижу на кушетке, свесив ноги вниз, и раскачиваю ими словно я ребенок. Большая часть ран стала не опасна для жизни, хоть трещина в ребрах и незаживший шрам беспокоили. Но уехать хотелось больше, чем поправиться. Говорят, что дома и стены лечат, а у меня, наверное, дождевая вода перелилась из емкости у окна, заливая полы и, скорее всего, соседей снизу.       — Вещи, которые были при мне в момент аварии? — больше всего я бы хотела вернуть телефон и футболку. Эту неделю я пользовалась временным, опять же, который мне принесла Рейчел, но мне его нужно было вернуть после выписки и купить новый.       Доктор пару раз моргает, секундного молчания мне достаточно, чтобы понять: своих вещей мне больше не увидеть.       — Боюсь, что при поступлении Вы были в больничной одежде, ничем не смогу Вам помочь. Но я уточню, возможно, с Вами были какие-то вещи.       Он опять отводит взгляд. Я не осуждаю врача, скорее я привыкла, что люди не смотрят на меня, возможно, им не нравятся или мои черты лица, или кольцо в носу, или длинные черные волосы, которые выглядят растрепанными и давно нуждающимися в стрижке. Скорее всего, для людей я похожа на ведьму или злодея из детских сказок.       — Печально, придется увести у вас тапочки, — я приподнимаю обе ноги, показывая предмет моего будущего воровства. Но доктору, кажется, плевать и на тапочки, и на меня. Он кивает, соглашаясь с похищением, и, буркнув под нос «до свидания», не дожидавшись ответа, покидает палату, оставив меня одну, но не наедине с собой. Голоса никуда не ушли, они не изменились, не стали громче или тише, единственное — они больше не смеялись безумным оскалом в моем сознании. Ну, и на этом спасибо.       Когда все мои вещи были собраны, волосы вымыты и заплетены в неопрятную косу, а я была готова к выписке, то не удержалась от повторного спуска на четвертый этаж. Когда я сделала это в первый раз, то встретила медсестру, которая опровергла мою догадку: никаких подростков с рыжими волосами на этаже не было. Единственная девочка, которая была похожа на описание, скончалась и в процессе лечения лишилась любого намека на волосы, да и было ей слишком мало лет, хотя чем черт не шутит? Но, надеюсь, не до такой степени.       И пусть моя теория не подтвердилась, это не мешало мне повторно спуститься по лестнице, пока я ждала назначенного времени выписки и приличной одежды для того, чтобы покинуть стены этой проклятой больницы. Хотя буду честной, я была готова уйти отсюда нагишом, но меня ждали подписи в документах, а подставлять работников своим побегом было плохой идеей, как бы я не мечтала о тишине. И то, что я увидела, а точнее — кого, заставило меня застыть в дверях: худощавый парень с рыжими волосами, бледной, почти прозрачной кожей и россыпью веснушек на впалых щеках. Он тоже борется с болезнью? Мне нужно к нему подойти, как-то завязать разговор, но я не могу, что я спрошу? Парень опускается в кресло и ставит перед собой небольшую коробку с вещами: из нее выглядывает вязаный кролик, несколько книг с яркими потрепанными обложками, вещи девчачьих расцветок. Он поднимает на меня взгляд лишь на мгновение, а меня почти выворачивает наизнанку от секундного контакта. За зеленой радужкой не просто боль, там отчаяние, одиночество. Если бы во взгляде могла читаться смерть, я бы ее заметила у этого парня.       — Привет, — аккуратно опускаясь на промятый диван, из-за неудобного положения повязка надавливает на шов, и я морщусь и почти уверена, что стону от боли. Эти диваны давно пора сменить, ощущение, что проваливаешься на пол. Парень не отвечает, он даже не смотрит на меня, а лишь отстраняется максимально далеко, как это позволяет кресло, словно я могу его обидеть. Он запуган, это очевидно. — Ждешь кого-то? — мне хочется спросить напрямую, перейти сразу к сути, но эти глаза… такое чувство, что если я задам не тот вопрос, этот парень просто откроет окно и шагнет с четвертого этажа. И я даже не смогу его осудить за этот выбор: не с каждой болью можно смириться.       Но он опять молчит, кончики пальцев немного дергаются, и парень, чтобы унять дрожь, выхватывает мягкую игрушку кролика и сжимает ее, словно хочет выпустить плюшевые кишки.       — Меня зовут Вики, я с пятого этажа, попала в аварию, — ненавижу рассказывать о себе, но понимаю, что это вынужденная мера, чтобы незнакомец почувствовал себя более свободно и обязанным сообщить информацию за информацию. Но этот не слишком хитрый маневр не работает: парень продолжает сжимать игрушку и игнорировать меня. — Ладно, не буду мешать, пойду схожу в церковь, — нагло вру, я уже хотела сходить в нее и проверить, но двери были закрыты из-за случившегося. Но по больнице не было совершенно никаких сплетен, никто не говорит о смерти, убийстве. Словно это было не по-настоящему, а труп босого священника мне приснился в кошмаре.       — Не ходи, — тихо шепчет парень, так и не поднимая на меня взгляда.       — Почему? — мне хочется правды: потому что священник растлитель, потому что его место в аду, но точно не рядом с детьми. Но парень говорит не то, что я хочу услышать. А точнее — не совсем то.       — По пятницам священник в приюте, там никого нет.       От услышанного у меня в желудке скапливается желчь, а правый пострадавший бок начинает пульсировать под бинтами.       — Блять, — ругань срывается с губ быстрее, чем я могу ее проконтролировать и отфильтровать рядом с подростком. — Прости, — извиняюсь. — Это дерьмово, — опять не те слова, которые нужно говорить в присутствии детей, но парень рядом пережил вещи похуже, чем многие взрослые. — Я не знала, что он работает в приюте.       Парень поднимает на меня взгляд, и я снова встречаюсь с его пустотой, с потерей, болью, безнадежностью. Мне хочется отвернуться и сбежать, или протянуть руку, чтобы остановить сжатие игрушки, но больше всего мне хочется не чувствовать его боль, не сравнивать ее, не знать всего этого ужаса.       — Меня зовут Ади, — неуверенно представляется, и я пытаюсь улыбнуться, игнорируя его взгляд так, чтобы не показалось, что мне неприятно. Подросток в этом не виноват.       — Приятно познакомиться, Ади, — тут я искренна. — А откуда ты знаешь, что священник в приюте в этот день? — я намеренно избегаю слов о его смерти, не знаю, как он бы отреагировал, да и это не в моей компетенции, пусть детектив Мартин и пропал, но сомневаюсь, что он будет рад, если я буду рассказывать о погибшем.       Проходит еще несколько секунд, Ади вновь опускает взгляд на свои руки и продолжает вертеть игрушку, он явно борется с собой и с тем, что не хочет говорить с незнакомым человеком, но факт того, что я не священник и другого пола, позволил ему представиться. Я вновь решаю начать говорить, чтобы расположить парня к беседе:       — Я росла в приемных семьях, а когда меня выкидывали на улицу или я сбегала, то меня всегда возвращали в ту передержку, которая в Де Мойне, — это неприятные воспоминания, говорить о таком незнакомому подростку — это почти исповедь, но Ади должен знать, что если он тоже, как и я, был в этих учреждениях, то он не один. Таких, как мы, — сотни, тысячи. Таких же, как и я, с выжженными шрамами и дрянными воспоминаниями.       В зеленых потухших глазах напротив загорается искра, всего на секунду, и я понимаю, что он сирота. Какая бы семья не забрала парня к себе, они не станут родителями, а лишь теми, кто получает пособие от государства. А он еще и подросток. Шанс, что его приютит приличная семья, почти нулевой. Ади кивает и немного морщится.       — Там еще есть эти убогие клумбы у ворот? Рядом с которыми детей заставляют фотографироваться после крупных пожертвований? — те клумбы не убогие, они идеально ухоженные, газон всегда подстрижен на лужайке, а за дверьми всегда творится черт знает что. Такой красивый фасад, все как у людей. Внутри редкостное дерьмо с привкусом отчаяния.       — Да, — Ади кивает, и уголки его губ приподнимаются, хоть эта капля радости не доходит до глаз. Мы были привязаны к одному учреждению, занимательное совпадение, но не очень удивительно: таких заведений совсем не много, не более десяти на несколько штатов. Вот только священника с именем Даниэль Вескед я не помню… Они всегда менялись, улыбались, когда детей приходили осматривать семьи, словно выбирали собаку, говорили, какие мы прилежные, послушные, чистые, но не их благими помыслами.       — Ты тут кого-то ждешь? — повторяю вопрос, надеясь, что мы на немного другом уровне общения, чем в начале диалога, но Ади не реагирует, а опять продолжает сжимать кролика и прокручивать его в руках, успокаивая нервы.       Я выдыхаю, не зная, как подступиться, спросить что-то о работниках приюта? Но это место настолько поганое, что вспоминать его не хочется. Узнать, сколько ему лет? Но пока я думаю над следующим вопросом, полная медсестра выходит из палаты, протягивая Ади розовую папку.       — Это последние рисунки Киры, я собрала их для тебя.       Я с силой нажимаю на левое бедро, быстро нащупывая необходимое место, которое приносит больше всего боли. Ногти впиваются в кожу, и я почти скулю, но жжение не заглушает чувство нереальности, не заглушает голоса, не возвращает меня в собственное тело. Последние рисунки сестры, коробка с вещами, потрепанный заяц, детские вещи, этаж с умирающими детьми. Такие коробки собирают, когда пациент или умирает, или его выписывают. Но, судя по взгляду парня, его сестру не выписали.       Перед глазами мутная дымка, мне нужно собраться, мне нужно подняться, нужно задать последний вопрос, чтобы знать, права ли я была. Это не облегчит страдания никого из подростков, это ничего не изменит, только лишь даст мне ответы. Мне нужно пересилить себя и спросить, намеренно причинить боль.       Ади поднимается и, не отпуская кролика, берет папку в руку, но медсестра считает этого недостаточным, она сжимает парня в объятиях, таких сильных, что даже у меня перехватывает дыхание. Я прислоняю руку к солнечному сплетению и пытаюсь нащупать пульс, левой рукой причиняя боль через тонкую ткань халата. Мне нужно вернуться, собраться. Перестать теряться в головокружении.       Ади будто впадает в ступор, он замирает на секунду, а потом его начинает трясти как в припадке, с которыми я тоже боролась. Но если я переживаю боль, то он — насилие над собой, когда незнакомцы прикасаются к нему. Мне хочется как-то остановить это, но медсестра не считает, что поступает неверно, она точно думает, что поддерживает несчастного. Но объятия переоценивают: они не исцеляют и не передают даже унцию боли, чужие прикосновения лишь напоминают о том, что ты в дерьме.       — Убери руки, — хриплю, когда голоса в голове вопят, в такие моменты несобранности они особенно громкие. — Не трогай его, — уже четче говорю, и женщина первый раз обращает на меня внимание, быстро делая шаг назад от Ади, который продолжает дрожать. Из его руки вываливается папка с рисунками, рассыпаясь по скользкому кафелю больницы, застилая белую плитку акварельными единорогами, бабочками, радугой и облаками. В подошву моих резиновых шлепанцев врезается один лист, и пока пришедший в себя парень и медсестра собирают рисунки с яркими красками, смотрю на другой, который отличается от прочих. На белом прямоугольном листе изображены глаза -, красные, словно в них живет пламя.       Пару секунд я просто наблюдаю, ожидая, что рисунок оживет моим кошмаром. Но этого не происходит. Я приподнимаюсь с дивана и опускаюсь на колени, желая поднять рисунок, рассмотреть, изучить, понять, как в радуге ярких цветов появился этот лист. И в момент, когда я касаюсь бумаги и чувствую острый край с замятым углом, моей кожи касается чужая, светлая, почти прозрачная. Ади. Это чувство, которое появляется, — оно отличается от прошлых: мои запястья будто выкручивает, кожа по ощущениям лопается, горит. На деле не происходит ничего, но внутри я проваливаюсь в ил, он затягивает и заставляет чувствовать себя на границе смерти, мне хочется выбраться, вырваться, и это я и делаю вместе с Ади. Он, как и я, одергивает руку, но если ему просто некомфортно от прикосновений, то я почти умерла за секунду. И запах. Удушающий, гнилой, холодный: так пахла мама, так пахла Тори…       — Прости, — шепчу, сама не знаю, за что извиняюсь: за прикосновение, за предчувствие чего-то плохого? Но кому было хуже. Он ничего не отвечает и даже не смотрит на рисунок и меня, просто убирает лист в папку и быстро прячет ее в коробку, поднимает ту с пола и почти выбегает из коридора, двигаясь в сторону лифтов. А я, стоя на коленях, смотрю, как исчезает за углом его потертая красно-черная клетчатая рубашка. И когда я уже хочу подняться, то вижу маленького вязаного кролика с длинными ушами, торчащими нитками и пуговицей вместо носа. Но я не спешу крикнуть, позвать парня и отдать ему игрушку, я просто поднимаю ее и поворачиваю в руке, словно ища ответы в неровных стежках.       — Бедный мальчик, — медсестра не смотрит в мою сторону, и я медленно поднимаюсь, пряча за спиной находку. — У него была только сестра, но неделю назад девочки не стало. Ади теперь совсем один, — женщина говорит искренне и так, будто не замечает моего присутствия, но когда понимает, что не одна, откашливается и уже суровым взглядом смотрит на меня, словно сканируя мою внешность на наличие опасности. — Что Вы тут делаете? — она хмурит брови, а я чувствую себя преступницей. — Это Вы неделю назад спрашивали о рыжем парне.       Медсестра не задает вопрос, она складывает кусочки вместе, и получается весьма паршивый пазл. Странная девица, которая интересуется подростками определенного типажа. Предчувствую ее следующие слова и виновато улыбаюсь, пусть и очень ненатурально, раньше, чем она скажет о том, что вызовет охрану.       — Я уже ухожу, — отступаю на пару шагов, двигаясь в сторону лестниц. — И больше не приду, — уверяю женщину с именем крейсера. — Прощайте, Аврора.

