4.
19 ноября 2023 г., 22:05
Чан стоял на берегу, скрестив руки на груди, и, щурясь, наблюдал за Хёнджином. Тот замер у воды в задумчивости и, задрав голову, любовался прозрачно-голубым, ясным и высоким весенним небом.
Вообще-то полчаса назад он уговаривал Чана сделать привал на реке, чтобы искупаться, и на изумлённые и несколько растерянные возражения Чана о том, что вода ещё жуть какая холодная, что это просто невнятная блажь разморенного шаловливым и обманчиво горячим солнышком юноши ещё встанет им боком, если Хёнджин заболеет, лишь подначивал и дразнил его, называя неженкой, напоминал о том, с каким мужеством Чан дрался с разбойниками, и удивлялся тому, что теперь он боится чуть более прохладной речной воды.
Чану наконец надоело, он зло фыркнул и пожал плечами, решительно направляя Вихря к сверкавшей за деревьями говорливой речонке.
— Хочешь — ныряй, — раздражённо кинул он Хёнджину, — а меня не трогай.
— Хорошо, господин Бён, — лукаво блеснул на него глазами Хёнджин.
Он спрыгнул со своей смирной и добродушной лошадки, кинул ему поводья, а сам вприпрыжку побежал к реке.
Недовольно рыча о том, что он в конюхи не нанимался, Чан нашёл подходящее место для привала. Он старательно не обращал внимания, на радостно бегающего по берегу Хёнджина, который восхищался красотой открывавшегося им вида и блеском воды под солнцем, лишь иногда насмешливо фыркал, слушая неуёмного юношу. Привязав лошадей к деревьям, он расстелил у корней большого дерева седельное покрывало, но садиться не стал.
Показательно хмурясь, спустился он по пологому берегу к полоске песка у воды. Она и впрямь была жуть какой холодной. Хёнджин, начав бойко и даже смело — разувшись и подкатив штанины, — всё же не решился зайти даже по щиколотку. Но ноги всё же намочил, упрямый ослёнок. Чан тяжело вздохнул и стиснул зубы. Желание схватить непослушного омегу, силой усадить к себе на колени и, предварительно выпоров, забрать в руки его наверняка теперь холодные ступни, прижать их к себе, к груди, желательно обнажённой, чтобы... чтобы согреть, конечно! Ещё чего! Тоже мне... Нечего тут надумывать!
Чан злился и на себя — за то, что терзается этими двойственными и такими чуждыми ему ранее желаниями, и на этого наивного дурачка, который, налюбовавшись небом, всё же решился на отчаянный шаг: напевая что-то, он уже переступал своими длинными стройными ногами по камням, наваленным на берегу какой-то бушевавшей здесь столетия, наверно, назад стихией и теперь уходившим тёмной грядой в воду. Путь, что проделывал омега, заставлял сердце Чана обмирать от страха и сладкого восторга: это было опасно и будоражащее красиво — то, как шёл Хёнджин. Кажется, он поставил себе две цели: дойти до крайнего камня, который был чуть не на трети реки, и разорвать сердце Чана страхом за себя.
Впрочем... Фыркнув на выкрутасы мальчишки — а как его было после всего этого называть? — Чан заставил себя отвернуться и вернуться на покрывало. Он улёгся, подложив себе под голову седло, и закрыл глаза. Чего он так распереживался? Ну, свалится этот глупец в речку, ну, хлебнёт пресной водицы, ну, станет мокрой его одежда, облепит его стройное гибкое тело так, что оно станет совсем... Чан застонал глухо и сердито. Его воображение, которое он всегда умел держать в узде, здесь, под этим всюду проникающим весенним теплом, видимо, совсем распоясалось и теперь потряхивало тело беты волнами странных ощущений, мурашек и... Чан хрипло выдохнул. Ну, естественно. Член его не оставался равнодушным к Хёнджину никогда, и сейчас было так же.
— Господин Бё-о-он! — услышал он звонкий весёлый голос Хёнджина. — Да хватит Вам лежать! Идите сюда! Здесь пройти легко, а вид такой, что дух захватывает!
Чан распахнул глаза и сощурился, глядя на омегу. Этот неугомон цели своей достиг и стоял на крайнем камне. Он вытянулся, маша Чану рукой, и, охваченная солнечным светом, словно пронизанная им насквозь, его стройная фигурка казалась просто воздушной, небесной. Даже чёрные волосы в свете солнца казались светлыми, ангельскими.
Как было устоять? И Чан, тяжко кряхтя, так как после полудня в пути спина его болела, бок ныл, а бедро иногда простреливало неприятными ощущениями, поднялся и двинулся снова на берег, к Хёнджину. Он остановился, не дойдя полметра до ласково плещущейся и кажущейся такой приветливой воды и жадно охватил взглядом фигуру омеги, выбирая путь. Однако Хёнджин уже развернулся к нему и пошёл резво, легко перепрыгивая с камня на камень. Чан тоже осторожно пошёл по камням, ощупывая дорогу себе носком сапога и нетерпеливо скользя по серым камням взглядом. И оставалось-то всего-ничего, десяток камней, как нога Хёнджина неловко скользнула вперёд, он отклонился и, нелепо замахав руками, свалился в реку, окутав всё вокруг сияющими брызгами и огласив округу отчаянным испуганным визгом.
Чан себя не вспомнил, когда рванулся к нему, тоже подняв веер брызг. Оказалось неглубоко, но он неловко приземлился, колено подогнулось, и он упал в воду плашмя. Она тут же обожгла его разморенную солнцем кожу, правую ногу свело судорогой, но он, стиснув зубы, потянулся всем телом к барахтающемуся омеге, который, впрочем, уже не кричал, а лишь выкатывал глаза, явно пытаясь найти ногами дно. Видимо, он попал в яму, потому что вообще-то Чану на том месте, где он всё же смог подняться, было по грудь. Он протянул обе руки и смог ухватить Хёнджина за воротник сорочки, а потом омега, булькнув и уйдя под воду на мгновение, вынырнул, подтянутый сильной рукой Чана, и изо всех сил потянулся к нему.
Чан дёрнул его на себя, перехватил и прижал крепко, с трепещущим сердцем чувствуя, как судорожно ухватил его юноша за плечи, а потом за шею, как прижался к нему всем своим телом и обвил ногами его талию, повисая на нём. Чан, и сам вздёрнутый, тяжело дышащий, услышал, как заполошно, хрипло дышит Хёнджин, а потом до него дошёл его рваный отчаянный шёпот:
— Гос... господин... не... отпускай!.. Я не плаваю, я не... не очень умею.. Бэк... Хён... Я не... плаваю...
— Чудо ты моё, держись крепче, — сквозь зубы прошипел Чан, пытаясь не задохнуться от нахлынувших на него незнакомых чувств — странных, диких, нежных, сладостных и злых, острых, словно Пьёнские ножи.
Он осторожно выпрямился, по-прежнему притиснув изо всех сил к себе Хёнджина, и пошёл к берегу, осторожно пробуя дно ногами, так как не видел, куда ступает. Бедро обиженно скулило, сведённая стопа тянула откровенной болью, но он держал прижавшегося к нему дрожащего омегу, а значит, не мог упасть. Наплевав на приличия, даже с каким-то злорадным чувством он перехватил Хёнджина под задницу, прижал к себе удобнее и, прихрамывая, вышел из воды и стал подниматься к расстеленному покрывалу.
Что-то внутри него поднялось и распустилось во всю ширь: он не мог хромать сильно, он не должен был дрожать, несмотря на то, что весенний холодный ветер обрадованно охватил его, прожигая едва ли не настоящим морозом. Он не мог ругать Хёнджина, потому что тот и так мокрой собачонкой приник к нему и виновато поскуливал своё "Прости... Простите... Гос... Господин Бён... Нечаянно я..." — полностью, видимо, осознавая свою вину.
Вину, которой Чан не мог не радоваться. Потому что, несмотря ни на что, ощущал себя... счастливым. Этот дурачок в его руках, это упрямое существо, которое тоже дрожало под весенним ветром в мокрой одежде, этот самый... Хван Хёнджин, будь он неладен, — это было самое прекрасное, что когда-либо попадало Чану в руки.
Но он хмурился и шипел сквозь зубы, чтобы Хёнджин не дёргался, что он сам его донесёт до привала во избежание новых бедствий. Поднявшись по берегу, он поставил Хёнджина в центр покрывала. Лишившись горячего крепкого тела своего товарища по несчастью, омега тут же обхватил себя руками и застучал зубами, растерянно глядя на своего спасителя. А тот, бурча под нос, что это просто невыносимо — быть таким неугомонным и лезть в воду, не научившись плавать, насколько позволяла нога быстро пошёл к котомкам, которые он сгрузил неподалёку под другое дерево, достал оттуда смену одежды, которую всегда возил с собой, и попытался сообразить, как это богатство поделить между ними. Впрочем, не то чтобы было много вариантов.
— Раздевайся, бета, оботрись покрывалом и надень вот это, — кинул он Хёнджину свою длинную нижнюю сорочку, которая по идее должна была прикрыть омегу почти до колен, — и живо на солнце. Я переоденусь и разведу костёр. Тогда сможем согреться.
Хёнджин без слова, кивнул, тиская в руках его сорочку, а потом несмело кинул на Чана виноватый взгляд и приподнял бровь. Чан чертыхнулся и, покраснев, отвернулся.
"Ты же бета, — зло подумал он, — чего ведёшь себя, как стеснительный омежка? М? Хреновый из тебя лицедей, Хван Хёнджин. На редкость хреновый". Он хмыкнул и пошёл за деревья, чтобы переодеться в сухие штаны. И лишь один раз, не сдержавшись, кинул короткий взгляд вбок, туда, где, мягко очерченная тенью, шевелилась тонкая, светлая и манящая фигура торопливо раздевающегося Хёнджина. Этот омега...
***
— Вообще-то я не совсем не умею плавать, — виновато щурясь на огонь, сказал Хёнджин. Чан хмыкнул и промолчал, но омега упрямо продолжил: — Да, и рыбу я тоже могу в речке гарпуном ловить, хотя на уду и удобнее. Меня научили мон... мхм... мои друзья научили. Он смущённо умолк и стал торопливо жевать, откусывая понемногу от рыбной тушки, которую держал в подрагивающих пальцах: рыбка была только что снята с прута и обжигала нежную кожу. Чан снова хмыкнул и стал переворачивать на пруту другую рыбку — себе. Хёнджин на самом деле было сунулся вместе с ним рыбачить, но он так на него зарычал, что омега отпрыгнул и, обиженно фыркнув, поплёлся обратно на солнце — греться и сушиться. Чану не очень везло, но всё же две рыбёшки на скудный ужин он смог поймать. Одежда их, развешенная на палках, поставленных в стык на берегу, сохла не очень хорошо, но они всё же решили, как стемнело, надеть её, хотя и влажную, и неприятно холодившую тело: это было хотя бы каким-то прикрытием для их скромности. Вообще-то смущало обнажённое тело больше Чана, чем Хёнджина, которому сорочка с кружевами и тонкой вышивкой пришлась по вкусу. Он несколько раз с самодовольным видом огладил её на своём теле. И то, что она прикрывала его на самом деле даже не до колен, а чуть выше, его не то чтобы смутило. То есть он покраснел, конечно, под пристальным взглядом неудержавшегося Чана, но тут же сердито сдвинул брови и попросил не пялиться. Чан поиграл бровями и пожал плечами. — Просто смотрю. Удобно? — Удобно, — пробормотал Хёнджин и снова невольно повёл руками по приятному на ощупь шёлку. — У меня таких-то сроду не было. "И у меня", — невольно подумал Чан и тут же мысленно влепил себе пощёчину. Потому что если омега говорил о дорогой одежде, то он сам — о мальчиках такой необыкновенной красоты. Он уже понял, что долго не сможет избавиться запечатлённой в голове картинки обнажённых ног Хёнджина, его угловатых коленок и тонких щиколоток, которые хотелось... так хотелось! Но и то, каким взглядом облизал Хёнджин его торс, на который был небрежно накинут незастёгнутый камзол, Чан тоже забыть не сможет. Он нравился этому юноше. Точно нравился! И торс, и Чан. — Вот, возьми, — притянул он омеге длинный плащ. — Прикройся. — Спасибо, — мягко улыбнулся тот и сверкнул своими чёртовыми полумесяцами, снова охватывая шею и грудь Чана и заставляя его чувствовать себя полностью голым. "А ещё монашек, — с досадой подумал Чан, разворачиваясь к нему спиной, чтобы пойти за палкой, из которой хотел сделать гарпун. — И чему этих омег только в монастырях-то учат". Кстати, именно об этом и рассказывал Хёнджин позже у костра за их импровизированным ужином. Еды было мало, в деревню они решили не ходить, да и не было рядом деревень, судя по всему, так что довольствовались рыбой и разговорами. Хёнджин безбожно путался в показаниях, пару раз откровенно сказал — как было, впрочем, уже не раз — что был в монастыре, что монахи умеют готовить из всего, что только смогут найти, что его научили корешками и травами заправлять супы, что репа и морковь, если подсластить мёдом, — самое вкусное праздничное блюдо из всех, что ему доводилось есть, а если добавить пару травок, так и вообще будет прямое божье чудо. "Ты моё божье чудо, — думал между тем Чан, который, пользуясь подступившей к ним тьмой и увлечённостью Хёнджина своим собственным рассказом, безнаказанно ласкал взглядом вдохновенное лицо омеги, подсвеченное волшебными бликами костра. — Ты, ты... Кто ты вообще такой? Почему рядом с тобой — так? Себя не узнаю... Никогда такого не было ни в груди, ни в душе, ни в... Что это?! Если отпускать тебя, я ведь сдохну теперь! Почему, а? Кто ты, кто?!" — Я вообще-то даже смелый, — между тем снова начал беседу Хёнджин. Он уже, видимо, отчаялся вызвать Чана на ответные откровения и даже какое-то время помолчал, но душа его не выдержала — и он снова заговорил. — И то, что сегодня так испугался, вообще ни о чём не говорит. Вы ведь понимаете, да? — Он пытливо взглянул на прячущегося в тени Чана, и тот невольно усмехнулся, когда на лице омеги скользнула откровенная досада. — Понимаю, понимаю, — успокоил его Чан, не спуская с него жадного взгляда, желая насмотреться впрок. — Ты меня спас, помнишь? Я никогда не забуду. — А Вы меня сегодня! — воскликнул с воодушевлением Хёнджин. — А помните, у Мияги есть одна песня, что в одной какой-то далёкой стране есть обычай: если кто спас тебе жизнь, так ему за это свою должен до смерти. И должен ходить за своим спасителем и искать случая отдать за него свою жизнь! Каково Вам? Он смешливо приподнял брови и быстро вытер пухлые свои губы, а потом осторожно горочкой сложил в ладони кости от рыбки, бросил их в костёр и начал какими-то лопухами, которых набрал к столу, видимо, для этого, вытирать себе пальцы. — Фу, нет, — поморщившись сказал он, когда, видимо, не очень получилось, — пойду в реке помою. — Не ходи далеко, — хмуро ответил ему Чан. — И в воду не лезь. Листьями нормально было. — Да не боюсь я! — возмутился Хёнджин. — Я случайно свалился! Случайно! Нога подвела. А так я очень даже ловкий! Не верите мне? Чан закатил глаза и цокнул в нетерпении. Иногда Хёнджин рассуждал здраво и так мудро, что он диву давался, сомневаясь в его юном возрасте. Но вот в такие моменты было ясно: омега — мальчишка. Несносный и соблазнитель... Мхм. Не туда. — Господин Бё-о-он! — раздался полный странного восхищения голос Хёнджина, который успел уже сбежать к реке. — Идите сюда! Смотрите, какая красота! Идите же! Чан скрипнул зубами, но привычно поднялся и нехотя захромал к реке. Да... было красиво. Луна, покинув убежище из туч, сияла полным диском, освещая почти спокойную в ночи речонку, пуская по её серебряной воде длинные блики и долгую, почти через всю реку, дорожку, дрожащую в рябинках из редких волн. Ночь была мягкой, бархатной, хотя и не тёплой. Небо было невыносимо глубоким, чёрным, и лишь кое-где сияла россыпями бриллиантов звёздная пыль. А на том берегу, в непроглядной тьме леса иногда вспыхивали и гасли странные огоньки, словно кто-то баловался с огнивом. Хёнджин, заворожённый этой красотой, стоял, раскрыв рот и широко распахнув глаза. Плащ, которым он укутывался, соскользнул к его ногам, но он, кажется, и не заметил этого. Чан подошёл, поднял плащ и осторожно накинул его на плечи юноше. Однако тот лишь порывисто вздохнул и снова прошептал, не отрывая глаз от лунных бликов: — Господин Бён, смотрите... Это же Королевская ночь! Ночь, когда можно встретить судьбу... Чан нахмурился, пытаясь вспомнить, где он это уже слышал, но в голову ничего не приходило: отвлекал юноша, который, казалось, и не заметил, что Чан не убирал с его плеч своих рук и встал головокружительно близко к нему... опасно близко. Но омега лишь приподнял подбородок, касаясь шелковистыми чёрными кудрями виска Чана, обратил взгляд чудных своих полумесяцев на небо, словно приветствуя Луну, и снова приоткрыл рот. Это было так пленительно и маняще, что Чан не выдержал: осторожно обвил плечи Хёнджина, обнимая его со спины, и прижал к себе. — Согрею, — пробухтел он в ухо юноше. — Не дёргайся, просто... согрею. Холодно сегодня. — Ага, — легко кивнул ему Хёнджин. — Смотрите, там... вон, видите? Это Звезда Чудес — самая яркая в весенних и летних ночах над этими местами. Не отрывайте от неё глаз и загадайте что-нибудь о... — Он вдруг сбился и несколько раз открыл и закрыл рот, словно не решаясь сказать, а потом произнёс тихо и печально: — Загадайте себе скорую встречу со своим прекрасным женихом, господин Бён. И чтобы он оказался самым лучшим человеком для Вас. Звезда Чудес исполнит, в эту ночь — точно. — А ты? — прошептал ему на ухо Чан, у которого гулко и тревожно, страстно забилось сердце. — Встречу с кем загадаешь ты? — Ни с кем, — неуверенно ответил Хёнджин и, словно осознав то, как они стоят, попытался выпутаться из рук Чана. — Ну же, пустите. Мне уже не холодно. Чан отпустил его, и Хёнджин сделав пару шагов от него к реке, снова замер с поднятой головой. Лунный свет осветил его лицо, и оно показалось Чану самым прекрасным из всего, что он когда-либо видел в своей жизни. Словно кто-то талантливый вырезал его из дорогого белого камня, идеальным, чудным... — Загадай себе самого лучшего на свете альфу, — хрипло сказал Чан. — Ты заслуживаешь самого красивого и доброго. — Он почувствовал, как сердце его забилось болезненнее. — Ты ведь хочешь? Все ом... все хотят себе такого. — Нет, — вдруг резко ответил Хёнджин и как-то нервно повёл плечами. — Не нужен мне альфа. Альфы злы и жестоки, они пользуются своей силой и несут только ненависть и похоть в этот мир. — Ну... не все же? — Чан озадаченно приподнял брови. — Почему ты так... — Потому что это так, — огрызнулся Хёнджин, и Чан поражённо распахнул глаза: он не понимал, отчего омега так раздражён, только что же всё было так красиво и романтично. А Хёнджин между тем упрямо тряхнуло волосами и сказал: — И почему это так все думают, что только с альфой может омега быть счастлив? Первого доброго и честного альфу я встретил вот только сейчас, это вы! — Он сказал это так легко и прямо, что Чан невольно туго сглотнул от этой искренности. Но омегу эти слова вовсе не смутили, и он продолжил: — А до этого — ни одного! Наоборот! И альфы, и беты, которые как альфы, — это всё одного поля ягоды. Жестокие и похотливые, способные лишь унижать и... — Он захлебнулся воздухом и умолк, опуская голову. — Ты снова о своём несчастном женихе? — негромко спросил Чан, невольно стискивая кулаки в бессильной тоске. Хёнджин тут же вскинулся, разворачиваясь к нему. Глаза омеги блеснули недобрым огнём, и он заговорил громко, резко, зло: — Несчастный? Это чудовище — несчастный? Это просто поразительно, что Вы, зная меня, не верите мне, зато верите в него — не зная его совершенно! Вы умны и проницательны, но здесь настолько упоены своим альфьим сродством, что просто откровенно, непробиваемо... — Он явно едва удержался от грубого словца, но, запнувшись, тут же нашёлся: — ...упрямы! Этот человек, которого вы всю дорогу так отчаянно защищаете — о, он на самом деле в чём-то с Вами схож! По крайней мере, часть своей жизни, как и Вы, он провёл за границей! Только если Вы учились и познавали красоту этого мира, его тайны и богатства, то он, как мне рассказали, познавал там лишь одно — продажные омежьи ласки! Чан невольно отступил от него, поражённо распахивая глаза и не веря своим ушам, а Хёнджин, наоборот, почувствовав, видимо, его состояние, решительно шагнул на него, и его прекрасное лицо внезапно исказилось незнакомой Чану ядовитой усмешкой, горькой до вытья и боли в сердце. — О, да! — продолжил резко Хёнджин. — Кому-то везёт в жизни, и он получает и красоту, и счастье в лице хорошего альфы, но не всем! Не всем, господин Бён! И кому-то достаётся похотливый сластолюбец, грубый и развратный! И если Вы мне скажете, что страсть к наслаждению в природе альфы, что есть у любого человека эта потребность — быть животным в самые сладкие свои минуты — да, может, и так! Но всему должно быть время, место и мера! Он же, и вернувшись сюда, не перестал всех омег вокруг видеть такими же непотребными, как и те, с которыми он имел дело там! Он унижал и обижал всех, кто попадался ему на пути! Всегда был жесток с омегами, а теперь и вовсе словно камень стал! В него влюблялись, искренне, по-настоящему, ему сердца дарили — он использовал и бросал, смеясь в лицо приличиям! Потому что у этого чудовища от природы не было ни души, ни способности любить! Потому что если вместо сердца лёд, то человек может принести лишь горе любому, кто окажется рядом с ним! Думаете, ему захотелось семьи? Тепла?! Хёнджин почти кричал, и Чану казалось, что каждым своим словом омега хлестал его по лицу огненным хлыстом — жестоко и смертельно безнадёжно. — Нет! Нет! — Хёнджин снова ухмыльнулся. — Не он, родные его решили, что надо его приструнить, что надо найти несчастного, кто ничего не сможет противопоставить их желанию пристроить этого... его к месту! И они нашли меня! Я, видите ли, кому-то там глянулся, я, видите ли, личиком вышел достойным их поганой семейки! И мой отчим, будь он трижды проклят, сломал то, что, возможно, могло бы сделать меня счастливым, — и согласился! Помимо всех, помимо моей воли! И что же, я должен был смириться? Должен был стать очередной жертвой этого человека? Только теперь — законной? Он умолк, глядя на Чана прямо и обвиняюще, а тот едва дышать мог от боли, которая затопила ему грудь. — Нет, — шепнул он. — Нет... Но... — Ах, но! — снова взвился высокий, потерявший всю мягкость и нежность голос оскорблённого омеги. — Снова это ваше альфье "но"? Омега должен быть пристроен к месту! Омега не должен сопротивляться, не должен быть дерзким, смелым и умным, не должен уметь читать, если не для высшего света рождён, не должен, не должен не должен! А что?! Что должен?! Работать по дому и ублажать в... в... в... — Он заметался глазами по берегу и отступил, пытаясь не задохнуться, а потом, словно сломавшись, добавил тихо, будто про себя: — Ублажать того, кто не способен ни на нежность, ни на ласку, ни на тепло? Для кого я буду только... Неужели... Неужели это — моя судьба?.. Он развернулся и зашагал, почти побежал прочь от Чана, наверх, но не остановился у костра, а скрылся за деревьями. Чан проводил его замутнённым тоской взглядом и без сил опустился на землю. Ему хотелось выть. Нет, нет... Ему хотелось замереть — и просто исчезнуть. Ему хотелось... чтобы всё это оказалось дурным сном, чтобы это было с кем угодно, но не с ним. Он не мог поверить в то, что только что услышал. То есть... Он не мог поверить, что кто-то смог за его спиной сочинить о нём всё это! Сколько злобы! Сколько ненависти, зависти, жестокости было в этих жутких рассказах, что он просто продышаться не мог от осознания: он ведь даже не помнит, кому именно так насолил, кого именно так обидел, что о нём такое навыдумывали! "Шлюхи... — смутно металось в его голове. — Ну, да... Были, были, а у кого не было? Откуда только здесь они это узнали?.. И кому какое дело?! Как вообще слухи эти долетели сюда? Кто... Кто наговорил ему? Зачем было отвращать от меня это бесценное сердце?.. Он... О, если бы он полюбил меня, я был бы так счастлив! Так счастлив! Такую душу, такую чистоту, такую силу, нежность, искренность... Где? Где я ещё найду? О, нет, нет, нет! За что?!" Сколько он сидел так, прямо на песке, он и не знал. И только когда внезапно луна скрылась за тучами и у него в глазах потемнело, он поднял голову. И тут же почувствовал, как по щекам его прошёлся холодным языком ветер. Он коснулся их и отдёрнул руку. Мокрые... Он плакал?.. Тут же зло шикнув на себя, он торопливо стёр противную влагу со щёк и тревожным взглядом охватил берег. Костёр горел глуше, пламя было ниже — значит, времени прошло достаточно много? А главное... Чан вскочил на ноги и тут же, охнув, схватился за бок. Но боль, которая прошлась горячим прутом по телу, была второстепенна: он понял, что у костра Хёнджина нет. В несколько широких шагов Чан поднялся к привалу и замер, растерянно шаря глазами по тёмным мрачным деревьям, которые теперь казались ему неприветливыми и опасными. Потому что где-то там, за ними, прятался от него тёмнокудрый ясноглазый юноша, сбежавший после того, как наговорил ему о нём же всякого — и на него же и обиделся. Чан злобно зашипел, проверил, на месте ли нож, нашёл подходящую палку, обмотал своим платком и смочил вином из фляги, которую всегда носил с собой в седле. Затем он сунул этот своеобразный факел в костёр и зашагал между деревьев, впервые остро ощущая, что жалеет, что не может различать человеческие ароматы. Конечно, омега по-прежнему свой скрывал, но Чану казалось, что если бы он был альфой, то всё равно расчувствовал бы запах этого юноши. Интересно... А ведь он так и не узнал, чем пахнет Хёнджин. Но был отчего-то уверен, что это будет самый приятный аромат на свете. Он не сделал и сотни шагов, как внезапно в отдалении, справа, раздался протяжный, жуткий в своей угрожающей силе волчий вой. — Джин! — крикнул Чан, вздрогнув всем телом. Его мгновенно облило холодным потом, и он, развернувшись, побежал на этот страшный зов. "Успеть! Успеть! Джин! Джини!" — стучало у него в висках. Вой повторился, и он замер на месте, так как теперь этот вой доносился откуда-то левее, а значит, или волк переместился, или он был не один. Может, он догоняет свою жертву? Может, там стая и они окружают несчастного... "О, пусть это будет не он! — нелепо стучало сердце. — Может, олень? Может... Хотя ночью... О, нет, нет, нет! Я не отдам! Нет! Он мой, мой! Я не отдам его, не отдам!" И он понёсся быстрее, а потом на ходу, задыхаясь, крикнул: — Джин! О, чёрт! Чан! Бан Чан! И словно отвечая ему, прямо впереди раздался треск веток, а потом снова — яростный волчий вой. Двойной. — Бэ-э-эк! — услышал он далёкий и отчаянный крик. — Бэ-э-эк! Чан понёсся туда сломя голову, не замечая обжигающей боли в бедре и боку, не понимая, как может дышать, если сердце стучит где-то в горле, если грудь залита огнём. — Чан! Где ты! — заорал он, останавливаясь посреди какой-то небольшой поляны, заметив смятую траву и кусты, а потом подскочил ближе к ним и с умирающим сердцем схватил разодранный плащ, повисший на колючих ветвях этих кустах. — Ча-а-а-ан! Чани! — Бэ-э-эк! Бэки! Голос Хёнджина раздался откуда-то справа, и он, развернувшись, метнулся туда и выбежал на небольшую развилку между тремя расходящимися в три стороны тропинками. Там, прижавшись спиной к большому дереву, сидел на земле Хёнджин, а рядом, в десяти шагах от него, опустив морду к земле и злобно щерясь, стояли два волка. Они явно собирались нападать. Но один тут же поднял морду и, скалясь, тяжко зарычал на Чана. А тот тут же выставил вперёд свой факел и боком, не сводя с волков пристального взгляда, пошёл к своему омеге. Второй волк тоже зарычал и пошёл по кругу вслед за Чаном, видимо, желая обойти его сбоку и оказаться у него за спиной. А Чан, понимая, что с двумя волками и омегой на руках он не справится, проклинал себя, что не взял второй метательный нож или арбалет. — Бэк, Бэк, — глотая судорожно воздух, заговорил Хёнджин, — мы можем на дерево... Просто я ногу... ногу подвернул, а так... Если хочешь, я тебя под... подсажу... — Благодарю, это мило, — сквозь зубы процедил Чан. Он медленно присел, кладя плащ на землю, и, стараясь не делать резких движений, достал нож. — Не сегодня, Чани. Он прищурился, пытаясь сообразить, как ловчее будет, и, коротко размахнувшись, метнул нож в подбирающегося сбоку волка. К сожалению, попасть в лоб не получилось, волк дёрнулся боком — и лезвие, коротко свистнув, порезало ему ухо и пропало во тьме за ним. Чан выругался, но успел метнуться к Хёнджину и прикрыл его собой, выставляя вперёд единственное, что у него осталось, — факел. Раненый волк зарычал яростно, и второй тут же подхватил это рычание воем, однако напасть они не пытались. — Я знаю, что они боятся огня, — хрипло, заполошно дыша, проговорил Хёнджин. — Они не подойдут, их знаешь... их надо напугать. — Пока что у них это лучше получается, — процедил Чан, пристально ловя каждое движение и впрямь мнущихся на одном месте волков. — Сейчас... Я сейчас... — Омега за спиной завозился. — Не смей отходить! — рявкнул на него Чан. — Не... — Пошли вон! — внезапно закричал Хёнджин, и мимо Чана полетел камень. Он не долетел до волка, что стоял напротив них, но тот всё равно попятился. И тут же, не успел Чан удивлённо повернуться, второй камень полетел во второго волка, который, с диким хриплым рычанием отскочил назад и... потрусил в чащу. — Ещё! — приказал Чан омеге. — Давай ещё камень в того... И снова свистнул в воздухе увесистый ком земли и приземлился близко к опустившему морду и скалящемуся волку. Тот рыкнул яростно, а потом резко развернулся и помчался во тьму леса. И тут же Чан ощутил, как всё внутри него словно обломилось и рухнуло, и он завёл руку назад, пытаясь найти ствол дерева, чтобы опереться о него. Но его руку перехватили сильные длинные пальцы, а потом он почувствовал, как тёплые руки обвивают его плечи, а чужое горячее тело прижимается к нему со спины. — Ты спас меня, — зашептали ему в ухо. — Ты снова спас меня, альфа! Мне теперь... Как же мне расплатиться... "О, поверь, ты расплатишься, — стискивая холодные пальцы в своей ладони, подумал Чан. — Ты за всё мне заплатишь. Не способен, говоришь, ни на нежность, ни на тепло, ни на ласку? Погоди, омега... Погоди же!" — Кто кого спас, это вопрос, — хрипло ответил он, а потом, развернувшись и отставив в сторону руку с факелом, обнял плачущего Хёнджина и крепко прижал его к себе. — Пойдём к костру. Пойдём. Тебе надо поспать. А завтра... Завтра мы будем в Столице. И я накормлю тебя в одной отличной харчевне, Чани. Там мы сможем переночевать, а дальше... посмотрим... — Да, да, хорошо... — закивал, прижимаясь у нему теснее, омега. — Пойдём... Крепко держа его за руку, Чан шагнул и тут же, сморщившись, глухо застонал. Всё-таки дикая пробежка по кочкам и перелескам не прошла даром для его бедра и бока. — Обопрись на меня, Бэк, — тихо, но твёрдо проговорил ему на ухо Хёнджин. — У меня не так уж и болит. Я помогу тебе. Я... Мне не тяжело. Я не отпущу. "И я, — подумал Чан, молча цепляясь за и впрямь крепкое плечо юноши. — И я тебя уже не отпущу".
