Просвяти тьму мою

      Пешая прогулка — это совсем не то, что нужно моему организму после аварии. Но я не могу заставить себя ни вызвать убер, ни сесть в машину к детективу Мартину. Особенно, когда на переднем сиденье сидел бы священник, которого я разве что в лицо не ткнула обвинениями в растлении, а потом сделала ровно то, что он просил не делать, доверившись мне, — украла.       Какая же ты глупая, Вики! Сидела бы в квартире, читала, курила…       Мне хочется сжать череп так сильно, чтобы там все встало на свои места: хочется избавиться от голосов, прогнать запах разлагающейся плоти, стать… нормальной? Завести кошку, отсчитывать дни до старости и, может, научиться вязать… кого я обманываю, узлы которые мне доступны, — это двойной полуузел с двойным полуузлом после вскрытия.       Единственное, что я могу себе позволить, — пешая прогулка из Де Мойна. Конечно, скоро я сдамся, вызову такси и буду стараться не выблевать дым из легких от замкнутого пространства, но пока ноги идут, я всячески буду отодвигать поездку.       Определенно, мне нужен новый автомобиль, но на него у меня, не скажем, что есть средства, а еще в нем не будет пепельницы… вопрос важный, но не такой, чтобы думать о нем прямо сейчас. А вот похищенный ноутбук — это уже другая история, в которой я одной ногой в тюремной камере, а второй — в котле ада. Детектив согласился забрать улику, но, конечно, отказался сообщать мне хоть какие-то данные по расследованию. Мальбонте молчал. Он мог заявить о краже, но он просто стоял, опираясь на трость и смотря в мою сторону слепыми глазами. Мне бы хотелось изучить его мозг в тот момент, понять мысли, но опять же, единственное, что я смогла себе позволить, — пешая прогулка по краю проезжей части. Приют предусмотрительно располагался таким образом, что в случае побега дорога была лишь одна: прямая, пустая и, по ощущениям, в никуда.       Когда очертания приюта скрылись за спиной, а в легких закончился кислород, я вызываю убер, указывая место назначения — адрес, который нашла в таблице распределения приюта. Ощущение плохого, мрачного и неизбежного вновь возвращается с полной силой. Уверена, если я опоздаю, Ади умрет, но только проблема еще и в том, что мне невероятно страшно проверить свою теорию. Зато становится ясно, почему детектив так подозрительно посмотрел на меня, когда я заговорила про подростка из Де Мойна: тут работает его друг…       Совпадения заставляют все меньше верить в случайности, и даже моя недавняя авария кажется подстроенной. Как будто надо мной занесли топор и ждут подходящего момента, чтобы отсечь голову, а я как бестолковый шут прыгаю под дудку палача: когда ему станет скучно от моей бесполезной возни, он просто снесет мне голову с плеч.       Сорок минут пытки замкнутым пространством душного салона, две тысячи четыреста секунд, отсчитанных про себя, разглядывание обивки пассажирского сиденья в попытке отвлечься — и я на месте. И это место — ужасно. Сама больница «Swedish Hospital — First Hill Campus», где я проходила лечение, была в хорошем районе, и я даже не знала, что через несколько кварталов можно найти это. Двухэтажный дом под эстакадой, но домом это строение назвать сложно, он больше похож на скворечник, вытянутый вверх. Одно окно на втором этаже забито досками, а у второго отсутствует нижняя створка. Тут точно кто-то живет?       Я еще раз проверяю адрес на случай, если таксист ошибся и я оказалась не в том месте, но все сходится: это дом приемной семьи Ади. Скорее сарай, но таких я повидала много и часто изнутри.       В большинстве частных домов в Сиэтле отсутствуют заборы, всегда кажется, что у богачей нет секретов от соседей. У этого дома забор есть. Когда-то белый низкий штакетник с облупившейся краской и проржавевшими гвоздями. Когда я поднимаюсь по небольшой лестнице к двери, то слышу звук телевизора и чувствую запах мочи, и меня вновь начинает тошнить. Казалось бы, меня сложно удивить запахами, но эти слишком живые. Если бы эта вонь могла разъесть мне глаза, она бы это сделала.       Ни для кого не секрет, что подростков реже берут под опеку, но я не думала, что обществу совершенно безразлична судьба таких детей. Стоя тут, можно с уверенностью сказать: опека закрывает глаза на слишком многое.       Три коротких удара костяшками пальцев. Звонок, как и ожидалось, не работает. Потом ругательства с той стороны двери, шарканье и преграда открывается, добавляя новых гадких запахов.       — Да? — лысый мужчина без рубашки смотрит на меня с подозрением, как минимум, я слишком чисто одета, но кольцо в носу делает меня похожей больше на неформала, чем на серьезную опасность.       — Вишес Криг? — уточняю, вспоминая имена опекунов из таблицы. Мужчина еще раз смотрит на меня, но теперь уже другим взглядом на грани убийства. И это даже сойдет ему с рук: запах разложения не перебьет все уже живущие тут ароматы.       — Кто спрашивает? — плюется слюной, но, хвала богам, я стою недостаточно близко, чтобы эта жидкость долетела до меня. — Если ты из-за долга, передай…       Я не дослушиваю, не желая узнавать даже каплю лишней информации. Единственное, что мне хочется сделать, — это развернуться и сбежать, но воспоминания от встречи с парнем в больнице слишком свежие: он в опасности, я уверена, и бегством я его не спасу.       — Я пришла поговорить с Ади Хаус, где я могу его найти?       Жирный потеющий боров прищуривает маленькие глаза: Ади для него сейчас — это пособие, а я пришла и интересуюсь источником его дохода.       — Вы из инспекции? — он сам дает мне зацепку. — Мы ждали Вас только на следующей неделе. А где, ну, обычный социальный работник?       Ну, конечно… уверена, «обычный» работник закрывает глаза на каждое нарушение за определенную компенсацию. Мои опекуны тоже так поступали… у каждого ребенка должна быть своя комната, мы же делили один диван на троих.       — В отпуске, — вру я. — Так где я могу найти Ади?       Если бы этот полуголый мужик смотрел внимательнее и думал головой, то заметил, что я и социальный работник — это две разные вселенные, которые никогда не встретятся. На обходах они точно не в толстовке и без пирсинга в носу. Но его тупость для меня сейчас как благодать. Конечно, не божья, но все же.       — Ну, — он прикрывает дверь, начиная осознавать ситуацию: он полуобнажен, от него плохо пахнет, дом совершенно не подготовлен к приходу социального инспектора. — Он, наверное, ну, у себя. Ну занимается, там, уроки, сами понимаете.       Я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Конечно, понимаю: уроки летом — это именно то, чем занимается подростки в шестнадцать.       — Проводите меня к нему, — приказным тоном отрезаю, надеясь, что у меня не попросят документы. Но мужчину не настораживает то, что у меня в руках даже нет папки или сумки, где лежат анкеты. Вишес, хоть он не подтвердил личность, мнется, заслоняя собой дверь, на лбу появляются капельки пота, и он на грани, чтобы захлопнуть дверь перед моим носом. Приходиться заговорить снова: — Это дружеский визит, я просто поговорю с ним о карьере, вот, — достаю из кармана и протягиваю ему одну из листовок, что брала в приют. — Осмотр и заполнение ведомости будет на следующей неделе.       Ну, давай, иначе я просто залезу в окно или вызову копов. Я должна попасть в этот убогий дом.       — А, — мужчина сразу расслабляется и посмеивается, наверное, от того, что чуть не наложил в штаны со страха. — Он в подвале, не выходил со вчерашнего вечера, я бы заметил. Мимо меня просто так не пройти, у меня чуткий слух, — гордо задирая второй подбородок, Вишес пропускает меня в дом, придерживая дверь. Мне требуется вся моя концентрация, чтобы сделать шаг и оказаться слишком близко к мужчине. Если он сейчас огреет меня по голове, я просто ничего не смогу сделать. Но воспоминание о запахе гнили — оно перебивает панику и вонь мочи. Я не спасла маму, сестру, пожарного и других людей, кого встречала в жизни, кто пах смертью. Может я смогу сейчас? Выбью Ади из рук старухи с косой?       Кухня совмещена с гостиной, на диване то ли спит, то ли лежит в отключке женщина с крашеными белыми волосами, а в расслабленной руке она удерживает бутылку, которая уже пролилась на обивку. Это место чем-то напоминает одно из тех мест, где я не задерживалась, когда была подростком.       — Вон та дверь, — мужчина указывает в сторону, а сам теряет ко мне интерес: я не могу лишить его пособия, поэтому не представляю опасности.       По телу пробегает электрический разряд плохого предчувствия, каждый нерв напрягается, и я делаю первый шаг в сторону подвала. Обычная деревянная дверь в грязных разводах, я натягиваю рукав и через ткань прокручиваю ручку, но понимаю, что она сломана и дверь просто открыта, стоит лишь потянуть ее. Это я и делаю.       