***

      Поездка в такси станет для меня испытанием. Когда я стою с немногочисленными вещами в приемной, понимаю, что в моей жизни нет ни одного человека, кому бы я могла позвонить. Нет родителей, друзей, кто мог бы забрать меня, отвезти домой или купить плюшевого медведя для поднятия духа выздоровления. Лишь я и голоса в голове — отличная компания на будущее, близкое и далекое.       Я не стала звонить Маркусу, не видя в этом необходимости. Нет никакой разницы, поеду ли я в его машине или такси — ощущения будут одинаково скверные. Когда я вызвала убер и была готова выйти на улицу, дверь приемной открывается и на пороге появляется детектив Мартин, которого последний раз я видела на прошлой неделе перед тем, как отключиться в морге. Возможно, я задолжала ему благодарность за то, что он не оставил меня лежать там на полу, но отдавать долги была не намерена. Все же из-за него я нарушила постельный режим, а он так и не сообщил мне о результатах экспертизы. Понимаю, что он не обязан этого делать, но я была уверена, что он или придет, или позвонит, или отправит сообщение. Да пусть хоть почтового голубя, я была готова принять ответы в любой форме.       — Здравствуйте, — он улыбается, но это эмоция не касается глаз, лишь уголки губ приподнимаются вверх, а голубые зрачки печально изучают мое лицо. Уверена, что выгляжу я ниже собственных ожиданий. Он явно хочет спросить что-то еще, но по тому, как мужчина поджимает губы, понимаю, что вопрос он не задаст. У меня же они тоже есть, все они касаются убийств, но я тоже их не озвучиваю: не вижу в этом необходимости, он все равно не ответит.       Судя по тону, мы опять перешли на «вы», но мне, признаться, плевать. Единственное, что сейчас важно, — это квартира, душ и интернет. И вылить воду, а лучше, конечно, починить крышу.       — Здравствуйте, — отвечаю, обходя его массивную фигуру в дверях. Детектив больше не в пальто, значит, на улице потеплело, что следовало ожидать от июня. Я так думаю, пока не чувствую, как кожи касается ветер, который больше похож на осенний. Это лето в Сиэтле явно не будет солнечным и теплым.       — Вы не будете возражать… — он касается моего плеча, останавливая, и я опять переживаю короткую вспышку ужаса, меня будто скручивает и выворачивает. Детектив первый раз прикоснулся ко мне, когда я без лекарств, и от нахлынувших эмоций хочется забиться в угол и плакать, грудь в районе сердца пронзает болью. Наверное, это отражается на моем лице, и Мартин быстро убирает руку, но и короткого прикосновения было более чем достаточно. Я уже просила держаться от меня на расстоянии, а он опять проигнорировал мои слова.       — Нет, — отшатываюсь, прижимая руки к груди, прячась за длинными рукавами черной толстовки, заказанной в интернет-магазине утром. Детектив замирает, когда я отвечаю раньше, чем он успел задать вопрос. — Вы не принесли мне фото, детектив.       Он не выполнил мою просьбу. Я не была уверена, что фотокарточка вообще осталась цела: машина загорелась, и есть шанс, что огонь сделал то, чего я не могла двадцать лет — стер прошлое, но, увы, не из моих воспоминаний. Если бы он хотя бы сказал, что искал, пробовал найти, я бы злилась на него меньше. И пусть мое отношение к нему неоправданно, он мне ничего не должен, но это не мешает вымещать скверное настроение на нем.       — Позвольте отвезти Вас домой.       Только сейчас я замечаю аккуратный букет светлых роз в руках мужчины, как и те, которые часто стояли в моей палате, и небольшой крафтовой пакет. Это что, мне? Заметив мой взгляд, детектив протягивает букет, а я не спешу его забирать, с подозрением смотря вперед, изучая не цветы, а выражение лица. Детектив будто борется с собой в этот момент, словно я обидела его, задела чем-то. Но он пытается этого не показывать, а та печаль во взгляде, которая была в нашу первую встречу, — она изменилась, стала как осадок от прошлой боли, зачерствела.       Вокруг ходят пациенты больницы, работники, но, кажется, никто не обращает на нас внимания, это происходит тут каждый день, пациентов выписывают и их встречают люди. Те, которые родные или вторые половинки, но не меня. От одного прикосновения я перестаю дышать, что было бы, если я захотела кого-то поцеловать? Я бы умерла от нахлынувшего ужаса?       — Не дарите мне цветы, — сухо отвечаю, смотря на розы.       — Почему? — теперь улыбка касается и глаз детектива, будто я сказала что-то веселое. — Девушки любят цветы.       — Они умрут, а мне достаточно покойников в жизни.       Я просто иду дальше, оставляя мужчину, цветы и стараясь не думать о том, что скорее всего веду себя грубо, но это кажется самым правильным. Разве могу я принять заботу, когда не могу дать ничего взамен — ни касаний, ни компании ни даже нормального разговора. Мне как никогда хочется отгородиться от мира, закрыться в квартире, сползти по стене и курить, курить и курить, пока легкие не покроются смолой, а кашель не забьет горло.       Резиновые тапочки скрипят при каждом шаге, немногочисленные вещи убраны по карманам толстовки и джинс, я даже не стала забирать щетку и пасту: не хочется, чтобы хоть что-то напоминало о больнице. Вязаный кролик зажат под мышкой, а я словно не выписалась из больницы, а выбралась из тюрьмы.       — Вики, ну, постойте!       Детектив догоняет и идет по правую руку от меня, загораживая своей фигурой парапет, за которой мне очень хочется придержаться во время спуска по лестнице к парковке больницы.       — Если Вы не намерены отвечать на вопросы, то я не хочу разговаривать. Мне просто нужно попасть домой.       Сжимаю кулаки под длинными рукавами и чувствую, как ногти впиваются в кожу. Я бы позволила, чтобы он отвез меня, я бы задавала вопросы, стараясь не задыхаться в крошечном пространстве, строила теории и слушала, как детектив их опровергает. Но он не ответит. То, что он попросил меня осмотреть второй труп, — это уже выходило за рамки его поведения.       — Я не могу разглашать информацию, — и я это понимаю, но этот факт чертовски злит.       — Вы нашли парня на четвертом этаже? — иду и молюсь, чтобы да. Чтобы его защитили, может, оказали какую-то поддержку, помогли. Прогнали этот запах смерти, который я почувствовала рядом с ним.       — Нет, там не было рыжеволосых подростков. Да стойте же Вы! Вам бок пробило, а Вы не можете идти спокойно и бежите, словно я могу причинить Вам вред! Остановитесь и дайте мне Вас подвезти до дома. Это меньшее, что я могу сделать за Вашу помощь с вскрытиями.       Но там был Ади, худой парень, который остался один. Меня останавливает не просьба детектива, не то, что мне опасно двигаться слишком быстро из-за швов, которые пусть и затянулись, но оставили уродский рубец на теле, который, как и другие, никто никогда не увидит.       — В Де Мойне есть приют, где дети ожидают усыновления. Там должен числиться парень, его зовут Ади, на вид лет четырнадцать, может постарше. Рыжие волосы, найдите мне адрес его приемной семьи, — Мартин молчит и странно смотрит на меня, словно я попросила купить мне девственницу на черном рынке.       — Зачем? — глаза его сужаются в недоверии, а я закатываю свои. Ну, ей богу, я что похожа на маньяка преследователя?       — Забейте, — я бы могла рассказать ему, что встретила рыжеволосого парня на четвертом этаже, но в последний момент передумываю. Если мне это так нужно, я найду Ади сама, без помощи детектива. Я опять начинаю уходить, но в этот раз мужчина меня не догоняет, и я рада, что он этого не делает. Я так и не забираю цветы и не узнаю, что было в пакете. И надеюсь, что это был последний раз, когда я встречалась с Дино Мартином. Может, если бы мы встретились при других обстоятельствах и в другой реальности, мы бы могли найти общий язык, мы бы подружились, сходили прогуляться. Но мы встретились у трупа, а я не переживу прикосновения к себе даже с лекарствами.

***

      Мои вещи, которые я так хотела вернуть, ждали меня у двери. В картонной коробке с почтовым индексом Кросспойнта. Так как я единственная, кто снимает квартиру на третьем этаже под протекающей крышей, посылка осталась не тронута. Но даже если бы ее вскрыли, единственное, что они бы нашли, -это окровавленные вещи. Футболка не подлежит восстановлению, куртка, на удивление, в порядке, телефона и фото, конечно, нет, что уж говорить о браслете. Но есть одна вещь, которая не принадлежит мне, — черное пальто. Судя по размеру — мужское.       — Ну дья-я-явол, — протягиваю, вынимая одежду из коробки. В этом пальто я могла бы укрыться с головой, на внутренней стороне подкладки нет никаких опознавательных знаков, ни торговой марки, ни, естественно, имени, только немного крови и грязи. Наружная ткань мягкая, с мелкими ворсинками — это натуральная шерсть. — Кто-то явно перепутал коробки, отправляя посылки.       Делаю для себя мысленную заметку, что надо вернуть, но также понимаю, что скорее всего для владельца такой на вид эксклюзивной вещи не окажется тяжелой потеря для кошелька его хозяина. Мне хочется набросить его на плечи, закутаться, закрыть глаза и насладиться капелькой тепла, но вместо этого я кидаю пальто на спинку дивана и выливаю воду из кастрюли у окна, на удивление, она почти пустая, а погода была дождливая. Неужели крышу этого богом забытого дома починили? Но как только падает капля, опускаясь на деревянные полы гостиной, понимаю, что это просто удача, что я не залила соседей.       Только после десяти минут в квартире я вспоминаю, что мне нужны лекарства, и это событие вызывает легкое оцепенение. Когда я ехала в такси и покрывалась липким потом от страха замкнутого пространства, это было первое, о чем я думала: таблетки и закурить. Но, найдя коробку с вещами, все это как-то отошло на второй план. Я все же выпиваю таблетку из запасов и последующие тридцать минут думаю о том, что скоро мне станет тихо, но уж точно не одиноко, голоса перестанут шептать. За это время я успеваю принять душ, высушить волосы и налить себе кофе. Я не утруждаю себя приличным видом и просто расхаживаю по дому в белой футболке с маленькой надписью над левой грудью «enrage». Забравшись на диван с ногами, я немного морщусь от остаточной боли, но это кажется уже неважным, делаю первую затяжку и впускаю яд в легкие, чувствуя, как огонь заполняет меня изнутри. Я не дышу, не считаю про себя, а просто наслаждаюсь наполненностью дымом, когда отравленные легкие начинают жечь, я выдыхаю, прикрывая глаза.       — Дьявол, как хорошо.       Мне правда хорошо. Мне тихо, от меня не воняет смертью и больницей, единственные звуки в моей квартире — это капли с крыши в кастрюлю, шум вентилятора ноутбука и мое дыхание. Вторая затяжка уже не такая пьянящая, и, выпив кофе, я тушу сигарету в кружке, делая для себя еще одну пометку: найти пепельницу в квартиру. Я оплачиваю счета, читаю спам в почте, пишу сообщение Маркусу, что больничный завершится через три дня, но я готова выйти на работу хоть завтра. Но вместо согласия он просто присылает, что ждет меня не раньше, чем через неделю с учетом графика сменности.       — Супер, и что мне делать?       Естественно, тишина не отвечает. Но я нахожу, чем себя занять…

