Всё лучшее во мне (18+)

Чан неверяще скользил взглядом по лицу наглеца, посмевшего ему в глаза так откровенно врать, ещё и назвавшись его именем, и не знал, что ответить. Юноша же несмело улыбался ему, а глаза его — чудные, ясные, с обворожительным лукавым огоньком — смотрели с любопытством. Чан продолжал молчать, пытаясь сообразить, что вообще происходит, однако собеседник попался ему не из терпеливых, так что он заговорил снова: — Послушай, если ты не хочешь говорить, как тебя зовут, то просто скажи, как мне называть тебя? Парень смотрел светло и ласково, и Чан почувствовал, что возмущение, которое накатило на него, как только он услышал ложь этого странного... беты?.. проходит. А тот между тем склонил свою очаровательную голову набок и спросил: — Почему же ты молчишь и смотришь так странно? Я что-то не то сказал... господин? Почему ты... вы... почему?.. Внезапно на лице юноши отразилось смущение, а глаза его забегали, и он снова прикусил губу в растерянной досаде: видимо, сообразил, что если он — крестьянин, а человек перед ним — дворянин, то его вольное обращение, неформальное "ты" и вообще весь разговор — верх грубости и неприличия. И неожиданно Чану это дало возможность выдохнуть и улыбнуться чуть высокомерно. — Значит, — начал он вкрадчиво, приподнимаясь на локтях и морщась от того, что всё тело тут же отдало мучительно-гулкой болью, — ты бета из Запрудной? Он выпрямился, усаживаясь и с любопытством, словно заново, рассматривая алые от смущения щёки юноши. Даже если бы он не был уверен, что прекрасный незнакомец врёт ему, сейчас это, наверно, всё равно бы было очевидно. Однако парень упрямо нахмурился и кивнул. — Хорошо, — усмехнулся Чан, — хорошо же, бета Бан Чан. — Он с удовольствием отметил, как дрогнули богатые брови юноши в ответ на это имя, и решил идти по этому пути. — Хочешь познакомиться — познакомимся. Меня зовут Б... — Он чуть не выговорил снова свою фамилию, но вовремя удержался и гладко продолжил: — ...ён Бэкхён, я.. А кстати, — оживлённо вдруг перебил он себя, — почему ты решил, что я альфа, если говоришь, что ты бета? — Но ты так дрался там, в Чёрном лесу! — воскликнул, широко раскрывая глаза, прекрасный самозванец, и Чан тут же почувствовал, как горячим удовольствием окатило ему сердце. — Ты такой сильный и стойкий, так владеешь шпагой, что в омеги тебя зачислить, право, было просто невозможно. Однако, — поспешно добавил он, — если ты всё же омега, то я очень прошу простить меня, есть привычное... — Нет, нет, — перебил его Чан, — ладно. Почему не омега, ясно, но почему не бета? — Бета? — удивился парень. — О... — Он замялся. — Ну, нет, я не знаю, но просто беты так редко встречаются, что... что бы тебе здесь и делать? — Ну, ты же, например, бета, — напомнил ему Чан и едва удержал насмешливый оскал, видя, как дрогнули ресницы юноши, — а вот же — здесь. Кстати, что ты там делал, скажи мне... Бан Чан? В горле трепетал смех, а собственное имя вызывало отчего-то приятное ощущение на языке. Странно, но он уже совсем не сердился на юного наглеца, присвоившего это самое имя. — А я-то понятно как раз, — поспешно заговорил юноша, старательно пялясь в сторону, — я шёл с крестьянским обозом в Столицу, путь недалеко от Затерянной тропы проходил по которой тебя... по которой Вы ехали, господин, я услышал крики и побежал. А луком владею хорошо с малолетства, охотой промышлял ещё в детстве. Он говорил складно, со странно умиротворяющей интонацией, которая не могла не вызвать умиление Чана: парень явно репетировал свою историю. Только вот для чего? — Что же за нужда тебе в Столице, Бан Чан? — подтолкнул он юношу. — Один, пусть и не омега, а бета, пусть и с обозом, но сам-то ты явно не из торговцев и не торговать шёл, не так ли? Юноша пристально заглянул ему в глаза и снова чуть нахмурился. — Почему же Вы спрашиваете меня? — тихо спросил он. Настроение его явно поменялось: в голосе звучала настороженность, но Чан не намерен был легко сдаваться. — Ты меня спас, прекрасный... бета. — Язык не поворачивался такую красоту называть таким простым и унылым словом, но что было поделать? — И я готов на многое, чтобы вознаградить тебя за это. Моя жизнь дорога мне, как и любому, а свою глупость, что поехал в незнакомые места без сопровождения, я осознал и больше так не поступлю. Хочу, однако, в первую очередь сделать для тебя что-то хорошее. И если ты мне скажешь, зачем идёшь с Столицу, где у меня есть кое-какие связи... — Нет, нет, — торопливо и как-то даже испуганно замотал головой парень, — не надо мне помогать. Дело у меня это... Совсем семейное. Меня... — Он выдохнул и на миг задумался, а потом продолжил не так решительно, скорее печально: — Меня решили выдать замуж, господин Бён, обычная история. Я это... Я бета, ну, и нашли мне тоже... — Он смешался, снова смущаясь, как-то горестно хмыкнул и зябко повёл плечами, не замечая, как заледенел в ответ на его слова Чан. — Просто понимаете, сама мысль выйти замуж за этого человека мне ненавистна, противна до тошноты. Вот и иду в столицу просить кое у кого защиты от этого произвола моих... родных. Последнее слово получилось у него скрипуче и противно, но Чан почти не уловил этого. Он был ранен. Прежестоко и в самое сердце. Ненавистна... Мысль о женихе этому прекрасному омеге... О, он был уверен теперь отчего-то прямо, что перед ним Хван Хёнджин. И ему мысль о нём, о герцоге Бан Чане, противна до тошноты. Сердце, сбитое на лету смертельным ударом, трепыхалось в попытках найти объяснение... оправдание... Почему? Почему?? Что такого рассказали этому красавцу о нём, что он, Чан, так уж ненавистен ему? — Что же, — смог выдавить он, — неужто на самом деле так уж плох жених, что ты бежишь от него? — Он ужасный человек, — уверенно ответил юноша. — Мне рассказывали о нём столько дурного, что нельзя было не поверить в эти рассказы. Тем более, что говорили те, кто прямо пострадал от его жестокости. Чан вскинул на него изумлённый взгляд. — Прямо пострадал? — пробормотал он. — Как это... Кто же... — Омеги, — твёрдо ответил юноша. — Мне рассказывали о его чёрствости, равнодушии и жестокости омеги, которые сталкивались с ним и которых он унижал и обижал своим отношением. Мой отчим в восторге от него, от того, что этот проклятый брак обещает семье, а я... — Он отвернулся и быстро смахнул со щеки слезу, которая внезапно выкатилась, обнаруживая так тщательно скрываемую им уязвимость. — А я не хочу быть связанным с этим... чудовищем. — Чудовищем... — растерянным эхом повторил Чан, слыша, как бьётся на миллион частей его душа вперемешку с его сердцем. — Чудовище, значит... Вот как... — Да, господин, поверьте мне, — тихо отозвался Хёнджин (Чан понимал, что иначе, чем этим именем, он не сможет никак называть парня). — Но я надеюсь, очень надеюсь на человека, к которому иду в Столице. Он обязательно мне поможет. — Что же... — Чан заставлял себя сидеть ровно, не падая в отчаянии на постель, и говорить спокойно, не поддаваясь желанию крикнуть на жестокого омегу, чтобы убирался, чтобы, раз так, оставил его в покое и больше не лез со своими улыбками и заботой. — Хорошо. Значит, ты идёшь с обозом... — Он пытался сообразить, как выкрутиться из ситуации и поскорее попрощаться с этим молодчиком, так жестоко его оскорбившим. — Ну... Теперь вот нет, — внезапно сказал Хёнджин, — потому как обоз уже ушёл, а я тут остался. Он улыбнулся, и Чан чуть не взвыл от раздирающих его грудь чувств: эта улыбка была потрясающе обезоруживающей, нельзя, никак нельзя было ненавидеть человека, который так умел улыбаться этому миру. Омега же чуть виновато склонил голову и пояснил: — Просто здесь только знахарь, да и тот — ворчливый старик, который отказался взять Вас на постой и ухаживать, сказал, что, если мы уходим, должны забрать Вас с собой, а ему такая морока ни к чему. — Чан криво ухмыльнулся, и Хёнджин тут же заторопился: — Нет, нет, я и не думал Вас бросать, Вы не подумайте, я сразу сказал, что останусь, дороги Вы не вынесли бы! И лекарь бренцовский это подтвердил. Название родного сердцу места заставило Чана дрогнуть, и он спросил: — А этот лекарь... Как его зовут? — Н-не помню, — пробормотал Хёнджин, явно удивлённый таким вопросом. — Ну, и ладно. — Чан решительно выдохнул. Если бы его узнали, если бы кто из Бренцов нашёл его здесь, то не разговаривал бы он о собственной чудовищности с этим самым... Бан Чаном. Он горько усмехнулся. Долг есть долг. Какого бы мнения о нём ни был Хёнджин, он спас его. И надо было ему ответить добром, а что именно нужно было юному самозванцу, было слишком очевидно. — Я провожу тебя до Столицы, бета Бан, — решительно сказал Чан. — Такому молодому и... — Он запнулся на так и рвущемся на язык слову "прекрасному" и снова ощутил горечь в горле. Поэтому только сглотнул и продолжил хрипло: — ...и такому красивому бете нельзя бродить по дорогам в одиночку. Мой пример должен нас обоих чему-то научить. Так что я верну долг тебе этим, вот только... — О нет, нет, — смущённо выпалил Хёнджин, однако радость, отразившуюся на лице, скрыть не смог, — я вовсе не на это намекал, я вообще ни на что не... — Это не обсуждается, — оборвал его Чан и медленно лёг на спину, прикрывая глаза. Разговор его вымотал основательно. И тут же Хёнджин, подскочив резвым козлёнком, захлопотал по комнате, лепеча: — Ох, боже, простите, простите, господин, совсем я Вас заболтал, лежите, сейчас я принесу мази и настойку, мы обработаем Ваши раны, полечимся, а потом Вы покушаете. — Не хочу, — с внезапной неприязнью отозвался Чан, которому эта забота человека, так его по сути ненавидящего, встала поперёк горла. — Тошнит. Не суетись, всё у меня в порядке. — Ну, ну, не капризничайте, — жизнерадостно ответил Хёнджин, что-то смешивая у небольшого стола, который стоял у окна, — ох, уж эти мне альфы, такие сильные и мужественные в жизни, а как дело доходит до болезни, только и могут, что упрямиться. — А ты... — Чан через приоткрытые глаза наблюдал, как двигается Хёнджин, легко и ловко, словно танцуя, и не мог сдержаться, чтобы не спросить: — Ты сам-то не пострадал в драке этой? Как ты сам-то? Хёнджин повернулся к нему и блеснул улыбкой, заставив Чана снова, мучительно выдохнув, прикрыть глаза. — Не беспокойтесь за меня, господин Бён, меня трудно поймать, а у этих глупцов не было нормального метательного оружия. Даже Вашим арбалетом они не смогли воспользоваться. Я его, кстати, прихватил, так что он по-прежнему Ваш. Да и мои спутники быстро пришли нам на помощь, так что всё хорошо. Спасибо, что... — Он вдруг рвано вздохнул и умолк, во все глаза глядя на Чана. А тот... Он просто не мог не улыбнуться, видя, как коротко, милым болванчиком кланяется ему Хёнджин, благодаря за заботу. — Хорошо, — просипел Чан, когда парень, отчего-то снова смутившийся, отвернулся, бормоча себе под нос. Он продолжая что-то перемешивать в каменой ступке, пока Чан пытался успокоить расходившуюся в груди обиду, и вдруг спросил, явно смущённый наступившей тишиной: — Раз я всё рассказал Вам о себе, господин, может, и Вы мне что-нибудь расскажете? Как всё-таки Вы оказались на той тропе в Чёрном лесу? — Я? — Чан внутренне усмехнулся от мысли, которая пришла ему в голову, а потом нахмурился. А почему бы и нет? Щенок врал ему нагло, так что... — Я наоборот, Бан Чан, ехал к своему жениху. Мне сказали, что он прекрасен, как луна. Вот я и хотел его увидеть. — О-о-о... — Кажется, Хёнджина был немного смущён таким ярким откровением "альфы". — У Вас есть жених, да ещё и такой! Понятно, почему Вы так остро приняли моё нежелание выходить замуж за моего. Конечно, счастливый несчастного не разумеет. — Почему ты думаешь, что я счастлив? — с невольной горечью спросил Чан. — Что, думаешь, и слухи о нём правдивы? Так ведь внешняя красота ничего не стоит, поверь! — Мне ли не знать! — тихо и как-то до боли печально отозвался Хёнджин. — Уж поверьте, настоящие чудовища таятся внутри часто весьма красивых людей! Но я уверен, что это не о Вашем женихе! Вы так спешили к нему, что поехали в опасный лес, — бодрясь, снова улыбнулся он, — такое можно только ради того, с кем очень хочешь встретиться. "Или просто по тупости природной, необоримой", — желчно ухмыльнулся про себя Чан, а вслух проинёс: — О моём женихе мне тоже много чего говорили: красив, да чёртом мечен! — И прикусил язык, увидев, как вздрогнули плечи отвернувшегося от него юноши. А потом Хёнджин поднёс руку к лицу и, видимо, неосознанно провёл по нему. "О, нет, нет! — испуганно взметнулось в голове Чана. — Выдал! Сейчас всё поймёт! Чёрт, чёрт!" — Только вот я не поверил, — быстро заговорил он, — не поверил и решил всё сам проверить. Потому что знаю, как умеют безбожно лгать люди! И верить им может лишь глупец! Хёнджин же выпрямился, вскидывая голову, и ответил звенящим, сердитым голосом, не поворачиваясь к напряжённо наблюдающему за ним Чану: — Я понял Вас, понял, но не стану больше оправдываться, господин Бён. Моё решение — только моё решение. А Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о том ужасном человеке, которому меня решил спровадить мой распрекрасный отчим. Поверьте, у него были весьма чёрные цели, им руководила зависть и жадность, так что я был вполне вправе защищать себя! И ничуть не жалею! Тот человек, к кому я иду в Столицу, может, и откажется мне помочь, да только я всё равно ни за что не вернусь и лучше в омут брошусь, чем выйду замуж за того, кто всё равно мне жизни не даст. — Почему? — с болью в голосе спросил Чан. — Почему же не даст? Ты так красив, ты такой... Что такого тебе о нём... — Я не желаю больше говорить об этом, — твёрдо прервал его Хёнджин. — Если о Вашем женихе сказали, что он чёртом мечен, то меня хотят отдать за сущего дьявола! Мне неприятна и сама мысль о нём и о том насилии, которое желали совершить надо мной мои родственнички. Поверьте, оно того не стоит. Да и Вам дела особого нет. Прошу Вас, если Вы хотите поговорить со мной, то давайте сменим тему. — Хорошо, — тяжело вздохнув сказал Чан, который, конечно, предпочёл бы вообще ни о чём с этим нелепым омегой больше не говорить, но всё равно он не отстанет, так что... — Скажи мне, бета Бан, на самом ли деле так тяжко быть бетой, как говорят? — Спина Хёнджина напряглась, а сам он перестал двигаться, явно будучи в замешательстве, но Чан не собирался его жалеть. — Просто, как говорят, среди крестьян так мало бет, потому как от них избавляются ещё в детстве, называют проклятыми детьми и считают карой божьей, разве нет? Врут? Тебе вот каково жилось? Тебя... — Он выделил это слово. — ...никто не считал... чудовищем? — За что же меня считать чудовищем? — чуть помолчав и не поворачиваясь, тихо спросил Хёнджин. — Нет, господин Бён, мне несладко жилось, это правда. Но не потому, что я был... что я бета. Он тяжело вздохнул, явно вспоминая что-то неприятное, но потом тряхнул своими густыми кудрями и снова занялся своим делом, говоря легко и почти безразлично: — Поверьте, господин Бён, в жизни далеко не только бетам приходится тяжко. Есть убогие и калеки, которым приходится побираться, клянча на жизнь у жестоких в своём здоровье людей. Есть сироты, потерявшие семью тогда, когда в одиночку не выжить. И если это альфы — будешь вот тем самым разбойником, что встретили вас в Чёрном лесу, а если омега — поверьте, там судьба ещё более печальна. А есть те, кого просто не хотят видеть самые родные люди. Последняя фраза далась юноше явно с трудом, он словно заставил себя произнести её, замер на мгновение, ссутулившись, но потом снова заговорил: — И не потому не хотят, что ты злой, жестокий, непослушный или дерзкий, нет. Хотя сама жизнь должна бы была тебя сделать таким, но ты держишься, ты веришь, что есть же всё-таки на свете справедливость и, если ты не станешь злобным вопреки всему, то и тебя найдёт счастье! — В его голосе послышалось странная отчаянная насмешка, но потом он продолжил тише и печальнее: — Но нет. Его всё нет и нет — счастья. И не потому, что ты омега... или бета, или альфа. Нет. Всё потому, что ты родился не вовремя. Или не там, не от того человека, не тогда, когда надо. Много есть на свете несчастных людей, господин Бён, и у каждого — своя история, которая кажется ему самой несправедливой и печальной. А на самом деле... Он повернулся к застывшему на постели Чану и грустно ему улыбнулся. Потом подошёл, поставил на лавку, что стояла у постели, две чаши с пахучими мазями и связку чистыми тряпицами, присел на край кровати и тихо закончил: — ...на самом деле просто мало счастья в этом мире. И нигде не лучше, чем здесь, где вы. Везде несчастье своё. — Куда же ты тогда бежишь? — тихо спросил Чан, не имеющий сил оторвать взгляда от пронизанного каким-то тихим светом ясной печали лица омеги, уже осматривающего его плечо, с которого сползло одеяло. — Разве, если так, можно убежать от... несчастья? — Может, я бегу к тому, с кем это несчастье будет не таким большим? Голос Хёнджина был негромким, в нём не было шутливой интонации, но Чан снова невольно улыбнулся — печально и странно, почти как улыбался совсем недавно сам омега. — Вы... — Внезапно голос Хёнджина подвёл его, дрогнув. — У Вас очень красивая улыбка, господин Бён. — Хёнджин сказал это так искренне, что у Чана полыхнуло смущением лицо, но тут же и сам омега смутился не меньше и торопливо добавил: — Простите, простите, я слишком вольно иногда говорю, меня и отчим попрекал, что я не умею язык-то за зубами держать. Он сосредоточенно стал обирать с раны на плече Чана старую повязку, а тот всё пытался унять забившееся сильнее и болезненнее сердце: отчим... Отчим. Нет, таких совпадений не бывает. Перед ним точно был омега семьи Хван, его названный жених, Хван Хёнджин.

***

Хван Хёнджин оказался омегой ловким, умелым, очень общительным и безумно, до дикого смущения искренним. Вот да, несмотря на то что он наврал Чану в главном — в том, кто он есть, — ложь явно давалась ему с трудом и он её всей душой ненавидел. Он обожал говорить, и было видно, что он откровенно наслаждается разговором с Чаном, который, хотя и решил было игнорировать бесстыжего самозванца и, как можно скорее поднявшись на ноги, спровадить его уже в Столицу, чтобы он своими руками расторг столь ненавистный им обоим брак, но всё же не мог не втягиваться невольно в его беседы. Хёнджин, признав в нём человека, более познавшего этот мир, чем он сам, того, кто путешествовал и видел много интересного, исподволь выводил его на рассказы о загранице, о которой Чан проговорился нечаянно, разнеженный осторожным и умелым растиранием своей пострадавшей спины. Эти самые растирания, кстати, — по голому телу, прямо руками, смазанными нежно и легко пахнущими маслами, — Хёнджин делал со смущающим спокойствием, как человек, привыкший ухаживать за больными. А вот Чан какое-то время сначала дико смущался, ведь ему надо было лежать на животе, в одном нижнем исподнем, пока омега деловито, мурча под нос себе какие-то забавные песенки, которых он знал великое множество, или разглагольствуя о том, что в деревне, здесь, с продуктами побогаче, чем там, где он жил до этого, осторожно и ловко разминал ему сведённые долгим лежанием мышцы, обходя раны, лишь оглаживая вокруг них так приятно, что они переставали ныть и сладко замирали в безмолвии на какое-то время. И прикосновение тонких длинных пальцев Хёнджина рождало во всём теле Чана приятный звон и мягкие покалывания, от которых у него и на душе становилось неспокойно, и на сердце — сладко, и в штанах... мхм. Нет, этого нельзя было показывать, никак нельзя. К счастью, Чан, несмотря на какую-то странную убеждённость Хёнджина, был бетой, так что его возбуждение всегда оставалось при нём и не могло быть выдано ароматом. Но он совершенно не понимал, почему никто вокруг — ни мрачный хозяин-кузнец, который приютил прибитого разбойникам путника и его добровольного помощника, ни ворчливый зловредный знахарь, который приходил раз в пару дней, чтобы проверить особо тяжёлую рану на боку, и рваные раны на бедре и плече Чана — никто не замечал, что Хёнджин вовсе не бета. Однако вскоре, за милым разговором о Пьёнских заливных лугах, которыми восхищался Чан, Хёнджин проговорился ему и об этом. — Ах, я бы так хотел побывать там! — воскликнул он, глядя на чуть прищурившегося Чана, блаженно улыбавшегося и откровенно наслаждавшегося его жаркой реакцией на свой рассказ. — Там, наверно, стоит невероятный запах! Разнотравье, лёгкая сырость с заливного луга, мягкий камыш — ммм... Это, наверно, непередаваемо! — Да, если лечь там посреди луга и закрыть глаза, то целый мир звуков, знаешь, словно обрушивается на тебя. И запахов тоже! — отозвался Чан, невольно погружаясь в эти свои воспоминания. — Наверно, самым счастливым будет тот, кто вот так же пахнет! Он не смог избавиться от печальной интонации: всё-таки, несмотря на свою независимую уверенность в своей ценности, то, что он не мог пахнуть для кого-то по-особому приятно, иногда очень его огорчала, хотя он упорно гнал от себя эту печаль. — О, запах! — легкомысленно отмахнулся Хёнджин. — Если телесный, так это совсем не то. Человек никогда не будет так пахнуть, что бы там ни сочиняли благословенные Тёнмён или Мияга о человечьих ароматах! Чан кинул на него острый взгляд и насмешливо приподнял бровь: — Тебе откуда знать-то? Ты же бета... вроде как? Хёнджин покраснел и явно стушевался, но всё же гордо вздёрнул подбородок и даже нашёл в себе наглость фыркнуть: — А Вы думаете, что об этом ничего ни у кого не написано? Я в монастырской библиотеке читал изыскания древних из Хаёна, так они много чего написали об ароматах! Люди жизни этому посвящали, и не надо быть альфой или там омегой, чтобы это знать. Они писали и о том, как придать ложный запах, и о том, как сделать запах привлекательнее, и даже о том, как его убрать! Чан невольно приподнял голову, внимательно глядя на Хёнджина, а тот, заметив его интерес, как и всегда, когда он мог о чём-то рассказать со знанием дела, приосанился и поиграл бровями. — О, да, поверьте! — Он посмотрел на замершего Чана значительно. — И мне это известно! Думаю, как и Вам, не так ли? — Чан выгнул бровь, и Хёнджин смутился, замялся, но потом всё же продолжил: — Ну, просто я слышал от нашего гостеприимного хозяина, что его удивляет, что Вы не пахнете, но он-то думает, что это потому что Вы ранены, однако, думаю, что Вам помогли скрыть запах? Он прищурился, ловя на лице Чана признание, однако тот лишь пристальнее на него смотрел. Разоблачения он не очень-то боялся: Хёнджин был непробиваемо наивен в своих заблуждениях, а значит, сам должен был помочь объяснить все нестыковки. Так и вышло. Вздохнув, Хёнджин сдался и пожал плечами. — И чего скрывать? Всего-то пару флакончиков простой ромашки в чан с водой, искупался, выпил немного — и дело сделано! Ни ты ничего не чуешь, ни тебя никто не раскроет. Удобно! Ну, может, есть и ещё какие рецепты, можете не делиться, мне-то это... — Он вдруг словно спохватился и снова зарумянился. — Мне ни к чему, конечно. Мы ведь не об этом говорили. Просто с человеческим запахом легко: человек может обмануть другого человека. Но никому никогда не обмануть природу: такого аромата, какой она дарит своим творениям, человеку никогда не приобрести! Чан выдохнул и постарался удержать усмешку. Так вот, как Хёнджин избавился от запаха. Ясно. — Хотя, знаете, — вдруг чуть тише и печальнее сказал Хёнджин, — человек — тоже божья тварь. Может, Вы и правы. Кто я, чтобы судить? Беты... Они... То есть мы, мы многого лишены, это верно. — Поэтому так много о вас слухов, да? — не удержался Чан, с болезненным вниманием впиваясь взглядом в задумчивое лицо Хёнджина. — Ну... может, и так, — легко выдохнул тот. — Только опять же: неважно это всё. Обо всех говорят всякое. О бетах больше, потому что никто-то нас не может понять. Он усмехнулся, и Чану в этой усмешке почудился злой намёк, так что он надулся и медленно заковылял в дом (они вышли на неспешную прогулку, на которую знахарь велел омеге выводить Чана, чтобы тот расхаживался), отказавшись опереться на плечо тут же засуетившегося рядом вредного юноши. И больше в этот день разговоров с Хёнджином, который растерянно ходил вокруг него, пытаясь понять, что опять за капризы у его странного пациента, не вёл никаких. Но вообще это было трудно. Потому что — вольно или невольно — Чан вынужден был признать по истечении двух с половиной недель, что они провели почти бок о бок в тесной избушке кузнеца — благо, его самого-то не было, он всё больше в кузне был да у своего любовника-соседа — что лучше, чем красавец-самозванец у него, у Чана, не было собеседника за всю жизнь. И при этом омега успевал и дела многочисленные переделать по дому, и приготовить нехитрой еды из простых продуктов, которые покупал на деньги, данные ему Чаном, и натереть трав для мазей. И даже огород кузнеца, по весне поросший было буйной сорной травой, привёл в порядок и уговорил этого мрачного детину, который перед лёгким, гибким, как лозинка, Хёнджином, был совершенным великаном — и столько же совершенно беспомощным дитятей, посадить на нём свёклы да моркови, а ещё сам добыл где-то в деревне семян тыквы и укропа и уже сам устроил там какие-то новые гряды. Кузнец лишь помотал большой своей башкой и неуверенно пробормотал, что некому и некогда смотреть-то за огородом. Однако Хёнджин — этакий ловкач! — успел сговориться с его любовником, таким же вот бойким омежкой, чтобы тот присмотрел за заведённым неугомонным гостем непрошеным хозяйством. Чан лишь вслед за кузнецом головой мотал, поражаясь тому, как Хёнджин всё успевает — и невольно восхищаясь им, любуясь его ловкими движениями, его изящной, словно танцующей, походкой — всем им, таким воздушным, таким маняще лёгким, таким... таким... таким... А ещё Хёнджину было интересно всё на свете. Он с одинаковым жадным вниманием слушал и неохотные потешные рассказы Чана о профессорах и студентах, и его рассуждения о трактатах древних мудрецов. И даже когда Чан пару раз срывался в глубокую философию или математику — и это Хёнджин глотал с ходу, слушал внимательно, смотрел цепко, задавал умные вопросы и всё вздыхал и вздыхал о том, что ему не довелось учиться вот так — смело, открыто и много. В общем, как вы понимаете, юный омега очень часто выходил из взятой на себя роли простого крестьянского паренька. И Чан отчего-то получал огромное удовольствие, отмечая про себя эти вот "проколы" красавчика-самозванца. Они показывали Чану, что омега рядом с ним чувствует себя в безопасности, что доверяет ему, что не думает о том, как бы скрыться, что не видит в нём, в Чане — чудовище... Хёнджин выдавал в себе и знания, очень даже странные для простого крестьянина из пригородной деревеньки, и умения рассуждать здраво и полно, и способность всё понимать с полуслова. Ни разу Чан и среди дворянских-то отпрысков не встречал такой жажды к познанию этого мира, не то что среди крестьян. И здесь иногда он с замиранием сердца думал о том, что, может, он на самом деле ошибся совсем во всём, что, может, Хёнджин... то есть... этот юноша — на самом деле бета? Чан мучился неопределённостью, страдал от того, что не может совладать ни с мыслями своими, ни с переживаниями — ни с чувствами... Увы, да, с чувствами, которые всё явственнее давали о себе знать. Чувствами к Хёнджину. И чем больше они проводили времени вместе, тем дальше становилась та цель, которую он поставил себе в самом начале: поскорее сесть снова в седло, проводить уже омегу в столицу и забыть, забыть о нём! Более того... Может, конечно, Чану это только так казалось, но омега всё чаще и чаще останавливал на нём свой мягкий, задумчивый и мечтательный взгляд, и в этом взгляде чудилась Чану симпатия, которая всё росла и всё сильнее плавила его чёрствое сердце беты в лужу. И это было опасно. И это надо было заканчивать. Потом что во многом Хёнджин соглашался с ним, во многом считал авторитетом и не спорил, и лишь в одном оставался непреклонен: лучше в омут, чем замуж за... чудовище. И сколько бы Чан ни пытался — мягко и осторожно — выяснить: да почему так-то?! — ничего не получалось. Хёнджин упрямо дул невозможные свои губы и отводил глаза, сразу становившиеся печальными и злыми. Прошло три недели, и Чан смог вполне сносно сесть в седло. Он щедро заплатил кузнецу, который был явно поражён его богатству и даже смутился, принимая тяжёлый кошель. Чан отметил для себя, что этого добродушного парня следует наградить ещё богаче, когда он вернётся в эти места. Эта деревня не принадлежала владениям Чана, однако была рядом, так что он вполне мог сюда наведаться со своими щедростями. Хёнджин одобрительно улыбнулся, увидев, сколько дал Чан кузнецу, и снова кинул на него странный взгляд, от которого по позвоночнику у Чана затеплело и остро потянуло приятным. Они выехали на рассвете и неспешно, то разговаривая, то молча любуясь красотой уже окончательно проснувшейся и расцветшей навстречу весне природы, поехали рядом к Левому Тракту, который должен был вывести их на дорогу к Столице.