В нос сразу ударяет запах сырости, словно я спускаюсь не в подвал жилого дома, а в болото. Желтоватый свет подсвечивает лестницу, и я делаю первые шаги по крутым ступеням, слушая скрип половиц под ускоренные удары сердца в груди, которое готово вырваться и проскользнуть вперед, чтобы удостовериться, что все хорошо.       — Ади? — зову, но почему-то знаю, что он не ответит. Имя отдается гулом от низких узких стен выложенных красным кирпичом. Позади, опять громко включается телевизор и начинает шуметь телешоу, а я просто иду, ступенька за ступенькой, надеясь не увидеть то, что предчувствую, — конец.       — Ади, ты тут? Это Вики, из больницы, — ничего, ни звука из подвала.       Пространство выглядит обжитым, но очень скромным. Диван, как основное место для сна, пустует, на спинке стула висит клетчатая рубашка, в которой я видела Ади в больнице, к стене приколочено кривое баскетбольное кольцо, но нет ни одного места, чтобы использовать его по назначению. Розовая папка Киры лежит на столе, внутри все еще торчат рисунки, но нет самого Ади.       В углу, рядом с ламповым телевизором с огромным слоем пыли, одна единственная дверь — туда я и иду, а по ощущениям скольжу по глинистому дну грязного пруда, и меня затягивает в этот омут страха перед неизвестностью.       — Ади, — шепчу, открывая дверь, но уже не беспокоясь о том, что касаюсь руками поверхностей. Этот запах — он тут. Даже если я не вижу, я понимаю: тут пахнет смертью.       Маленькая ванная выложенная когда-то белым, но уже пожелтевшим кафелем, раковина, унитаз и он, причина моего появления тут, — парень, который перерезал себе запястья.       Мне требуется ровно пять секунд, чтобы не сойти с ума и осмотреть пространство. Сколько я видела трупов? Ко скольким прикасалась, видя красоту в смерти, но тело молодого парня, прислоненное к стене, с окровавленными запястьями — это не красиво, это обратная сторона прекрасного.       Во-первых, кровь еще не застыла, она скользит по плитке, задерживаясь в каждом кривом шве. Во-вторых, запястья порезаны горизонтально. Это хорошо, это признаки неподготовленности, а значит есть шанс, что это будет не глубоко. Это очень хорошо. Третье, что я замечаю, — как поднимается грудная клетка Ади, обтянутая белой майкой.       — Блять, блять, блять!       Еще секунда мне нужна, чтобы уговорить себя прикоснуться к человеку, не важно, кто он. Кожа и без того бледная сейчас похожа на серый холст, а веснушки — как кровавые брызги.       Я падаю коленями на пол, игнорируя теплую кровь, которая сразу пропитывает черные джинсы. Мне плевать, что я испачкалась, сколько раз я отмывала от себя кровь после неудачной откачки ее по первости. Но эта кровь — теплая, с запахом не просто гнили, а металла и соленого моря.       — Ади, — я туго затягиваю одно запястье полотенцем, лежащим на раковине. Вторая рука продолжает медленно кровоточить. — Сейчас я прикоснусь к тебе, прости, — я зажимаю его порезанную руку своей и надавливаю, пытаясь остановить кровь. Мне требуется еще пару секунд, чтобы побороть панику. Давай, Вики, это просто невиновный парень, ты сможешь. Это не убьет тебя, ты под лошадиной дозой транквилизаторов. — Сейчас я положу одну твою руку немного вверх, чтобы ослабить кровоток, — это я и делаю, поднимаю перевязанное запястье и кладу на бачок унитаза. Я чувствую, как по моему пищеводу поднимается желчь, но пытаюсь контролировать себя, насколько это возможно, не поддаться панике и страху, не утонуть.       — Сейчас я позвоню в 911 и они тебя зашьют, все будет хорошо.       Я вру. Нагло. Скорая в этот район будет ехать долго, даже с соседнего квартала. Но мне хочется верить в собственные слова, я хочу, чтобы парень выжил, я должна спасти хоть кого-то. Прикасаться к нему — это почти как лично отрезать себе руки тупой пилой, но если без лекарств мне было физически больно, то под брекспипразолом это почти терпимо, почти…       — Нет, — к моему удивлению хрипит Ади, когда я уже набираю на телефоне три цифры и готова нажать кнопку вызова. Его губы обескровленные, почти синие, но он живой, пока еще живой. — Я не хочу в психушку, они отправят…       Ади не договаривает, а я не нажимаю на кнопку вызова. Он прав, если его заберет скорая, они доложат об этом службе опеки, а те в свою очередь направят его на реабилитацию, которая будет включать в себя прогулки по часам и прием психотропных, но никто никогда не будет искать причину, пытаясь разобраться только с последствиями.       — Дьявол! — не убирая правую руку с кровоточащего запястья, левой я набираю Маркуса и включаю громкую связь. Я поступаю глупо, но шеф может помочь. С каждым гудком из динамика моя рука пропитывается большим количеством крови, эту руку я тоже приподнимаю, уменьшая кровоток, но не останавливая его.       — Вики? Что с тобой? — Маркус взволнован, последний раз я говорила с ним по телефону перед аварией, которая почти забрала мою жизнь.       — Где ты? — сразу перехожу к делу: если он в морге, то можно сразу вести к нему Ади без надежды на спасение, но если сегодня он в больнице, это даст шанс на успех, на второй шанс не только для Ади…       — В больнице, что случилось? Вики, мне это не нравится, ты опять вляпалась в неприятность?       — Спринг 43, дом под эстакадой. Прошу, приезжай как можно быстрее, парень порезал себе вены, я стараюсь остановить кровь, но без твоих навыков он все зальет тут. Мы в подвале дома, Маркус, пожалуйста…       Он не отвечает, но я слышу шум в трубке. Если он откажет, то я стану убийцей, мне нужно было вызывать 911, мне нужно было не думать о последствиях, а разбираться с моментом.       — Попробуй охладить поврежденные конечности, затяни их и приподними, уменьшая циркуляцию крови. И разговаривай с пострадавшим: ему нельзя спать.       Звонок сбрасывается, а у меня на глаза наворачиваются слезы. Первый раз за многие годы хочется плакать, но ситуация не подходящая. Нужно оставаться в себе, нужно действовать с холодной головой, а для этого нельзя поддаваться эмоциям. Дорога от больницы до этого дома не должна занимать больше семи минут. Этого будет достаточно, чтобы выжить. Но если Маркус задержится или жирный Вишес затормозит его на входе…       — Ади, давай, мне нужно, чтобы ты поговорил со мной, — но он не реагирует. — Я видела у тебя баскетбольное кольцо, ты умеешь, ну, это, закидывать мячи? Я вот совсем нет. Разок пробовала, но не мое. Знаешь, а я сама себе иногда бью тату. Когда ты поправишься, если хочешь, я и тебе сделаю. У меня, конечно, плохо получается, ну, как плохо, нормально, но тебе шестнадцать, официально еще нельзя, но мы никому не скажем. Мы можем набить тебе льва, ну, или не знаю, может птицу какую?       Ади потерял не меньше литра крови, мои ноги перепачканы липкой красной и больше не теплой жидкостью. Пальцы и толстовка, где я сжимаю второе запястье, мокрые и холодные.       — Моя квартира чем-то похожа на твой подвал, попробуй не умирать, ладно? Ну, мы можем попить кофе, а в шестнадцать уже можно пить кофе? Хотя какая разница, мы все равно выпьем кофе, ты расскажешь о своем хобби, оно у тебя есть? Я вот трупы вскрываю, и поэтому очень не хочу, чтобы ты умирал. Мне достаточно было видеть те разрезы, какие ты себе нанес, новые делать как-то не хочется.       Время идет, Ади молчит, а Маркус не едет. Когда я готова разжать руки и звать скорую, слышу сверху шум, шаги, приглушенные крики.       — Маркус, мы тут!       Я ору, что есть силы, испытывая каплю облегчения от его появления.       — Маркус в молодости работал на скорой, — рассказываю парню без сознания. — Он знает, что делать и как тебя подлатать. Все будет хорошо, ты, главное, не умирай, а то я правда начну думать, что каждый кто прикасается ко мне, — погибает.       Ступени скрипят, и я не оглядываясь, знаю, что это спасение. Шеф не спрашивает ничего, а, как и я, молча опускается на колени, пачкая бежевые брюки со стрелками в крови. За спиной кричит опекун — что-то о том, что вызовет полицию. Маркус отвечает, но я не слышу что, смотря в одну точку — на каплю багровой жидкости, которая стекает по моему запястью, медленно, оставляя после себя кровавый росчерк, словно подпись самой смерти…       — Вики! — кричит Маркус, и я понимаю, что отключилась. — Давай. Я подлатал одну руку, теперь ты можешь опустить эту, разожми пальцы, ты все сделала правильно. Давай.       Мышцы задеревенели, я совсем пропустила, как Вишес перестал кричать, а Маркус отбросил полотенце и наложил повязку, действуя слаженно и быстро.       — Сейчас ты встанешь и будешь держать это, — босс протягивает мне кровь в пакете.       — Нет, ты же не знаешь, какая у него группа, это может быть опасно. Прости, я не должна была втягивать тебя в это, прости.       — Не должна, — быстро отвечает, а сам уже накладывает швы на второе запястье. — Но я уже тут, а парниша не доживет до скорой, ему нужно переливание. Я привез четвертую, молись Богу, чтобы это сработало.       Но я не молюсь, я поднимаюсь и смотрю, как Маркус с первого раза ставит катетер, как по гибкой прозрачной трубке начинает стекать четвертая группа крови, возмещая пролитую. Пластиковый пакет сразу же покрывается моими отпечатками красного цвета, я поправляю волосы, убирая их от лица, не думая о последствиях, но когда смотрю на треснутое зеркало над раковиной, вижу свое расколотое отражение, с кровавыми полосами на щеке, черными расширенными зрачками. Так выглядят убийцы?       — Я подниму парня, надо его отнести на кровать, — командует Маркус и с усилием, но приподнимает Ади. Над усами у босса появилась испарина, но он этого словно и не замечает, а, пошатываясь, выходит из маленькой ванной комнаты, аккуратно укладывает Ади на диван и вешает пакет с кровью на торчащий гвоздь в стене.       — Он будет жить, — констатирует Маркус, а я просто смотрю на бледное худое лицо с веснушками, к которому возвращается цвет.       — Спасибо, я, я, прости… он не хотел скорую, а я испугалась. Куда делся опекун? Ну, тот, который кричал?       Маркус устало садится на стул, запрокидывает голову назад и вздыхает, а меня сжирает совесть изнутри. Я подвергла босса опасности, его могли лишить лицензии, посадить на старости лет. Но я совсем не думала о последствиях, а действовала на уровне инстинктов.       — Я сунул ему сотню баксов: этого хватило, чтобы он перестал вопить и вернулся к просмотру телевизора. Мне нужно вернуться в больницу, но перед этим переодеться.       Вся его одежда измазана кровью, брюки, ботинки, досталось даже рубашке в мелкую клетку. Хорошо, что сегодня Маркус не надел галстук.       — Откуда у тебя четвертая группа крови? — я медленно отхожу от шока и начинаю проводить анализ своих поступков и действий. — Кровь просто так нельзя достать из хранилища…       Маркус смотрит на меня слишком внимательно, словно взвешивает «за» и «против» честного ответа. Пусть он и сидит на стуле, а я стою, ощущение, что я маленький наглый ребенок, задающий не те вопросы.       — Рейчел, — он называет имя жены, а у меня что-то екает в груди. — Несколько лет назад она решила, что жить без детей и внуков — это не для нее, — Маркус замолкает, и мое сердце замирает в повисшей тишине. — В общем, тогда ей тоже потребовалось переливание, теперь у меня всегда есть необходимые инструменты под рукой. В тот раз скорая ехала слишком долго, и я почти потерял ее.       — Я не знала…       — Конечно, я же не рассказывал. Сейчас ей лучше. Она печет кексы, выращивает во дворе какие-то цветы и носит широкие браслеты, чтобы скрыть отметки о моменте слабости, а я раз в месяц обновляю пакет с кровью на случай, если это повторится.       Маркус дает мне указания, что-то повторяет по два раза и обязательно ждет от меня не просто кивка, а ответа с кратким пересказом действий. А после, собрав инструменты в пластиковый чемодан, он поднимается по лестнице, оставляя меня в подвале, измазанную в крови и с парнем без сознания. Толстовку я все же снимаю и надеваю на плечи клетчатую рубашку со стула. Маркус оставил список лекарств, которые мне нужно купить, но в таком виде, какой сейчас у меня, выходить на улицу — это стопроцентный шанс попасть в полицию. В волосах засохшая кровь, джинсы, хоть и черные, но все равно заметно грязные.       — Как только ты поправишься, я заставлю тебя выстирать мои вещи руками, — Ади мирно лежит на диване, он больше не похож на умирающего, с лица пропала бледность, а веснушки не кажутся брызгами крови.       Я смываю кровь с себя, потом с Ади, но не прикасаясь к коже без необходимости, потом стираю кровь с плитки в ванне, игнорируя швы в кафеле, все-таки я хочу просто убрать видимые следы, а не скрыть улики с места преступления от полиции.       Нужно сходить и купить список Маркуса, но мне не хочется уходить, я боюсь, что Ади очнется и опять причинит себе вред, хоть и понимаю, что статистика не на его стороне: обычно на вторую попытку нужно больше мужества, чем на первую. Я закатываю рукава клетчатой рубашки, оголяя татуировку на руке, рассматривая рисунок, царапая ногтем чернильный край. Я рассказала часть правды, когда разговаривала с Ади: я правда била их сама, но делала это, когда не могла вернуть себе трезвость рассудка простыми мыслями или нажимая на бедро. В самые тяжелые моменты я наносила узоры на кожу, отпечатывая здравомыслие краской, укол за уколом, боль за болью. Рисунок не закончен: когда мне вновь станет больно, я достану иглу. Кто-то режет вены, пьет, употребляет наркотики, а кто-то — я. Говорят, ловцы снов охраняют от кошмаров, но, нарисовав его на руке, я не смогла избавиться от снов.       Не знаю, сколько прошло времени. Опекун ни разу не спустился, возможно, ему плевать настолько, что мы могли продать Ади на органы, а этот жирный боров даже не пошевелился всего за одного Бенджамина Франклина.       — Кх, — парень приходит в себя, и я подскакиваю с пола, на котором сидела последние часы. На улице уже ночь, а это значит, что скоро мне нужно будет возвращаться домой и принимать таблетки, которых, конечно, у меня с собой нет. Кто же знал, что поездка в приют закончится истекающим кровью подростком в подвале.       — Эй, привет, — я встаю на колени перед диваном, немного нависая сверху, но не так, чтобы было неприятно ни мне, ни Ади.       Он просто открывает глаза и смотрит в потолок, не понимая, почему и что произошло. Дыхание его становится тяжелым и прерывистым, и я понимаю, что сейчас будет момент истины. Ади может начать истерику, и я понятия не имею, как ее успокаивать, или будет принятие обстоятельств.       — Что?..       Голос парня звучит тихо, хрипло и надломлено, мне бы дать ему воды, но в этом подвале есть только из крана, и я не уверена в ее качестве.       — Привет, — стараюсь улыбнуться, когда его голова медленно поворачивается в мою сторону. Улыбки всегда мне давались плохо, и даже сейчас, когда я искренне рада, что Ади пришел в себя, от моей улыбки завянет последний кактус.       — Ты. Была. В больнице.       После каждого слова он берет паузу, изучая мое лицо, задерживаясь на сережке в носу и глазах, которые в тусклом освещении стали, уверена, черными.       — Ну, да, зашла тебя проведать, — почти правда не пахнет кислой ложью. Но сказать про то, что ощутила запах смерти от него в больнице — это как рассказывать о встрече с инопланетянами. — А тут ты руки порезал.       Я втягиваю воздух, пытаясь специально почувствовать, изменилось ли что-то после нашего с Маркусом вмешательства, но единственное, что чувствую, — это запах больницы, бинтов и моющего средства, которым я отмывала кровь. Таблетки блокируют не только голоса, но и странное обоняние. Нет того давящего чувства неизбежности, как когда я спускалась по лестнице в подвал. Это незаметно, но все изменилось: воздух стал легче, он перестал ощущаться пыльной крошкой в горле.       — Ты врач? — Ади приподнимает руку, сначала правую, потом левую и рассматривает идеально завязанные бинты. У него не получается долго удерживать, и руки опускаются на жесткий диван, явно причиняя дискомфорт. Но сейчас мне его не жаль, это был его выбор, как и то, что я вмешалась — был мой.       — Ну, отчасти, — хочу сказать о своей работе, но как-то ситуация неподходящая. — Повязки накладывала не я, Маркус раньше работал на скорой, повидал всякого. Ты бы видел, как он зашивает грудину, любой хирург бы позавидовал.       Вики, ты молодец. То молчишь месяцами, то за один разговор выложила все. Мне хочется дать себе затрещину, но вместо этого я опять пытаюсь улыбнуться, но благо Ади не обращает внимание на слово «грудина».       — У твоего друга будут из-за меня проблемы? — Ади старается приподняться и сесть, а я не помогаю, хоть и должна. Вместо этого я отползаю к стене, где сидела раньше, вытягивая ноги перед собой. Это был долгий день, дерьмовый, долгий день…       — Единственная проблема Маркуса, — это я, не переживай. Ему ничего не будет, — говорю, а сама надеюсь на правдивость сказанных слов. Подставлять босса, особенно так, как это сделала я, — ужасно. Но он был первым, о ком я подумала.       — Я, я… — Ади начинает говорить, но недоговаривает. Ему стыдно, это видно по поведению, как он закрывает веки, боясь смотреть вперед.       — Просто пообещай, что это был первый и последний раз, — он понимает, о чем я говорю — о попытке суицида. И по тому, как он отводит взгляд, вижу, что эта попытка была не единственная. А это уже страшно. — Главное, чтобы этого не происходило впредь. Ты слишком мелкий, чтобы заканчивать жизнь вот таким способом.       — Я не мелкий, — огрызается, как загнанный в угол звереныш. — Я не… не мог. Тебе не понять.       Глаза, которые в больнице мне показались зелеными, сейчас отражают свет желтой лампочки под потолком, и парень почти похож на горящий фитиль свечи: брыкается, извивается, стараясь укусить.       — Ты прав, мне не встречались такие, как тот мудак. Точнее я знала, что они есть, но я никогда не была в их вкусе. Ну, знаешь, тощая, брыкаюсь, кусаюсь. Они тоже обижали меня, тушили бычки, морили голодом, били, но не по лицу, чтобы не оставлять видимых следов. Ты живешь в подвале? У тебя есть, где спать, у нас на троих была одна кровать, а комнаты, которые показывали социальным работникам как наши, сдавали уродам, которые путали пепельницу с кожей ребенка. Но ты прав: я тебя не понимаю.       Зло во мне кипит. Мне хочется встряхнуть Ади за грудки, но я сижу, а мое лицо ничего не выражает. У меня даже не дрогнул мускул, когда я говорила дерьмо из прошлого. Мне было хуже, чем я рассказала. Из-за того, что я чувствовала каждое прикосновение по-другому. Окурки, которые плавили кожу, были как Рождественские подарки в сравнении с любыми прикосновениями. Я хотела убить себя бесчисленное количество раз, но воспоминание о сестре, фотография, которую я прятала ото всех, браслет… Тори заставляла меня жить, когда я сама была не готова.       — Я не знал, — тихо шепчет в ответ на мою тираду.       Он только потерял сестру, вскрыл, хоть и неумело, вены. А я тут вываливаю на него багаж почти в двадцать лет. И зло и совестно одновременно. Ади нужна поддержка, хоть я и не лучшая компания, но, наверное, лучше священников.       — Мне нужно дойти до аптеки и купить кое-чего, — поднимаюсь с пола и ищу телефон, без которого не смогу расплатиться. Джинсы высохли и теперь кровавая корка царапает кожу, заставляя меня поморщиться. Мне не нравится чувствовать на себе признаки почти ушедшей жизни, это как-то неправильно.       — Ты уходишь? — голос Ади дрожит. Мне хочется сказать, что я останусь, но это в любом случае будет не правда. Могу ли я вытащить его из этого подвала? Может, в перспективе, совершить все то, что говорила ему, зажимая кровавые раны. Сделать тату, выпить кофе или, может, временно переселить его на свой диван, пока он не сможет существовать самостоятельно…       — Сегодня я вернусь, — гуглю ближайшую аптеку, беру список лекарств и иду в сторону лестницы. Нужно и себе купить обезболивающих, этот день меня потрепал до пульсирующей боли в правой стороне живота. Две изувеченные души с израненными телами: мы просто обязаны с рыжим подружиться.       — Спасибо, — шепчет Ади, но я все равно слышу. Не знаю, за что: за то, что пришла и спасла или за то, что вернусь. Не важно, за чтобы он меня не благодарил, — это греет в груди, поджигая какие-то искры, которые я не испытывала, даже смотря на миленьких котят.       Опекуны спят. Судя по тому, что на столе лежат пара шприцов, деньги они потратили не на еду, а на наркотики. И мне на них совершенно плевать, пусть хоть они умрут на этом самом диване от передоза, я даже не вызову скорую, хотя, может, они уже сделали это, облегчив мне задачу. Такие, как они, — гниль в обществе, хуже раковых опухолей. Те хотя бы можно устранить хирургическим путем, а эти уроды пустили метастазы и паразитируют на несчастных детях.       Воздух тут не кажется свежим даже ночью, он все еще пропитан нечистотами. Я стараюсь идти быстро, насколько позволяет состояние тела, и, когда я решаю сократить дорогу и пройти коротким путем, слышу смешок, доносящийся из тени, и страх щупальцами пробирается во внутренности, сжимая легкие и заставляя задыхаться.       — Ну, привет, малышка, спешишь?

***

      Седьмой круг ада состоял почти полностью из огня. Каждая человеческая душа, которая была порабощена грехом сладострастия, полыхала тут, расплачиваясь за дела земные. Но Дьяволу на этот огонь было безразлично, как и ныне высшему, который отвечал за этот круг. Асмодей был наречен демоном сладострастия и гордился своей привилегией — быть приближенным к самому Дьяволу. Как и большая часть обитателей Ада, Асмодей был некогда смертным, живым человеком, который проживал свою жизнь и наслаждался похотью, что даже после смерти смог подняться из горящего облака и просить помилования у самого Дьявола. А Люцифер его даровал — наградил силой, бессмертием и властью над душами.       — Какая честь, — Асмодей почти пал на колени, но он слишком любил себя, чтобы пачкать шелковистую ткань фиолетового халата пеплом сожженных душ. Он не поднимал головы, не желая встречаться взглядом со своим создателем. Его длинные ухоженные пальцы подрагивали, но он скрывал это, сжимая пояс вышитого золотом халата. — Господин хочет развлечься? — Асмодей надеялся на положительный ответ, он был готов подложить под Дьявола свою лучшую шлюху, кого он специально избирал для себя из самых похотливых душ. Он всегда предпочитал делиться удовольствием, нежели если бы его упрекнули в жадности. Но Люцифер не ответил, останавливаясь почти вплотную к наклонившемуся демону. Асмодей смотрел на начищенные мыски черных кожаных ботинок, к которым пристала грязь местного пепелища. Дьявол не боялся замараться, когда же Асмодей переживал из-за того, что прическа сбилась из-за низкого поклона, но по-другому приветствовать Дьявола он не мог.       — Как долго ты управляешь седьмым кругом? — голос Дьявола был опаснее, чем весь полыхающий вокруг огонь. Угроза, исходящая от силы Люцифера, заставляла застывать кровь в бессмертных жилах даже в полыхающем огне Ада. Асмодей, наплевав на пыль, опустился на колени, отползая назад, все еще не поднимая головы как перед казнью путем отсечения головы. Пальцами он больше не перебирал пояс халата, наброшенного на обнаженное тело, так как Дьявол застал его ровно за тем грехом, которым он повелевал. Сейчас пальцами Асмодей погрузился в душевный прах, больше не переживая о своем внешнем виде, а только лишь о собственной голове, которая очень любила находиться на плечах.       — Давно, господин, Вашим благословением.       Дьявол сжал губы от отвращения. Некогда Асмодей был ему не братом, но соратником. Люцифер много времени проводил на седьмом круге, предаваясь всем его прелестям, развратом и похотью, но это было до того, как ангелы сообщили об уничтожении ключа для освобождения всадников. Но в словах их не было подтверждения, как и не было обнародовано тело, как это было в прошлом. Тогда все изменилось.       — За благословением тебе следует обратиться к Богу. Асмодей, когда в последний раз ты был на Земле? — Дьявол не был намерен растягивать разговор и сразу обратился с фактами. Но демон не успел ответить, Люцифер продолжил: — За последние двадцать лет — ни разу. Ты лишь вылавливаешь души из огня и делаешь их своими шлюхами до тех пор, пока тебе не надоест. Потом ты повторяешь поиски, — и так по кругу уже двадцать лет.       — Мне это нравится, — правда сорвалась с идеально очерченных губ демона, и он в страхе закусил нижнюю, стараясь не разболтать больше сказанного.       — Седьмой круг становится все слабее и меньше, ты не работаешь должным образом, Асмодей, я нашел тебе замену на земле. Ты воспитаешь ребенка и обучишь его порокам, а после уйдешь в отставку, — демон заскулил, но не рискнул произнести ни слова. — Это может произойти по-хорошему, а может по-плохому. Меня устроят оба варианта.       — Господин, — Асмодей склонился, уже доставая светлыми волосами до пыльной почвы. Он в ужасе прижимался к земле и был готов целовать ботинки, да что угодно, лишь бы ему позволили остаться, а не сместили как прошлого демона, на чье место он пришел. Часто власть передавалась по наследованию крови, но Асмодей был внимателен, чтобы не обзавестись потомством и не дать никому и шанса на свое положение. Все, что он помнил, — это наслаждение и похоть. Другой жизни он не знал, ни помнил. Не знал, как его звали на Земле, была ли у него семья или даже собака. Асмодей не знал, но Дьяволу было ведомо пусть не все, но многое.       — Через несколько месяцев на земле родится ребенок грязной крови, ты заберешь его и воспитаешь как положено, — Люцифер не успел озвучить свой приказ полностью, не успел рассказать, что ребенок выживет в аду, так как в нем течет капля демонической крови от греха родственного кровосмешения. Люди думали, что от братьев и сестер рождались больные дети с нарушенной ДНК, а Библия запрещала такие браки, но Дьявол знал, что такая кровь была особенно ценной для Ада: в ней текла сила на великие свершения, которые превзошли бы прародителей. Главное — это верное воспитание.       Дьявол сделал шаг назад и обернулся, чувствуя угрозу. Вокруг было пламя, которое не могло причинить ему боли, был трусливый демон, который не мог сказать ни слова против. Кричали горящие души, которые не могли выбраться из пламени и вынуждены были бесконечно чувствовать, как плавится кожа, как выгорают глазницы — бесконечность, поставленная на повтор с вечной агонией. Но для Дьявола ничего не предвещало угрозы, а потом Люцифер понял, что страх, который проник в его сознание, был иного рода. Сжирающий, поглощающий суть и вызывающий дрожь во всем теле. Это было инородно, чуждо, последняя капля оставленной энергии в смертной откликнулась на опасность и боль, сообщая владельцу, что девушка готова к смерти.