***

      — Ты уверен, что здесь кто-то живет?       Высокий демон в черной мантии переступил с ноги на ногу, осматриваясь по сторонам. Он поправил ремень на шее, подцепляя кожу огрубевшими пальцами, давая кислорода в легкие, которого в душной квартире почти не было. Мужчина нахмурил брови, отчего вертикальная морщина стала более заметной.       — Уже не уверен…       Дьявол прошелся по комнате. Для того, чтобы пересечь гостиную, ему потребовалось не более десяти шагов: места в квартире было мало, стены между кухней и комнатой, где находились двое мужчин, не было. Будто ее сломали намеренно, расширяя крошечное пространство. В розетке у окна кухни горел светильник, подсвечивая тьму желтоватым светом. Шторы отсутствовали, а вот чего было в достатке — так это книг, сложенных в высокие стопки вдоль стены. Если бы они хранились в должном порядке, то комната стала бы похожа на библиотеку, но сейчас больше походила на складское помещение.       — И мы тут только из-за того, что ты не смог прочитать ее мысли? — уточнил демон, с укоряющим прищуром рассматривая Дьявола. Синие льдистые глаза сверкнули, но он не стал высказывать всех мыслей вслух. Пусть он и не мог лгать, как и не имел возможности смотреть в глаза, но он мог умалчивать и хранить свои мысли при себе без прямого вопроса. — Может, надо практиковаться чаще, чем раз в шестьсот шестьдесят шесть лет?       — Геральд, — Люцифер подтолкнул кончиком ботинка кастрюлю, наполненную до краев водой, смысла нахождения которой у окна он не понимал. — Я уважаю твое мнение, но оставь свой сарказм при себе. Она посмотрела мне в глаза, мы тут из-за этого, — слетающая капля с потолка попала ровно в кастрюлю, показывая всю важность нахождения данного предмета тут. Люцифер поморщился от обстановки. Он привык, что в аду каждый добивался для себя максимального комфорта, даже низшие демоны жили в более дорогой обстановке, чем потертый диван, кастрюля для сбора осадков и стопки запылившейся литературы по периметру гостиной.       — Так может стоит встретиться с ней, а не изучать ее квартиру? — Геральд поднял первую книгу из стопки, поворачивая обложкой к себе. — «Патоморфологическая диагностика опухолеподобных образований поджелудочной железы. Руководство», — демон прочитал название вслух и вопросительно посмотрел в затылок Люцифера. — Кто эта девочка, где ты вообще ее нашел?       Геральд вернул книгу в стопку и посмотрел следующие: все они были на схожую тематику. Квартира перестала казаться не живой, а лишь временно пустой. Хозяйка точно много читала весьма занятную литературу даже для бессмертных.       — Я ее не искал, случайно встретил.       Люцифер не стал признаваться в том, что встретил он ее неоднократно. И если первый раз был случайным, то последующие — точно нет. Как и не сообщил о том, что в теле смертной сейчас хранится капля его энергии, чтобы он мог выследить ее в момент, когда ему это будет необходимо. Например, как сейчас или часом ранее. Дьявол всегда знал, где его смертная, как и мог почувствовать, грозит ли ей опасность.       — Она не может быть той, кого ты ищешь? — Геральд отошел от стены с книгами и подошел к Люциферу, вставая плечом к плечу. Оба мужчины смотрели вперед, через мутное окно изучая пустую улицу ночного Сиэтла.       — Это было бы слишком просто, да и не похожа она на ключ, — Дьявол посмотрел на Геральда, высшего демона, который стал его наставником, отмечая, что тот выглядел излишне старым для бессмертного. Морщины украшали его бледное лицо, черные волосы у виска тронула седина, лишь глаза его не изменились: оставаясь яркими, как в их первую встречу не одну сотню лет назад. — Тебе нужно меньше времени проводить на земле. Ты стареешь, друг.       Геральд хмыкнул, но ничего не ответил на замечание о своем возрасте. Он все еще был моложе Дьявола, но жизнь в окружении смертных сделала его тело визуально старше. Его это устраивало.       — А как должен выглядеть ключ? Ты же понимаешь, что у нас никогда не было описания внешности, да даже пола. Ты просто ищешь ниточку, но когда начинаешь вытягивать, она разматывает клубок, где невозможно найти ни начала, ни конца. Двадцать лет назад ангелы сообщили, что уничтожили опасность. Оставь поиски, вернись в ад и забудь до следующего появления ключа. Сейчас на кругах неспокойно, ты и сам знаешь, что численность их обитателей увеличилась за последнее время.       Геральд сжал челюсть и прикрыл глаза, считая беззвучно до десяти. Люцифер никогда не слушался и не прислушивался, он поступал так, как считал правильным. И обычно его не подводила интуиция, но не сейчас. Геральд был уверен, что это трата ресурсов, ошибка. Ребенка уничтожили двадцать лет назад, в борьбе пострадали два ангела. Но они справились с задачей и уничтожили ключ, который мог освободить всадников.       — А тебе не кажется странным, что этот скачок численности душ пришелся на последние двадцать лет? — Люцифер сжал переносицу большим и указательным пальцами, чувствуя в теле усталость.       — Совпадение, не больше, — Геральд был уверен в своих словах, такие вещи иногда происходили, когда в мире случались катастрофы, чума, войны, эпидемии. Просто сейчас случился один из таких скачков, скоро все успокоится, и численность планеты вернется в норму.       — Я найду ключ, — от уверенности в голосе Люцифера стыла кровь в жилах, он явил свои крылья, расправив их, доставая от стены до стены. — Найду и обезврежу. А ты изучи приюты, куда могли отправить ребенка. Священники не дали должной информации. Завтра смертную выпишут, и я планирую с ней побеседовать.       В следующую секунду дьявол пропал, перемещаясь. Геральд остался один стоять в небольшой квартире на третьем этаже, под равномерные удары капель с потолка в кастрюлю. Демон приподнял голову и поморщился, изучая трещину в потолке. Тяжело выдохнув, он поднял кастрюлю с пола и понес ее в сторону открытой кухни, выливая воду в раковину.       — Блядский цирк, — поставив емкость обратно, демон начал осматривать комнату, ища любые документы или информацию, которая могла бы раскрыть более подробно личность девушки, живущей в этой неприглядной квартире. Приличный запас рецептурных таблеток, однотонная одежда, в которую в аду не одевались даже низшие демоны, полное отсутствие еды в холодильнике. Геральд поискал алкоголь, мечтая пропустить стаканчик бурбона, но не нашел даже пива. — Как ты выживаешь без спиртного, девочка? — вслух спросил демон, перемещаясь в ближайший бар.

