Всё лучшее во мне (18+)

Самым трудным было, как ни странно, остаться до нужного времени неузнанным. Да, Столица была огромной, но уже в первые же минуты, как они въехали в Окраинные земли, Чан вынужден был спешно натянуть на голову капюшон плаща и опустить голову, так как на постоялом дворе, мимо которого они проезжали, увидел знакомую карету с гербами семейства герцога Кима. Он приходился Чану дальним-дальним родственником, и с его омегами-сыновьями Чан вынужден был часто беседовать на балах. И сейчас один из этих омег, высокий и очень красивый юноша, которого безумно портило выражение тупого каприза на аристократически точёном лице, выходил из этой кареты, небрежно опираясь на руку слуги и лениво окидывая взглядом всё вокруг. Что он делал и зачем остановился в этой захудалой гостинице, Чан представления не имел и думать об этом не хотел, но его прошиб холодный пот от мысли, что, если бы Хёнджин не одёрнул его за рукав, восхищёнными глазами показывая на великолепных лошадей, которыми была запряжена карета герцога Кима, он бы мог попасться на глаза высокомерному и очень неприятному на самом деле омеге, его инкогнито было бы раскрыто перед Хёнджином самым нелицеприятным образом, и что там могло бы быть дальше, он и думать не хотел. Хёнджин заметил торопливое движение Чана и потом, пока они ехали до знакомой Чану харчевни хитрого и ловкого торгаша Пак Кёна, несколько раз кидал на него растерянные и даже, кажется, виноватые взгляды. — Позаботься о конях, — сказал Чан, когда они въезжали на подворье постоялого двора Пака. — Конюшни за домом, там будет место. Хёнджин с готовностью кивнул, а потом с тревогой проследил, как Чан медленно и неловко спускается с Вихря (всё-таки бок ныл, хотя Хёнджин снова в лесу утром настоял на перевязке: у этого неугомонного в нательной котомке много всего полезного оказалось). Сам омега спустился со своей лошади легко и изящно и, тут же подхватив поводья, повёл коней в стойло. А Чан заторопился в большой добротный дом, благоустроенный несколькими площадками для карет и большим гостеприимным крыльцом. Пак вёл дела умело, у него уже в Столице и две лавочки были, которые законно торговали всякой перекупной мелочью, а незаконно — краденым да контрабандным товаром, поставляемым ему ушлыми ночными посетителями его двора, который днём был вполне себе респектабельным и почтенным заведением. А ночью лучше было из комнат не выходить и держать глаза и уши закрытыми и не в свои дела не лезть. — Моё почтение, Ваше Сиятельство! — белозубо улыбнулся ему Пак Кён. — Так давно Вас не было! Путешествовали? — Можно и так сказать, — кивнул Чан и, подойдя к самой стойке, наклонился к нему ниже. — У меня к тебе просьба, Пак. — Всё, что угодно для щедрого и прекрасного лицом герцога Бана! — тут же прищурившись и спрятав улыбку, ответил Пак. Лицо его приобрело хищный и настороженный вид. Он был альфой, но дела вёл преотлично и наживу или какой другой интерес чуял просто-таки носом, как заправский сказовый бета. — Во-первых, для тебя сегодня и завтра, а также для моего спутника я — просто господин Бён, — тихо выговорил Чан, кидая тревожный взгляд в сторону окон, за которыми увидел шляпу Хёнджина: омега смеялся и о чём-то уже трындел с молодым слугой. — Как скажете, — выгнул бровь Пак. — Что ещё? — И главное. — Чан умолк на миг, потому что вдруг то, что он задумал, показалось ему уж слишком дурным и неправильным. Но он стиснул в себе шевельнувшуюся совесть и заговорил решительно: — Для меня и моего спутника у тебя сегодня есть только одна комната. А все остальные — заняты. — И в комнате, — прищурился Пак, — должна быть одна не очень широкая постель? Чан дёрнул уголком губ и кивнул. — Будет сделано, господин гер... мхм, господин Бён. Он кинул вороватый взгляд за плечо Чану, и его брови взметнулись, а потом он значительно посмотрел на бету, поджав губы, кивнул и беззвучно шевельнул губами: — Понимаю. Чан выдохнул и развернулся. Хёнджин стоял посреди большого зала харчевни, сняв шляпу, и свете неярких светильников, зажжённых уже по случаю ранней пока темноты, вся его фигура была словно охвачена мягким и ласковым золотистым сиянием. А потом он остановил взгляд на Пак Кёне и приветливо и ласково ему улыбнулся, склоняя голову в вежливом изящном поклоне. И Чан услышал, как восхищённо выдохнул Пак, а потом склонился к уху Чана и шепнул: — Постель будет очень узкой, драгоценный господин Бён, обещаю. — И тут же отпрянул и громко сказал: — Ничего не могу сделать для вас, господин, все, кроме чердачной, комнаты заняты ещё с утра, много гостей нынче в нашей столице собралось поглазеть на ярмарку в честь Дня рождения Его Величества, так что только эта комната — больше ничего. Чан немного растерялся: о Дне Рождения короля он, конечно, забыл, и такое стечение обстоятельств отчего-то показалось ему хорошим предзнаменованием. У него всё должно было получиться. Он изобразил на лице величайшую досаду и, поймав взгляд Хёнджина, который стал тоже растерянным, поманил его рукой, отвёл к окну, к своему любимому столу, за которым он обычно ужинал, когда останавливался здесь, и, заказав мяса, хлеба и эля, пристально заглянул в глаза смущённо молчащего омеги. Кажется, Хёнджина смущало вовсе не их положение, не то, что они, очевидно, остановятся на ночь в одной комнате, а повышенное внимание к нему многочисленных гостей постоялого двора, которые как раз собирались за широкими гостеприимными столами и, не стесняясь, откровенно и по большей части плотоядно пялились на красавца за столом в углу. И присутствие Чана их вовсе не останавливало: на нём была, конечно, богатая одежда и на боку внушительно сверкали ножны шпаги, но соваться в ссору с простым торговым людом, крепким и часто неплохо вооружённым, никто, конечно в этих местах не стал бы. Тем более, что Чан усадил Хёнджина так, чтобы прикрыть его собой, к стене, а сам сел не напротив, а рядом. И омега несколько раз кинул на него благодарный взгляд, но продолжал молчать. — Ты слышал? — хрипло от волнения сказал Чан. — Комната только одна. И в ней одна кровать. Хёнджин рвано выдохнул, но продолжил молчать, и Чан удовлетворённо кивнул: так будет проще. — Так что, — продолжил он, — придётся тебе сегодня потесниться. Да и что такого? Верно? Ну, то есть ты же бета, так что особо стесняться тебе вроде как и не положено? Он не смотрел на Хёнджина, щурился на большой светильник в три свечи, но отлично ощущал, как подрагивает напряжённое тело рядом: омега был напуган, кажется, даже в панике от перспективы делить постель с альфой. Но, как говорится, никто тебя за язык не тянул, верно, Хван Хёнджин? Бета, значит? Отлично. Даже если бета готов был выполнять роль омеги для мужа-альфы, всем известно: они не отличаются большой стеснительность, вполне себе осознают, что ни запахом не сможет смутить их альфа, ни особо руки распускать они ему не дадут. Так что да, по общепринятому мнению, беты были в основном крепкими и гибкими, они, конечно, не были так сильны, как альфы, но из-за того, что их не тревожили запахи, передававшие чувства людей вокруг и способные воздействовать на альф и омег, они были в очень выгодном положении с точки зрения возможности отстоять себя. И, конечно, будь Хёнджин бетой, ему бы ничего не стоило бы пожать плечами и ухмыльнуться: хорошо, господин Бён, почему нет? Мы с Вами не враги, да и мало чем внешне и под одеждой отличаемся. Так что — к чему смущение? По крайней мере, на его месте Чан бы чувствовал именно это. Но... Но Хёнджин был румян до жара, его пальцы подрагивали, вертя в руках поданную уже двузубую вилку, и он молчал, очевидно, не зная, как сказать, что вообще-то ему бы не... — Хорошо, — дрогнувшим голосом вдруг произнёс он, перебивая злорадные мысли Чана, — на самом деле, почему нет? Только... Мы же можем пойти в любую другую гостиницу, разве нет? — Нет, — уверено ответил Чан, — здесь приличное место, а нынче из-за ярмарки не очень-то спокойно в Столице будет. Так что нам лучше быть там, где много людей и поверенные хозяева. — Значит, Вы часто здесь бываете? — тихо спросил Хёнджин. Чан кинул на него тревожный взгляд. Лицо омеги было по-прежнему румяным от смущения, а может, от тепла, а может — от близости Чана. Его губы были алыми, словно их палило жаром, и ресницы трепетали. И на лбу выступила лёгкая жемчужная испарина. И Чан не удержался: легко коснувшись лба замершего омеги, он смахнул капельки пота и, склонившись, тихо и мягко сказал: — Ничего не бойся, прекрасный мой бета. Тебе здесь, рядом со мной, ничего не грозит. И всё, что будет, будет только к лучшему. Хёнджин тут же взметнулся на него взглядом, и Чан чуть не задохнулся от пронзившего его острой, почти болезненной нежности — такими ясными, доверчивыми и чистыми были глаза омеги. — Я не боюсь, — тихо ответил он, — совсем, поверьте. Просто теперь, когда мы в Столице и скоро я... — Он сглотнул и быстро отвёл глаза, но Чан, заметив в них блеснувшую влагу, нахмурился. А Хёнджин продолжил едва слышно: — ...останусь снова один, ведь Вы отдали мне свой долг, и даже больше: теперь я должен Вам, не так ли? — Его губы дёрнулись в попытке улыбнуться, но вышло криво и неубедительно. — Так что я волнуюсь теперь о том деле, что у меня здесь. И не знаю, получится ли. Если нет, мне придётся вернуться... И мне бы не хотелось... особенно теперь, потому что теперь мне будет так трудно смириться с... — Он снова запнулся и закончил полным странной тоски голосом: — ...с тем покоем, на который буду обречён. Чан не понимал его совершенно, но зато он остро чувствовал, как дрожит омега внутри, как больно бьётся его перепуганное сердце, как встают поперёк горла ему его слова. Но что Чан мог сделать, чтобы это было не так, он не знал. У него была цель. И он собирался сделать всё, чтобы её достичь. — Ни о чём не беспокойся, Чани, — тихо сказал он, наблюдая, как спешит к ним помощник Пака с блюдом, полным ароматного дымящегося мяса, и двумя серебряными кубками, — всё будет так, как должно быть. Ты в безопасности, а Столица... Она примет тебя, поверь. И у тебя всё будет хорошо. — И он осторожно положил руку на плечи Хёнджина и привлёк его к себе. Если бы он мог, он бы окутал сейчас этого омегу своим запахом, укрыл бы от чужих глаз и наглых носов, поднял на руки и отнёс далеко-далеко, чтобы никто не смел не то что вредить — даже угрожать ему. Но он понимал, что так не выйдет и цели своей так он не добьётся. Поэтому он решил не отступать от своего плана. Пусть, может, и не самого надёжного, но единственного, который пришёл ему на ум, пока они ехали сюда, в эту таверну, где он, наконец, сделает то, о чём так долго мечтал: получит своё счастье. Познает его, чтобы больше никогда его не отпустить.

***

Хёнджин, закутанный после купальни в тёплый Чанов плащ, с влажными, липнущими к его нахмуренному лбу и румяным щекам волосами, скользил растерянным взглядом по небольшой комнате, и, видимо, она ему не очень нравилась. А вот Чану понравилась сразу: надо признать, она была весьма уютной, рассчитанной, видимо, на семейную пару, причём весьма состоятельную. Дерево было на стенах везде цело, висело несколько дешёвеньких, но весьма милых гобеленов, из мебели была тумба, небольшой столик у окна, две табуретки у стола и кровать. И вот — да, кровать, как и обещал Пак, была неширокой. Явно не на одного, но и раскинуться двоим было бы на ней трудновато. Чан осмотрел здесь всё в подробностях, пока Хёнджин обмывался, а теперь настала очередь омеги рассматривать убранство комнаты, в которой ему предстояло провести ночь. И Чан был убеждён: это будет первая ночь Хёнджина в постели альфы. Ну, то есть беты, но по сути — альфы. И это заводило Чана так, как раньше не заводило ничего. Мысль о том, что он собирается сделать, дразнила его сладостью предвкушения и заставляла всё внутри в нетерпении дрожать. И не только внутри. Он буркнул хлопающему глазами Хёнджину, который посматривал на него жалостливо и испуганно, что пойдёт в купальню. Она была устроена в небольшом сарае во дворе и стоила на самом деле очень дорого, но Чан понимал, что готов за все эти прелести оседлой жизни заплатить Паку, сколько тот скажет, и приплатить сверху. Однако до купальни он не дошёл — вспомнил, что надо было взять смену белья. Они купили по дороге в швейной лавке, самое простое, но приятное на ощупь. И, чертыхнувшись, он пошёл обратно. Ни лестница, ни одна половица в коридоре не выдала его шагов, так что он, хотя и не хотел этого, зашёл в комнату неслышно. И тут же ему бросилась в глаза фляга в руках Хёнджина, который стоял у небольшого окна и явно только что отхлёбывал из неё что-то, от чего по комнате плыл лёгкий травяной, островатый аромат. До этого Чан не раз видел, как омега по утрам прикладывается к этой фляге, и ему очень хотелось узнать, что он там такое пьёт. И то, что, увидев его, Хёнджин ощутимо вздрогнул, вытаращил глаза и тут же спрятал руку с флягой за спину, только подхлестнуло его любопытство. Он прищурился и быстро скользнул к юноше. Остановился в шаге от него и заглянул в полные растерянности и затаённого страха глаза, прошёлся взглядом по приоткрытым влажным губам и остановился на капельке, которая скользнула из этих губ по точёному подбородку на шею. — Всегда хотел узнать, — негромко, почти шёпотом, произнёс Чан, не сводя глаз с этой капельки, — что ты там пьёшь. Такое... — Он сделал последний шаг и обнял Хёнджина, замершего напряжённой стрункой в его руках. — ...тайное... Чан склонился к явно впавшему в ступор от его нападения омеге и мягко лизнул влажную шею. Что-то... что-то свежее... летнее, что ли? Он отстранился и, прищурившись, тихо, но чётко приказал: — Дай сюда флягу... Чани... Хёнджин, видимо, отозвался на имя, потому что задышал усиленно, рвано и попытался вырваться из его рук. — Не надо, — пробормотал он, — это только мне... мне надо... Чан снова склонился к дёрнувшемуся омеге, и не думая выпускать его. Что-то внутри у него поднималось — грозное, жёсткое, ясное, как чёрное, бездонное, весеннее небо. — Дай, милый бета... Ты ведь... бета? — Его язык прошёлся по щеке ахнувшего и вцепившегося в его руку Хёнджина, а потом мокро облизал тому ухо. — Д-да! А-ах-х... — выдохнул Хёнджин, и Чан, воспользовавшись тем, что от неожиданности руки омеги ослабели, скользнул своей рукой ему за спину и, перехватив флягу, дёрнул на себя. Не выпуская возмущённо вскрикнувшего и завозившегося сильнее омегу из захвата, он, не задумываясь, глотнул странно пахнущую тёмную жидкость из фляги. О, да... Так он и думал. Ему не зря показался знакомым аромат. Ромашковые поля Пьёна... Конечно. — Отвар ромашки, да, Чани? — Он сделал ещё глоток, так как отвар показался ему на удивление приятным на вкус. — Зачем, а? — Отдайте, господин Бён! — с отчаянием потребовал Хёнджин и попробовал вырвать флягу из его рук. — Это моё! И какое Вам дело? Что Вы вообще творите, а? Отдайте, говорю! — О, мне есть дело! — ухмыльнулся Чан и сделал последний большой глоток, допивая отвар. — Это, видишь ли, многое объясняет. Видимо, я, как всегда, был прав. Как ты там сказал? И сам не чуешь — и другие не чуют? Хёнджин снова замер в его объятиях перепуганным зайчонком, он мигал своими длинными ресницами и, приоткрыв пухлые, тревожно-влажные губы, казалось, перестал дышать вовсе, во все глаза глядя Чану в лицо. А тот, отбросив флягу, наклонился к его лицу, взял за подбородок и чуть стиснул его пальцами. — Ты знаешь, как красив, Чани? — тихо спросил он. — Ты знаешь, что это было бы преступлением, если бы такая красота принадлежала бете? — Почему? — прошептал Хёнджин. Словно зачарованный, он не отрывал взгляда от глаз Чана. — Беты... Они прекрасны, разве... нет? — Разве? — Чану показалось, что ему послышалось, и он чуть нахмурился. — О, да, — прошептал Хёнджин и, прикрыв глаза, туго и звучно сглотнул. — Чистые и честные... Без проклятого запаха, который подавляет и выдаёт тебя... И можно быть холодным к этому миру... И не чуять всей его мерзости. Разве... нет? — Холодным? — отозвался Чан, которому снова словно иглой пронзили сердце. — Думаешь, это главное? Что холодны? Думаешь, не способны ни на что? Хёнджин заморгал, растерянно глядя ему в лицо, а потом снова быстро облизал губы. — Я н-не... знаю, — едва слышно зашептал он. — Я не такой, я... немного другой... Это ничего не значит, нет... Просто нас так мало, и какими могут быть другие, я не знаю... "Ну, так сейчас узнаешь!" — подумал Чан и, больше не медля, накрыл губы омеги своими. И сейчас же словно тёплая сладость наполнила ему рот, а потом потекла дальше, в горло, перехватывая его странным, диким, животным каким-то счастьем, и в грудь — туда, где билось в упоении сердце. Чан никогда не любил целоваться: откровенно говоря, просто брезговал, думая о том, сколько членов ласкали губы "тех" омег, даже если они не были шлюхами, а просто были беззаботными молодыми горожанами. Но тут... Губы Хёнджина дышали чистотой и свежестью. Он растерянно застонал, когда понял, что Чан его не отпустит, несмотря на то что он пытался дёргаться снова, и наивность этого первого нежного стона продрала по коже Чана сладкой судорогой. Хёнджин вцепился ему в плечи и невольно приоткрыл рот в попытке что-то сказать, и Чану до ужаса хотелось толкнуться в этот рот, но он не стал. "Невинен, он так невинен! — стучало у него в висках. — Только не сорвись! Только не сорвись!" И он снова и снова покрывал пухлые упругие губы омеги нежными поцелуями, не позволяя себе даже укусить. А когда хватка на его плечах стала чуть слабее и Хёнджин в его объятиях чуть расслабился, он приник к этим губам основательнее, засосал их по очереди, а затем, продолжая сминать их своими губами, повёл по выгнутой напряжённой спине омеги вверх одной ладонью, вплёл пальцы ему в волосы на затылке и, ухватив их, потянул его голову назад. Хёнджин снова растерянно и жалко простонал, выдохнул из себя высокое: "Б-бэ-э-эк!..", и Чан почувствовал, как ненавидит это имя, не его имя! Этот омега в его руках должен был стонать иначе! И чтобы не дать ему больше произносить чужое имя, он впился в Хёнджиновы губы голодно, жадно, прикусил нижнюю, заставляя омегу ещё больше откинуть голову, и стал покрывать его щёки, подбородок и шею короткими страстными поцелуями. — Бэк.. Бэк... Бэк... — тут же завздыхал высоко и отчаянно омега. — Что ты... а-ах!.. делаешь?.. Ты же... а-ах!.. У тебя же... Нет!.. Тебе... нельзя!.. Чан оторвался от сладкой кожи и заглянул в огромные, лучащиеся мокрыми звёздами глаза. — Можно! — выдохнул он. — Мне всё... можно! Ты — мой... Хёнджин распахнул глаза ещё шире, но Чан не дал ему возможность сказать что-то. Он снова припал к маняще влажным губами омеги и, чуть приподняв его, понёс к постели. Стоило Хёнджину оказаться на мягком покрывале, он тут же попытался вырваться из рук Чана, ловко прокрутился и почти вскочил. Однако Чан, зло заурчав, ухватил его и дёрнул к себе, заставляя сесть обратно и прижаться спиной к своей груди. Он силой обхватил упрямца, а тот, тяжело дыша и всхлипывая, снова отталкивал его руки и бормотал: — Нет, пусти, нет, нет, нельзя, я не могу, не могу!.. Ты... Из-за тебя всё так... Не надо было! Мне нужен был отвар, нужен! Пусти, пусти, а то... а то будет... плохо... Но чем больше он дёргался, тем сильнее прижимал его к себе Чан, устраивая в своих руках удобнее. И когда, наконец, Хёнджин полностью был перехвачен и не мог двигаться, он замер и тихо заскулил, понимая, что проиграл, а Чан стал мягко целовать его шею. — Мой нежный мальчик... — Чан точно знал, что омегам нужны слова, самые тёплые и искренние, на какие он только мог быть способен. — Мой... Чани... Внутри кисло стиснуло, но он лишь крепче поцеловал ямочку под ухом замершего в его руках юноши. — Мой ясный свет, луноглазый мой, нежный... прекрасный... Ты меня с ума сводишь... