Л. С. Д.

— Чёртов Ким Намджун!       Чимин врывается в гримёрку, словно с ноги открывает дверь, громко стучит к своему месту каблуками, их же снимая на ходу. Некоторые из стриптизёрш сторонятся, чтобы в них не прилетела туфля, разговоры о предстоящих номерах и обсуждения клиентов в общем зале заканчиваются, перетекая в испуганное молчание. Следом за блондином в гримёрку входит управляющий, осторожно прикрывая за собой дверь. — Что случилось?       Хосок после прошлого раза, наслушавшись от Юнги сказок о бедном хёне, что мечтает купить большой новый телевизор, обходит столик Ким Намджуна стороной, а всякий раз, как мужчина сам прокладывает путь до танцора — прячется в гримёрке, негодуя Юнги о потерянном времени, за которое мог бы склеить ещё кого-то. Прошло целых не много, не мало — несколько недель, за которые Намджун появлялся в клубе ещё, как минимум, четыре раза, и все разы Хосок закрывал смену маленьким чеком. — Господин Ким Намджун отказывается видеть рядом с собой кого либо, кроме Хосока. — Господин обломлю Чимину все планы! — блондин вставляет свою лепту в пояснения ситуации от Сокджина.       Управляющий потирает пальцами морщины на хмуром ллу, активизируя серое вещество в черепной коробке. Осматривает удивлённо вытянутое лицо Хосока, что плавно отходит к стене, пока жар разозлённого танцора не перекинулся на него, прикрываясь девушками, что окружают полукругом Чимина, успокаивая щебечущими пташками. Со стороны слышится смешок от затаившегося наблюдателя. Сокджин опускает взгляд в кресло-мешок. — Ты чё тут забыл? Давай сруливай. — Да я просто тут…       Юнги в свободное время, а такого было не больше, чем пару часов за всю ночь, начал засиживаться в гримёрке, в особенности если это день, когда своей персоной «радует» работников клуба Ким Намджун. Тогда Юнги может составить компанию избегающему Хосоку, и сегодняшний день не стал исключением решения дилера на пару с юношей похихикать с мемов про котов. — Чего просто? — Сокджин прослеживает за чужим взглядом, тот устремлён на младшего. — Так, Юнги-ши, не испытывай судьбу. Ты и так на халяву смотришь на них всю смену, не надо ещё больше наглеть. — Вы какие-то все злые. Так же нельзя среди своих. — Быстро! — Ушёл.       Проводив свой спасательный в этой ситуации круг взглядом, Хосок вздыхает с особой тяжестью, лишь догадываясь, что его сейчас ожидает, ведь, пусть Чимина и облепили красотки в нижнем белье, глаза его стреляют даже сквозь маленькую щёлочку между их телами. Он пытается сбежать под шумок. Сокджин приобнимает за плечи, словив у самой двери, и подзывает старшего подойти. Должно быть, чтобы сравняться в честном бою — один на один. — Так, дружочки, говорю для обоих, но в особенности для тебя, Чимин. Клиенты — не игрушки, и делить их смысла нет. Работаем каждый по-своему, захотели купить тебя — не отказываешь, захотели купить Хоупа — не мешаешься. Понятно?       Хосок слабо вздрагивает, услышав свой сценический псевдоним, данный ему после дебютного выступления Сокджином. Слух ещё режет, пока не привык к такому, да и между собой у танцоров приелось первоначальное безобидное «Малыш». — Не нужно устраивать детский сад, все ведь взрослые люди.       Сокджин, словно кот Леопольд с раздражающим «Давайте жить дружно», притягивает и старшего парня к себе, с лаконичной улыбочкой трепля две макушки ладонями. — Если соберетесь драться, не на территории клуба. И не трогайте лицо. По возможности. — Буду я ещё так опускаться, пф. — Вас что, на мизинчиках мирить? — доброта управляющего спадает, как и руки с чужих голов. — Я пойду проверить бар и если через две минуты не увижу вас в общем зале, готовыми к труду и обороне своих задниц, сделаю выговор обоим. Понятно?       Чимин продолжает кукситься, со скрещенными руками отворачиваясь в сторону. Хосок и не против с ним мириться, учитывая тот факт, что ссоры, как таковой, не было, да и Намджун-нима уступит за простое «Спасибо», даже сам подтолкнёт, больно сдался он ему. — Чимин. — Да понял я, не воняй.       Сокджин смерил обоих точёным взглядом, молча покинул гримёрку, оставляя разъярённого пса и загнанного в угол кота наедине. Не учитывая ещё пять любопытных женских голов и Юнги, что после ухода управляющего сразу же заглядывает тайком, интересуясь, не разбили ли кому нос. — Хён, давай обсудим ситуа… — Юнги, — нахально перебивает Чимин резким тоном. — Ты мне нужен. Сейчас.       Любопытную макушку затаскивают за воротник, Чимин склоняется сразу же к уху парня, шепча явно то, что ему не особо нравится, но всё же следует согласный кивок. Блондин делает шаг в сторону, когда Юнги останавливает его за локоть, долго смотрит в глаза, а затем, словно обладая телекинезом с передачей мыслей в чужую голову, переводит взгляд на младшего. — Его с собой? Шутишь? — вполголоса вслух уточняет Юнги. — Ну, нам же нужно помириться, — сдержанно выдыхает Чимин. — Мы даже не ссорились, — Хосок всё же решает уточнить этот никому не интересный момент, жалобно взывая к парням.       Блондин недовольно фыркает. Схватывает своё поношенное худи с вешалки гардероба и активно натягивает на себя поверх открытого костюма для выступления, вырывая руку из чужой хватки. — Идём, малыш. Тебе полезно будет внедриться в жизнь клуба поглубже.       Хосок размышлял ночами и радовался по утрам, что уже внедрился и прочувствовал клуб изнутри. Удачное закрытие смены, объятия с девушками-танцовщицами, что особо любвеобильные, когда уставшие или подвыпившие, забота от этих самых девушек, да и от Сокджина с Чимином, своеобразная, но всё же, забота. К Хосоку здесь относятся хорошо, возможно, снисходительно, в силу возраста, но ещё никто не точил на него зуб. До сегодняшней ночи.       Юнги в капитуляции поднимает открытые ладони на уровне лица, пропуская Чимина за джинсами. Шепчет Хосоку, чтобы тот одевался, да побыстрее, и младший торопится, пока Сокджин не заметил очередного вторжения дилера на запрещённую ему территорию. Условно запрещённую. В целом, с таким родом деятельности любая территория была запрещённой.       Троица под покровом освещения ночного клуба, пробирается к лестнице на второй этаж заведения. По пути Чимин сообщает бармену, чтобы в случае, если управляющий объявит охоту на них, расслабился и принял к сведению — танцорам тоже нужен отдых, как раз этим они с Хосоком и займутся в вип-комнате, где нет камер наблюдений. Хотя Хосоку казалось, что в каждой комнате есть наблюдения, во имя безопасности и защиты сотрудников клуба. Но спорить он не стал. За одно и помирятся. Как бы абсурдно это ни звучало в очередной раз из разных уст.       Здесь, на втором этаже, Хосок впервые. Его уже выкупали на вечер, звали за столик, угощали целой бутылкой шампанского и коктейлями, но до приватных танцев или выкупа в отдельную комнату дело не доходило. А может, и к лучшему, девчонки говорили, что после такого психика знатно ломается, а мораль даёт о себе знать. Насколько бы Хосок ни считал то, чем он занимается, обычным заработком быстрых денег, не позволяя воображению пустить образы причитающих родителей перед глазами, час с клиентом наедине без какой-либо слежки и охраны под дверьми он вряд ли бы выдержал без слёз в уголках глаз, а то и на щеках.       Комната ни чем не отличается от спальни. Разве что, дорогой спальни в каком-нибудь пятизвездочном отеле на последнем этаже. Мягкая постель, плазма на стене, очевидно, используемая гораздо реже музыкального центра под собой, панорамное окно с плотными шторами, отдельная душевая. Есть мини бар и кондиционер для крайнего удобства, а на кофейном столике журналы с портфолио всех танцоров клуба. Хосоку такое ещё не успели сделать, но Сокджин как-то заикался о нём.       Чимин с лёгкой брезгливостью убирает журналы на комод, пряча с самим собой в самый низ, садится за столик на пол, складывая ноги по-турецки, и в ожидании смотрит на Юнги. Тот, закатив глаза, недолго копошится в кармане ветровки, выкидывая на стол пакетик с белым порошком, который блондин сразу же оперативно вскрывает. — Это что? — тихо спрашивает Хосок, заранее зная ответ. — Мука. Кексы будем стряпать, мелкий, — невесело хмыкает Юнги, проходя к кровати.       Хосок напрягается. Ему не обязательно было присутствовать в момент, когда Чимин выстраивает дорожки кредитной картой, не нужно было слышать, как шуршит смятая банкнота, полученная от морщинистого клиента, сворачиваясь в трубочку, и не хотелось видеть, как блондинистая макушка откидывается назад с слабым выдохом и прикрытыми глазами, демонстрируя белый порошок на кончике носа. — Откуда ты это берёшь? За такое качество я бы на твоём месте цену заломил до потолка.       Бормотание Чимина направлено в сторону развалившегося на кровати Юнги, что в свою очередь смиренно пялил в натяжной зеркальный потолок, выискивая в тёмных пятнах силуэты. — Старый знакомый поставкой занимается. И цены, вообще-то, до потолка, это я тебе скидку делаю. По дружбе, так сказать. — Как мило с твоей стороны.       Привычная улыбка посещает лицо Чимина, спокойная и нежная, с которой он обычно хвалил Хосока за успешную проходку на каблуках, выученное движение на новое выступление или сброшенный килограмм. Только сейчас она не радовала Хосока, а пугала, заставляя брови заломиться домиком, а ноги прирости окаменелостями у входа. — Малыш, чего ты там стоишь, как неприкаянный? Иди сюда. Ты хотел обсудить? Давай обсудим.       Теперь Чимин ласков, добр и безмятежен, словно спустившийся с небес ангел, несущий за собой слово Божие. Хосок видел его таким и в дневное, и в ночное время, но подозревал причиной такого состояния только хорошее настроение и успешный заработок, может, выкуренный в пятиминутке косяк, не более. Глупо было полагаться на то, что Чимин ограничивается такой мелочью.       Неуверенно шагая к столику, юноша присаживается напротив, кидая взгляд на приподнявшегося на локтях Юнги. — Прости, что я так вспылил. Нервы, стресс, понимаешь. Я за Намджуном столько времени бегал, а он просто так на тебя глаз положил, да ещё и не хочет теперь никого больше видеть. Обидно как-то, сечёшь?       Чимин хмыкает, не роняя лёгкой улыбки. Хосок уверен — ещё немного и его скулы начнут неприятным ощущением напоминать о себе, вынуждая старшего снять маску любезности. Меж пальцев Чимин крутит трубочку из купюры. Замечает её присутствие, будто удивлённый настоящей магией внезапного появления, и протягивает младшему. — На, присоединяйся. Поделюсь с тобой, так уж и быть. В качестве извинения. — Я не думаю, что это хорошая идея, хён… — Я просил меня так не называть.       И вот маска спадает с треском, Чимин хмурит брови, отводя взгляд в сторону. Хосок моментально прикусывает язык, ищет спасение в Юнги, но тот лишь падает обратно на мягкий матрас, через долю секунды шуршания по ветровке чиркая зажигалкой. — Чимин, — юноша чётко делает акцент на имени. — Мне приятно, что ты делишься со мной, но я не хочу… — Хосок, — парень ударяет щелчком языка по имени, а ладонью по столу, тем самым сокращая мышцы юноши напротив от испуга. — Либо ты сейчас нюхаешь вместе со мной, либо я тебе прямо сейчас переносицу в череп вгоню. Две секунды. — Чимин… — Один. — Ладно! Давай…       Лукавая улыбка растягивает пухлые губы. Хосок забирает скрученную купюру из чужих пальцев своими, дрожащими и несколько секунд сверлит взглядом то, как монотонно Чимин выстраивает новую дорожку. Полагаясь на шанс пощады или помощи со стороны, играет со старшим в гляделки, пока тот демонстративно не стирает с кончика носа мелкие частички порошка. С судорожным выдохом Хосок неторопливо склоняется над кофейным столиком, вспоминает то, как показывали в фильмах и действия самого Чимина с несколько минут назад, и прикладывает свёрнутую купюру к одной ноздре, вторую зажимая указательным пальцем. Зажмурившись, наугад крепко втягивает воздух вместе с порошком с дорожки, не полностью, получилось только наполовину. Слизистую носа щиплет, заставляя тут же потереть нос, что было лишним, догадывается сразу, как и глаза начинают слезиться. Оставив банкноту на столе, Хосок отстраняется от стола, судорожно выдыхая через нос, почему-то надеясь, что сработает, как с дымом — если не полностью затянулся, то и эффект будет слабее. Чимин приторно улыбается. — Умница.       Снова хвалит. Как делает это обычно. В общем зале, во время репетиций, в гримёрке после выступлений, в конце смены, подсчитывая чужой чек. И, если честно, Хосок готов пойти на многое, чтобы услышать в свою сторону похвалу.       Ещё в детстве матушка успешно заметила, что сына достаточно кратковременно похвалить с лаконичной улыбкой и потрепать по волосам, чтобы тот поймал уверенность в себе и желание свернуть парочку гор, чтобы снова услышать ласковые слова. Она объясняла всем учителям, что пример воспитания крута и пряника на Хосоке не работает, мотивация его не поднимается из-за типичного «Старайся лучше» или «Хорошо, но ты можешь больше». Хосок падок на лесть, но аккуратную, чистую и сдержанную лесть. А если сказать «Ты дурак, ничего не добьёшься, если не будешь учить математику» — юноша складывал руки на животе, расслабленно откидывался на спинку стула и сидел до конца урока бездейственно, отвечая на все замечания «Я дурак, что вы от меня хотите?». Чимин самостоятельно и очень вовремя для себя прочувствовал нужную тактику подхода к младшему. — Чим, ты как-то переборщил, по-моему. Ты предложил его позвать, чтобы вы нормально поговорили, а не чтобы он снюхался.       Очнувшийся не вовремя Юнги, затушив косяк в пепельнице на комоде, сползает с кровати к блондину, перекидывая руку через его плечо. Тот ведёт носом, наблюдая за реакцией молодого организма напротив на наркотическое вещество, с неким азартом дожидаясь нужной эмоции, но Хосок, словно зависнув, смотрит в одну точку, не радуя старшего должным. — Не ты ли его травкой скуривал, Юнгиш? — Трава один раз и кокс это разные вещи. — Кокс тоже один раз. От одного раза ничего не будет. — Ты тоже так говорил. А теперь что?       Чимин хмыкает, заторможенно переводя глаза с расширенными зрачками на дилера. Демонстративно дёргает бровями, приближаясь к его лицу практически вплотную, оставляя в расстоянии между их носами буквально пару никчёмных миллиметров. — Так забери, если ты против. Чего ж ты бездействуешь, а, Юнгиш?       Хосок тихо усмехается, найдя в исковерканном Чимином имени что-то забавное. Поднимает неловко взгляд, дрожащей рукой поднимая трубочку из банкноты со стола в пальцы, неловко перебирая. — Видишь? Малышу весело. И мне тоже. Один ты тут недоволен чем-то. А сегодня воскресенье, между прочим, завтра у нас выходной. На твоём месте я бы не парился и разрешил себе расслабиться.       Юнги не первый день знаком с Чимином, знает все его уловки и соблазны, все намёки и тактики, которые парень использует для достижения своей цели. Юнги выработал достаточную силу воли, чтобы молча встать и уйти, оставляя парней губить своё здоровье вдвоём, но невинно поблескивающие глазки младшего не позволяют ему оставить их хозяина на произвол судьбы. А с Чимином такое не то, что возможно, а гарантировано. — Я не буду нюхать. Но останусь последить за вами. — Не за нами ты хочешь последить, Юнги, — Чимин крадётся к шее ладонью, а губами к уху. — За ним.       Взгляд дилера плотно приковался к Хосоку, что косится на остатки «Своей» дорожки. Рука его на краю стола и пальцы слегка задевают раскрутившуюся купюру, что тут же подхватывает Чимин, возвращая ту в нужное состояние и протягивая обратно младшему. — Давай, малыш, мама не учила, что оставлять нельзя?       Мама учила многому. Уважать старших, не обижать младших, не лгать и не воровать, не быть равнодушным и помогать тем, кому это нужно, а самое главное — всегда достигать своих целей, чего бы то ни стоило. С рождения Хосок знал от родителей — он рождён для чего-то великого, о нём должен знать мир и рассказывать на классных часах в школах. Сомнения об этом влились в голову матушки, когда Хосок заявил о своём нежелании поступать в университет и уехать в Сеул сразу после окончания школы. Кажется, они с отцом перестарались и не уследили за тем, насколько выше своей головы захочет перепрыгнуть Хосок.       С читаемым в глазах «Правда можно?» юноша хлопает ресницами, вызывая звонкий смех, наполняющий тёмную комнату вплотную, принимает трубочку, подставляя её к той же ноздре, а вторую уже знакомо зажимает пальцем. Юнги стискивает челюсти, отводя взгляд, пока не слышит расслабленный выдох. — О, погоди, у тебя тут… — Чимин заботливо вытирает большим пальцем остатки порошка под носом. — Всё.       Хосок откидывает голову назад, крепко стискивая пальцами собственные колени. Веки тяжелеют, появляется желание просто распластаться на полу и закрыть глаза, но наравне с этим борется желание открыть их как можно шире, чтобы увидеть все звёзды на небе сквозь потолок, будто над ними нет ничего вовсе — только открытое небо. — Как чувствуешь себя?       Хосок чувствовал себя хорошо. Более, чем хорошо. Все его переживания о собственном будущем и настоящем в миг покинули голову и та опустела, позволяя ветру разгуливать, как в свободном поле. Тишина. Впервые за долго время Хосок услышал не тревожные мысли, крутящиеся вихрем по всей его воображаемой обители, а тишину. Он не замечает, как оказывается всё же на полу, как голоса говорящих вслух парней звенят в ушах звонче обычного, а касания на собственном теле кажутся таким глубокими, будто рука, что трясёт его за плечо под смех, похожий на весенний колокольчик, погружается глубже кожи, заползая в самую душу через плоть и кости. Хосок смотрит, но не видит, слушает, но не слышит, усмехаясь с того, как тщетно пытается достучаться до его сознания дилер, опомнившись позже нужного. — Чимин, ну вот нахера ты ему дал? — Я ему ещё не давал.       Чимин заливается в смехе, кажется, без остановки, начиная раздражать чужие уши и рецепторы на кончике языка. Хосок подхватывает его, не знает причины, но достаточно просто посмотреть на весёлое лицо и улыбнуться в ответ. — Мелкий, пойдём на улицу? Воздухом подышим…       Хосок мнётся, но, поднимаясь с пола, ощущает резкий прилив сил и встаёт на ноги даже без помощи Юнги. Потряхивает руками, всматриваясь в свои ладони, удивлённо вскидывает брови, переводя взгляд на озадаченного дилера. — У меня всегда была такая светлая кожа? О, а у тебя? Ты прямо светишься, хён.       Руки потягиваются к чужому лицу и обрамляют с двух сторон, Хосок слабо сжимает щёки, не принимая недовольный взгляд и раздражённый выдох. Хихикает, когда его ладони перехватывают и заключают в замок их пальцев, протягивая слова о романтике и нежности со стороны старшего. Пока Чимин не даёт о себе знать со стороны, громко кашлянув в кулак. — Ясно всё с вами, пошёл я работать.       Юнги знал, что работа в таком нетрезвом состоянии для Чимина — норма, возможно, он даже поднимет чек выше среднего и умудрится не попасться с поличным перед Сокджином. В отличии от Хосока, что с интересом продолжал рассматривать свои руки, теперь уже в замке с чужими, вблизи, поднимая практически к носу. Нужно было, если не заставить младшего протрезветь, то хотя бы спрятать его от чужих глаз, и желательно быстро.       С Сокджином Юнги сталкивается у бара, заводя пошатывающегося Хосока предусмотрительно за спину, не выпуская из руки. — Хосу плохо стало. Траванулся, кажется, чем-то. Я отвезу его домой, ладно?       Сокджин не скрывает тяжелого вздоха, потирает переносицу двумя пальцами и отмахивается, намекая на положительный ответ, сразу же уходя искать замену на партию танцора. Юнги мчится в гримёрку, игнорирует визги переодевавшихся девушек, схватывает на лету сумку с вещами младшего, уворачивается от летящей в него расчёски, и поднимается обратно к бару, где и оставил юношу дальше изучать просторы своего тела. — Хён, куда мы идём? — Найдём машину и я отвезу тебя домой. Адрес скажешь? — Сеул! — весело, будто победитель в викторине среди юных гениев, сообщает Хосок.       Юнги закатывает глаза, ведя юношу за собой, как маленького ребёнка, что не хотел возвращаться в очередное буднее утро в детский сад. На деле Хосок даже не сопротивляется, просто не успевает за широкими торопливыми шагами старшего, порой запинаясь о собственные ноги и то и дело оборачиваясь назад, на клуб. Останавливается неподалёку от незнакомой машины, с любопытством наблюдая, как Юнги начинает вошкаться у водительской двери. — Хён, а что ты делаешь? — Одалживаю машину. — О-о-о…       Младший понимающе протягивает гласную, остановившись в метре, где попросил в приказном тоне постоять Юнги. Но, не сдержав интерес, юноша подходит ближе с пониженным до шёпота тоном голоса, наклоняясь заговорчески вперёд. — Ты что, хочешь угнать её?       Юнги вздыхает, прекращая махинации с подручными средствами и смотря на совершенно невинное выражение лица танцора. Сейчас он, как никогда, уязвим, больше, чем при первой встрече, пусть работа в клубе и общение с Чимином закалили его характер, но пока не настолько, чтобы становиться соучастником без лишних объяснений действий. — Да, мелкий, я хочу её угнать. — Мы поедем кататься на угнанной тачке? Круто! — Да тише ты! — Юнги бегло осматривается на наличие свидетелей. — Стой и молчи. Не мешай мне.       Кивая китайским болванчиком, Хосок отходит на пару шагов и перекатывается с пят на носки в ожидании, с глуповатой улыбкой осматривая ночную улицу, то и дело отвлекая старшего сообщениями о том, что видит что-то. Это не были люди — кошка или мигающий светофор, ветер сбросил какой-то мусор с бака или где-то вдали загорелся свет, и до последнего Юнги уже не обращал внимания, продолжая пыхтеть над вскрытием автомобиля. — Синий… Красный… Такие красивые. Как у нас в клубе прям. — Ага… — привычно произнёс старший, подавая вид, что слушает. — Стой, что сине-красное? — Огни. Вон там.       Юнги аккуратно подходит к Хосоку и, проследив за его взглядом, щурится, фокусируя не очень хорошее зрение на перекрёсток впереди. А там, и правда, сине-красные огни полицейского патруля. — Твою мать. Быстрее, мелкий, помоги мне.       Юноша помогает, как может, не совсем понимает, что от него требуется, и зажимает уши ладонями, когда срабатывает громкая сигнализация от разбитого окна со стороны водительского кресла, а хён юрко садится в салон, закидывая на заднее сиденье сумку с вещами Хосока. — Орёт, хён! — Да слышу, не глухой! Ты хоть не ори! Прыгай быстрее и погнали отсюда!       Хохотнув, Хосок обегает машину спереди и залезает на переднее пассажирское, вжимаясь в кресло, когда сигнализация выключается от непонятных его глазам действий пальцами, а следом Юнги давит газ в пол. — Пристегнись. — Не хочу. Так прикольнее. — Пристегнись, говорю, иначе назад полезешь.       Насупившийся, юноша нехотя щёлкает ремнём безопасности, складывает руки обиженно на поясе всё ещё клубного для выступлений костюма, но всего на несколько секунд, ведь взгляду попадается мелькающие огни города за окном. Он не знает, с какой скоростью они ехали, но понимает, что быстро, ведь волосы развевает ветер, стоит высунуться в окно и подставить ему лицо. Юнги, нервно выдохнув, оставляет на руле одну руку, пока второй затягивает за воротник парня обратно в салон, чтобы закрыть противоположное окно. — Говори адрес. — Я не помню. — Хосок, адрес. — Правда не помню. Там сложное название, я по памяти домой пешком хожу, недалеко где-то. Не называй меня так грубо, мне же подходит «Малыш», почему тогда «Хосок»?       Кинув на младшего неоднозначный взгляд, Юнги с усмешкой покачивает головой, оставляя его в размышлениях в одиночку, не давая пояснений и разгадок на этот, сейчас вселенский для Хосока, вопрос. — И куда мне прикажешь тебя везти, раз ты адрес не помнишь? — Ну-у… Не знаю? Давай просто покатаемся. Весело же. — Безумно весело.       Было бы весело. Если бы Юнги не вспоминал свой первый приход в незнакомой квартире, похожей на откровенный притон с малознакомыми людьми, смотря на Хосока. Если бы знал, куда его деть, чтобы не отчитываться на следующий день перед Сокджином, почему танцор не вышел на работу и не выискивать его с собаками по всем кюветам и закоулкам неблагополучных районов. Пусть Хосок не был бунтарём, теперь же просто донимал бестолковыми разговорами о вечности и просьбами дать порулить, выводя даже на смешки, короткие, но несдерживаемые, а Юнги всё равно не знал, что делать. Редко он находится с кем-то под веществами, кто не покупал то самое вещество у него самого, и тем более, редко волнуется о дальнейшей судьбе этого «Кого-то». Но сейчас Хосок в попечительстве Юнги, он сам так решил, сам себя обременил и должен понести полную ответственность.       Юнги перестал задумываться об ответственности относительно недавно, порой даже об ответственности за самого себя. Он не хотел умирать, но и жить желанием не блистал, видя мир серым и безвкусным даже с жёлтыми солнцезащитными очками и смесью пряных приправ в тарелке. Юнги стал тем самым «Никем», кого раздражительно не переубедить во взглядах на жизнь, кто не готов менять что-то в стабильном настоящем и, тем более, не желающим заглядывать в будущее. Каждый его день был похож на предыдущий, отличался только клиентами и веществами, и то не всегда, а выходные проходили, как по щелчку пальцев — стоило Юнги уйти на два любезно предоставленных Сокджином дня отдыха — Юнги засыпал вечером первого и просыпался вечером второго дня. И всё по новой, но старой программе.       Хосок не был на него похож, а Юнги вдруг захотел, чтобы и не становился похож, смотря на его безмятежно наивные глаза, не видавшие многого, гладкую кожу на симпатичном лице, которую можно легко испортить веществами и злыми руками. Юнги смотрел на Хосока изредка, оставаясь незамеченным, по частицам собирал его портрет в памяти — сначала кусочек чёрных путающихся волос, затем густые ровные брови, чудом не сросшиеся, после красивый нос, похожий на идеальный трамплин для маленьких скейтеров и уголочек по-живому розоватых губ, растягивающихся в улыбке, знойной, словно палящее летнее солнце, угрожающее сжечь до тла, но находящееся достаточно далеко для безопасности. Не по-мужски тонкая шея, от которой взгляд требует зацепиться за ключицы, слабо виднеющиеся из-за воротника повседневной одежды, но так хорошо демонстрирующие свою остроту в открытых костюмах во время выступлений. А дальше Юнги автоматически считается психически больным фетишистом, ведь речь идёт о руках. Пальцы, кисти, запястья, предплечья. Нет, это были не просто части тела. Это были длинные утончённые пальцы. Ухоженные краснеющие на казанках во время тренировок кисти. Тонкие с просвечивающимися фиолетовыми венами запястья. Чистые, без единого шрама и синяков от уколов предплечья. Это были не просто руки. Это были его руки.       Хосок хочет есть. Юнги останавливается у круглосуточного ресторана быстрого питания, выуживает из бумажника несколько купюр наугад и торопится внутрь, оставляя младшего в машине ждать. В помещении тихо и пусто. Один лишь кассир, заслышав звон колокольчика, появляется за прилавком и сонно пробивает в чековую ленту бургер с колой, проговаривая время ожидания. Юнги отходит к большому окну, высматривая через него юношу в машине, что пытается справиться с ремнём безопасности, но пальцы, видно, скользят, потому выбирается Хосок из-под ремня, не расстёгивая его. Вылетая из машины, младший бежит, вжимая голову в плечи и, шустро проскакивая через дверь, впечатывается в спину дилера, обхватывая руками за торс. Юнги опускает взгляд на сцепленные на своём животе чужие пальцы и сдержанно вздыхает. — Ну что такое? — Мне страшно там одному. Ты скоро? — Мелкий, что страшного? Там нет никого.       Юноша за кассой вежливо прокашливается, привлекая внимание. Юнги оборачивается и, с грузом за спиной в виде не отлипающего, эпатажно выглядящего в откровенном костюме, Хосока, возвращается к кассе, чтобы забрать заказ. В той же позе следует к машине, неловко прощаясь в дверях. Кассир хмыкает, зевает и возвращается в коморку. — Офигеть, самый вкусный бургер, который я только пробовал. Хочешь?       Юнги пригибается к чужим протянутым рукам, откусывает немного, кивая в подтверждение слов. Обычный, пролежавший не меньше часа на витрине, чизбургер, но не стоит расстраивать младшего этим. Тот наслаждается ночной едой и колой со льдом, забыв о диете, прикрывая глаза, пока втягивает тёмную жидкость через трубочку, вертит стаканчик, высматривая лёд внутри, показывает его Юнги, что вновь так же снисходительно кивает, с лёгкой улыбкой рассуждая над бессмысленностью происходящего. После еды Юнги всё же уговаривает Хосока переодеться и тот старательно возится на тесном пассажирском сиденье с замками и пуговицами. — Юнги, можно тебя «Юнги» называть? — Можно. — А Юн можно? — Как хочешь, так и называй. — Прям как в клубе, да? Станешь для меня, кем захочу? — Ну, не настолько.       Хосок дует губы, задумываясь над прозвищем, пока они выруливают в незнакомое ему место, ёжится от ветра — тот стал куда холоднее, когда впереди показался берег местного водохранилища. Младший выскакивает на щебёнку, изумлённо восклицает, раскидывая руки в сторону, словно пытаясь поймать ветер, что зачёсывает все волосы назад, открывая вид на лоб. Юнги вылезает следом, заглушая двигатель, достаёт из внутреннего кармана ветровки пачку сигарет, прикуривая одну. Здесь он провёл не мало времени, привозил сюда Чимина, когда тот хотел отдохнуть от городской шумихи и побыть немного наедине с собой, подумать. Берег шумного на данный момент водоёма показался лучшим решением, из всех вариантов, где будет безопаснее и где Хосок может хоть диким волком глотку рвать, но их не услышат.       Снимая на ходу кроссовки и закатывая штанины джинс до колена, юноша бежит к воде. Как только стопы оказываются мокрыми, тут же выскакивает обратно, удивлённо смотря в сторону старшего. — Вода ледяная! Просто отпад! — Ещё бы, — в ответ негромко произносит Юнги. На дворе далеко не июль. — Не лезь туда, простынешь!       Видно, из-за шума ветра и негромких обращений, Хосок не слышит, бежит обратно, задыхаясь по пути от ледяного воздуха в лёгких, врезается теперь уже в чужую грудную клетку, заставляя Юнги закашляться от невовремя сделанной затяжки, пока своя собственная грудь часто вздымается в попытках восстановить дыхание. Подняв голову, Хосок счастливо улыбается, выискивая в глазах Юнги что-то, чему не может найти объяснение.       И Юнги не может. Не может понять, почему смотрит в ответ, почему уголки губ стремятся вверх, почему позволяет себя обнимать и даже опускает свободную руку на пояс, придерживая ладонью за поясницу. Быстро, словно неопытный вор, бегает взглядом по лицу юноши, замечая для себя новые моменты вблизи, и пытаясь найти хоть что-то, что сделало бы его более земным. Неудачно расположенную родинку, лишнюю волосинку или вылезшее из-за косметики акне. А лицо Хосока оставалось непоколебимым, готовым атаковать разум Юнги. — Что ты куришь? Дай мне тоже.       Пальцы тянутся к сигарете, Юнги отводит руку назад, прижимая младшего крепче, чтобы не сопротивлялся. — Не нужно тебе. И так развезло. — Куда развезло? — Хосок, — затягиваясь крепко, чтобы потушить после и выкинуть окурок, Юнги отходит вместе с младшим к машине, о которую облокачивается бёдрами. — Не нужно брать у Чимина ничего, что он тебе предлагает. Он только с виду такой любезный, если у тебя появится зависимость… — Но ты тоже мне… — Я — это другое.       Хосок вздрагивает от неожиданности. Голос Юнги показался слишком громким в этот момент и улыбка спала с лица, а глаза расширились. Он хотел было отстраниться, но старший крепко держал за поясницу. — Я знаю границы и меру, а Чимин — нет. Это плохая идея, дружить с ним, понимаешь? — А дружить с тобой — хорошая?       Взгляд нетрезвого Хосока пронзает ещё сильнее, чем в моменты выступлений, когда он полностью сосредоточен на соблазнении и единственная преследуемая им цель — влюбить в себя как можно больше людей. И у него получалось, судя по Ким Намджуну, из-за которого теперь зубами скрипит Чимин. И, если честно, Юнги полностью мог понять мужчину. Хосок молод, свеж и привлекателен, научился тому, какие стороны показать, с какого ракурса посмотреть, и каким тоном разговаривать. Либо он раскрыл свою природную натуру, либо Чимин хорошо постарался в обучении, но, то или другое — не важно. Главную роль в этом спектакле играла безопасность юноши, которая грозилась оказаться на волоске от своей полной противоположности. — Хосок… — Малыш, — поправляет юноша, растягивая губы в улыбке. — Называй меня так. — Мы не в клубе, в этом нет смысла. И флиртовать со мной тоже нет смысла. — Почему нет, если мне хочется?       Юнги с закатывающимися глазами откидывает голову назад, а Хосок, пользуясь моментом, льнёт к открывшейся шее губами. Он представлял её во время всех своих выступлений, начиная с дебютного. Представлял, насколько холодна кожа и насколько он её согреет языком. Насколько яркими будут отметины на фоне природной бледности, как долго будут заживать и до смешного гадал, будет ли старший их прятать.        Юнги позволяет. Но ненадолго, пока влажные поцелуи не доходят до подбородка. Обхватывая юное лицо руками, смотрит в глаза. В них можно утонуть. Не потому, что Юнги поддаётся флирту и сентиментальности под чужой лаской. Потому, что Хосок — не хуже глубокой воды, что шумит справа от них, затягивает и манит своей открытостью, позволяя делать всё, что угодно. В нём нет ограничений и рамок, нет границ дозволенного, нет буйков, за которые нельзя заплывать. Запретов нет, но именно из-за этого и пропадает интерес. — Хосок, не надо, — ласково просит хён, когда младший мажет губами по губам. — Ты сказал, что у меня красивые руки. — Это не даёт тебе зелёный свет. Ты слишком торопишься.       Хосок разочарованно выдыхает в губы, сразу же опускаясь лбом в плечо. Юнги аккуратно опускает ладонь на затылок, переводя взгляд на прилив, что уже почти доходит до машины. Хосок всё ещё без обуви и, должно быть, замёрз, но сам не ощутит этого, пока не получит обморожение. — Юнги, а давай тебя в белый перекрасим, а? В такой холо-о-одный белый. Как твоё сердце. Давай, Юнги?       Старший усмехается, трепля волосы младшего. Затаскивает вновь улыбчивого парнишку в машину, вынуждая обуться и уехать, пока вода не подошла слишком близко, а юноша не заработал ангину. Катания по городу продолжаются до тех пор, пока Хосок не узнаёт одну из улиц и не показывает дорогу до места, где живёт. Юнги заходит внутрь совсем ненадолго, убеждаясь лишь в усталости парнишки, пока тот наспех раздевается, оставляя вещи на полу, и падает на односпальную кровать в одном нижнем белье, подминая под себя подушку. Найдя плед, стопкой сложенный на краю, старший заботливо укрывает им погружающееся в сон тело, сидит ещё около получаса на случай, если младший проснётся, и уходит, оставляя в квартире тишину и покой.