***

      Всю дорогу в такси меня тошнило. Даже не так: меня не просто тошнило, я ехала с открытым окном и бумажным пакетом. Но окно не сильно увеличивало пространство, а больше выводило из себя водителя, но пакет спас меня от платы за химчистку. Когда я вышла из убера, водитель так быстро нажал на газ, что я даже не успела послать его к черту.       Возвращаться в прошлое — это не ностальгия, это как наступить на старый ржавый гвоздь второй раз одним и тем же местом. Больно и унизительно, что не предугадал события заранее. Я никогда не думала, что вернусь в это убогое место еще раз. Красивые белые клумбы с яркими соцветиями, металлический забор учреждения, где находились подростки как собаки на передержке приюта. Тут тоже были клетки и замки. Сегодня я была тут как представитель медицинской организации, которая искала заинтересованных студентов. Самое бредовое прикрытие, но я не могла сказать, что я ищу подростка, или не могла соврать, что хочу усыновить ребенка. Как минимум, я не хотела, а максимум — это рассматривалось службой опеки и долго. А так как у меня не было мужа, я в целом не имела права на такую роскошь как ребенок. Что же, спасибо. Но я могла оставить анкеты для подростков, могла поспрашивать у местных детей и работников, все же не все тут были уродами, были и нормальные люди.       Я обошла основное здание по кругу, замечая измененные мелочи: новые декоративные элементы, лавки в скверике за небольшой церковью. Приютов, как таковых, тут нет, но есть места, как эти, где можно поспать некоторое время, где накормят за счет налогоплательщиков, где выжгут несколько шрамов сигаретными окурками. Мое внимание останавливается на скромном деревянном кресте: каждое воскресенье тут проходят службы, но в будни двери обычно закрыты на случай, если детки решат устроить посиделки. Но запертые двери никогда не остановят жаждущих, а подростки хуже воров. Я никогда не была частью социума в приюте, дети тут постоянно менялись, кто-то сбегал из семьи, чтобы вернуться сюда и делать вид, что он король этого богом забытого места. И именно такие рассказывали, что запасный выход из церквушки можно открыть, если приподнять дверь, защелка поднимется и выпадет из паза.       — Надеюсь, это не изменилось…       Вот только нагрузки и рубец на животе против моего взлома.       Но какая разница?       Дверь покрашена белой краской, в некоторых местах покрытие пошло волнами, ее точно нужно перекрасить. Но зачем вкладывать деньги в обустройство и ремонт, если можно снять проститутку или купить дури?       — Дьявол! — я стараюсь приподнять дверное полотно, но петли явно заржавели. — Давай же! — каждая мышца в теле напрягается, и мне сразу хочется выпить обезболивающего и закурить. Белая краска шелухой прилипает к толстовке, в которой я выписалась два дня назад из больницы, и когда я уже думаю сдаться, слышится щелчок устаревшего механизма.       Двери приоткрывается, щекоча нос запахом парафина и ладана. Озноб скользит по спине, но я отказываюсь верить в плохие предчувствия. Оглядевшись, я захожу внутрь, прикрывая дверь, но не запирая ее на случай, если мне придется спасаться бегством. Но служба должна быть вчера, а сегодня тут ожидается пустота.       Запах ладана перебивается сигаретным, когда я приближаюсь к основному помещению. Может, сейчас тут собрались подростки и решили покурить? Очень не хотелось бы, даже в свои неполные двадцать пять я физически слабее многих подросших детей.       Я замираю в дверях. Глаза точно округляются от удивления. Нет, это шок. Священник. Сидит на полу со скрещенными ногами в лодыжках. И курит. Бесцельно выпуская струи дыма под потолок церкви.       Мне требуется оглянуться по сторонам и пару раз моргнуть, чтобы удостовериться в реальности. Но мужчина не пропадает, он лишь затягивается сигаретой и прислоняет затылок к стене, не открывая глаза. Я, кажется, перестала дышать, и в этот момент священник перестает блаженно сидеть и поворачивает голову в мою сторону. Мне хочется что-то сказать, но в горле пересыхает, когда я понимаю, что он может и смотрит в мою сторону, но точно не видит меня: он слепой. Глаза словно залиты белым молоком, там есть очертания зрачков, но они почти незаметны, как едва проступающие тени.       — Я знаю, что Вы тут, — говорит мужчина, и нет в его тоне угрозы или злости. Каждая фраза заканчивается отчетливо, слышится небольшой акцент, но он едва ощутим.       Первая мысль развернуться и выйти через дверь, которую я почти взломала. Но недостаток информации как изжога, мешающая поступать логично.       — Вы курите, — делаю логичное замечание. Священник курит в церкви. В понедельник.       — А Вы наблюдательная. Могу предположить, что со зрением у Вас все хорошо, ну, и с обонянием, очевидно, — я еще раз оглядываюсь, словно его язвительность была обращена на кого-то еще. — Если Вы хотите исповедаться, то у бога выходной, служба была вчера. Всего Вам хорошего.       Он меня выгоняет? Священник? Слепой и курящий, сидя на полу. В подтверждение своих слов он делает еще одну затяжку. Но, конечно, я не ухожу.       — Я не хочу исповедаться, я хочу кофе и закурить, угостите зажигалкой? Оставила спички дома.       Да, я люблю спички.       Не дожидаясь согласия, я достаю из кармана пачку и цепляю одну сигарету. Но священник не торопится, он еще раз поворачивает голову в мою сторону и, могу поклясться, изучает слепыми глазами.       — Вам лет сколько? — он усмехается, словно почувствовал мой возраст, скинув десяток. — Скоро обед, идите в столовую.       Он явно принял меня за подростка из приюта. Но как только сигарета касается губ, я уже не готова отказаться от первой затяжки. Оглянувшись еще раз, я замечаю тускло горящую свечу и не придумываю ничего лучше, чем прикурить от нее. Надеюсь, что она не за упокой или, еще хуже, за здравие. Богохульство чистой воды.       Священник понимает по звуку, что я прошла в зал и прикуриваю сигарету.       — От свечи? В Вас нет ничего святого, — делает он замечание, хоть голос и не упрекающий, скорее уставший и безразличный.       — Вы могли мне дать зажигалку, — в свою очередь отвечаю и сажусь на расстоянии от священника тоже на пол и, как и он, вытягиваю ноги вперед. Он хмыкает и опять смотрит в мою сторону, будто точно зная, что я делаю. — И мне почти двадцать пять, официально я могу курить и пить.       Правда, единственное, что доступно мне, — это никотин. Но, конечно, об этом не говорю.       — У меня нет зажигалки или спичек, я сам прикурил от свечи, — от признания у меня подрагивают губы, но когда я вспоминаю причину своего появления, то все веселье испаряется.       — В Вас нет ничего святого? — возвращаю его слова, но уже с вопросом? Может ли он быть как один из убитых, может ли быть настолько отвратителен, что мне захотелось бы его смерти?       Мужчина пожимает плечами, не отвечая первое время. Проходит несколько мучительно длинных секунд, он тушит сигарету о каменный пол и, закрывая невидящие глаза, опять прислоняется затылком к стене.       — Зачем Вы тут? Сомневаюсь, чтобы изучить мою веру. Может, зададите интересующий вопрос?       — Как Вы узнали? — подтверждаю его слова раньше, чем продумываю ответ.       — О, — протягивает он, не открывая век. — Это просто: Вы открыли дверь, которая была заперта, чтобы пробраться сюда, и Вы точно что-то искали. Сомневаюсь, что прикурить. Так спросите, девушка почти двадцати пяти лет, что Вас привело сюда?       Теперь мне требуется несколько секунд, чтобы помолчать.       — Я ищу ребенка, его зовут Ади, примерно лет четырнадцать, может больше. Рыжие волосы, худой… — я перестаю описывать парня, когда понимаю, что священник опять повернул голову в мою сторону и пусть и не видит, но точно смотрит, прожигая дыру у меня на лбу.       — Как я, по-вашему, должен определить телосложение подростка? Или цвет волос? — черная бровь выгибается, придавая выражению лица надменности и наглости, казалось бы, в служителе господа. Ему на вид лет тридцать, что он вообще забыл в этой профессии? Ему бы, не знаю, в рекламе сниматься с внешними данными и четкими чертами лица.       — Ну, может, потрогать, — делаю гадкое предположение и смотрю, как смысл слов доходит до священника. Он морщится и закатывает слепые глаза на полном серьезе. Если бы не ситуация, было бы почти забавно.       — Меня сейчас стошнит, — отвращение не пропадает с его лица, это эмоция мне кажется настоящей. По крайней мере, я хочу верить, что не все прогнило так глубоко и люди прикрываются богом, пряча свои грехи и отвратные стороны души.       — Предпочитаете… — я не успеваю договорить очередную теорию, он меня перебивает.       — Вы что, больная? — отчасти он прав, на голову точно, но я, конечно же, мотаю головой из стороны в сторону, но потом понимаю, что надо ответить. Красивое лицо священника покрывается краснотой, он похлопывает себя по боку, что-то ища в скрытой прорези кармана, возможно, ему хочется опять закурить. Моя же сигарета тлеет в руке, поднимаясь серебристым туманом наверх.       — Нет, но ваш предшественник был точно больным. Простите, мне не следовало задавать такие вопросы, — извиняюсь, но не от чистого сердца. — Но я правда ищу парня по имени Ади, у него недавно умерла сестра, и, мне кажется, ему нужна помощь.       — Как Вас зовут? — неожиданный вопрос священника заставляет меня немного сжаться. Я вломилась в церковь, нахамила, он легко может сдать меня копам, представиться не своим именем кажется хорошей идеей. Но он опережает мои мысли: — Если Вы хотите соврать, то лучше промолчите. Сейчас я тут не как священнослужитель, сделаем вид, что у меня выходной.       — Как у бога? — вспоминаю начало нашего разговора и немного улыбаюсь. — Меня зовут Вики. Я встретила Ади в больнице. Мы немного поболтали, и оказалось, что мы росли в одном приюте, тут, — я оглядываюсь и провожу рукой по каменному полу, на котором все еще сижу. — Мне просто хочется знать, что о нем заботятся, терять близких — это больно. Я боюсь, как бы он не наделал чего…       Я опять вспоминаю лесные тусклые глаза, где были отчаяние и пустота. Короткое прикосновение и запах… запах смерти.       — Вы потеряли близких? Если Вам нужно, я могу выслушать Вас, Вики. Даже вот так, сидя на полу, — губы священника приподнимаются в улыбке, вокруг глаз появляются мелкие морщинки, он выпрямляется, удобнее усаживаясь, сгибая левую ногу в колене и упираясь на нее рукой.       — Нет, просто помогите найти мне Ади, ну, и может Вы что-то слышали о священнике, который был тут до Вас?       Я закусываю нижнюю губу в ожидании, вдруг священник сможет мне дать хоть крошку ответов. Сигарета дотлела до фильтра и обжигает мне кожу, я морщусь и тихо шиплю, туша окурок о пол, как недавно это сделал мужчина.       — Там есть комната, дверь в большой фреске, — он указывает рукой направление. — Там кабинет, в столе лежит ноутбук, на нем есть информация по всем детям в приюте. Но было бы здорово, чтобы Вы его не крали, а вернули.       Я быстро поднимаюсь, не обращая внимания на боль, глаза сразу находят рисунок, замаскированный под дверь, но я не могу найти ручку, просто вожу руками по краям, ища выступ. Но все оказывается гораздо проще:       — Толкните, дверь открывается в ту сторону, — подсказывает мне священник, который не сдвинулся с места.       Комната небольшая и правда похожа на кабинет: в центре стол из темного дерева, книги на полках у стен. На вешалке висит пальто и кожаная прямоугольная сумка. Трость прислонена рядом, это подсказывает, что священник оставил тут свои вещи.       — Кабинет обыскивали? — кричу, а сама убираю руки от дверного косяка, не желая оставлять отпечатки. На всякий случай.       Слышится шорох, потом вздох, и мужчина по стене двигается в направлении скрытого кабинета.       — Полицейские были, спрашивали про Даниэла у работников, но кабинет, наверное, не обыскивали. Думаете, нужно было показать его? Они просто сказали, что он пропал, я с ними не разговаривал, тогда я был в другом месте. Вы из полиции, Вики?       Для нас двоих места в кабинете слишком мало, но я не могу попросить его отойти и просто делаю это сама, еще раз осматриваясь.       — Нет, я не из полиции, я работаю в медицинской сфере, — но, конечно, не говорю о том, что мои пациенты не живые. — Как Вас зовут? — немного несвоевременный вопрос, но я все же задаю его.       — О, простите мне мои манеры, — мужчина протягивает руку в пустоту для рукопожатия. — Маль.       Рука продолжает висеть в воздухе.       — Маль, — повторяю странное имя.       — Мальбонте, — говорит он и убирает руку, пряча ее в карман. Мне неловко, но лучше так, чем морщиться от боли и ощущений, которые выворачивают внутренности.       — Приятно познакомиться, — не вру и натягиваю рукава на ладони, доходя до стола, достаю ноутбук, включаю его, не прикасаясь пальцами к кнопкам. — А Вы прикасались к нему, к ноутбуку? Ну, вдруг полицейским нужно будет обыскать его для поисков Вашего коллеги.       А точнее улик, но этого я, конечно, говорить не буду.       — Э, нет, мне он как-то без надобности. Там должна быть таблица, она обновляется не часто, но есть вероятность, что Вы найдете того, кого ищете.       В тишине мы ждем, когда загрузится ноутбук. Мальбонте ловко находит кресло и садится, а я смотрю вокруг. Почти никаких личных вещей, на столе немного коричневых папок с документами, упаковка салфеток и пластиковый стакан с ручками. Никаких фотографий, ничего, что указывало, что тут был Даниэл Вескед. Мне хочется заглянуть в другие ящики стола, но я этого не делаю, пусть священник и слепой, но точно не глухой.       Когда рабочий стол загорается, не требуя ввода пароля, я мельком изучаю ярлыки: «пожертвования», «распределение», «служба».       — Как успехи? — уточняет Мальбонте, потирая подбородок; его невидящие глаза смотрят ровно на меня и на секунду кажется, что он видит.       — Загрузился, смотрю. А это общий ноутбук? Или Вашего предшественника?       — Это Даниэла, я обнаружил его вчера, когда искал библию, сложно быть в незнакомом месте в первый раз.       Я поджимаю губы, и мне становится стыдно, что я так накинулась на него. А он просто несчастный, слепой человек, который не может добраться самостоятельно до дома. Но я ничего не говорю, а открываю папки на дисках, ища сама не зная что, понимая, что нужный мне файл скорее всего был на рабочем столе. Но это безопасное поле, фасад с картинкой заката на рабочем столе. А что скрыто глубже? Мне попадается папка «отчеты май», но нет ни апреля, ни июня. Я открываю папку и вижу видео, десятки.       — Я, я… — заикаюсь, забывая, как говорить. По небольшим иконкам файлов я понимаю, что на них изображены оголенные тела, ряса священника, но рука не поднимается развернуть ни одно.       — Нашли? — голос священника спокойный, ровный. Мне хочется верить, что он никогда не был по ту сторону кадра.       — Не уверена… — сворачиваю и открываю таблицу с рабочего стола, на языке ощущается песок, меня тошнит от мыслей, что в этих четырех стенах происходили ужасные вещи. Дьявол, спасибо, что я на таблетках, иначе сошла бы с ума! В поисковике вбиваю имя и нахожу «Ади Хаус». В сочетании с фамилией почти как название ресторана, о чем думали родители? Есть и последний адрес распределения, недалеко от больницы, где я его встретила. Нахожу я и Киру, но у нее нет усыновителей. Никто не хочет себе умирающего ребенка…       Я не знаю, что делать. Позвонить детективу я не могу, у меня нет его телефона, а визитка давно утрачена. Но оставить видео я тоже не могу. Мальбонте совершенно расслаблен и не торопит меня.       От: я       Кому: Маркус       У тебя есть телефон детектива Мартина?       Проходит несколько секунд, пока я смотрю на экран нового телефона в ожидании ответа.       От: Маркус       Кому: мне       Куда ты опять влезла?????       От: Маркус       Кому: мне       694257909444       Я смотрю на цифры и не знаю, как поступить. Написать? Позвонить? Выйти из кабинета и позвонить?       Мальбонте нажимает что-то на циферблате наручных часов, и они говорят время, от чего я подскакиваю.       — О, не хотел Вас испугать. За мной скоро должен заехать друг и отвести домой. Если Вы не против, мне нужно закрыть двери, желательно с внешней стороны.       — Конечно, — мне приходится прокашляться, и в этот момент я дергаю провод зарядки, маскируя звук. — Я нашла адрес, спасибо за помощь, ну, и простите за вторжение.       Я кладу ноутбук в ящик и сразу вытаскиваю, закрывая пустоту. Я не могу оставить улику тут. Я все еще прикасаюсь ко всему через ткань толстовки, боясь оставить отпечатки.       — Проводить Вас? — уточняю, прижимая ноутбук к боку. Я чертов воришка и попаду в ад.       — Нет, спасибо, Вики. Я разобрался с дорожками и смогу найти выход. Я буду вам признателен, если Вы оставите наш разговор в секрете, — он поднимается, перекидывает пальто через руку и берет трость, оставляя кожаную сумку на вешалке.       — Обязательно, — ложь кислая, но я не могу сказать, что не расскажу о встрече, возможно, расскажу, просто не все. — Вы оставили сумку, — на всякий случай уточняю.       — Да, там ничего важного. Пойдемте?       Мы прощаемся у церкви, оставив пару потушенных бычков на полу, догоревшую свечу и кражу. Мальбонте уходит, не спеша двигаясь вперед по тропинкам, используя трость, а я дрожу, сжимая холодный металл ноутбука. Даже через ткань он кажется словно кусок льда.       Кому: Детектив Дино Мартин       От: я       Это Вики Уокер, патологоанатом. Мне срочно нужно с вами встретиться. Это по работе.       Сообщение отправляется. Я перекатываюсь с пятки на носок, слушая, как шуршит гравий под подошвой. Рядом с сообщением появляются две галочки, он прочитал… и не отвечает. Возможно, я плохо поступила: говорила грубые вещи, всячески отстранялась, но какое это имеет значение, когда дело касается работы?       Телефон вибрирует в руке и отображается имя «Детектив Дино Мартин».       — Я же специально написала, чтобы не говорить…       Провожу по экрану вверх и прислоняю телефон к уху.       — Слушаю… — а лучше бы читала.       — Вики? У Вас все хорошо? — голос детектива немного взволнованный, или мне это только кажется?       — Эм, да, у меня — да, — пинаю камешек ногой. — Мне нужно Вам кое-что отдать. Я, кажется, украла ноутбук последнего священника. И мне не стыдно, — добавляю в конце.       Детектив молчит. Я пинаю камни, вспоминая, сколько раз разбивала о них колени в детстве после того, как меня в очередной раз возвращали как «психованную».       — Вики, — вздыхает детектив и, мне кажется, прикрывает глаза. — Я же просил Вас…       — Формально нет, — перебиваю. — Вы запретили мне распространяться. И, поверьте, я держу язык за зубами. У меня в руках ноутбук Даниэла Вескеда, и я на девяносто процентов уверена, что там есть его личные видеозаписи, сделанные с подростками. Или Вы его заберете, или я отправлю его анонимно в участок.       — Где вы? — голос у Мартина из осуждающего резко стал хлестким и холодным.       Я морщусь, мне противно от того, что я погрязла в этом дерьме без лопаты и лестницы.       — В Де Мойне, в приюте святой Софии.       На другой стороне разговора слышится ругань, тихая, но различимая, потом закрытие двери автомобиля, и детектив сбрасывает звонок.       — В смысле? — зачем-то спрашиваю вслух. А после минуты шока слышу шаги за спиной. Моя вылазка провалилась, через не хочу оборачиваюсь, стараюсь, как можно плотнее прижать похищенный ноутбук к боку, чтобы скрыть его под тканью широкой толстовки. Я просто привезла листовки из медицинского, ничего такого.       Но когда я вижу детектива Мартина в компании священника, единственное, что мне хочется, — это научиться проваливаться в текстуры. Можно земля как-то разверзнется и я случайно попаду в ад?       — А, — глупо открываю рот, издавая черт пойми что, но не слова. — Вы знакомы? — я указываю рукой на мужчин по очереди, когда Мартин придерживает Мальбонте за рукав и останавливает слепого.       За ним должен был приехать друг…       — Вот дерьмо!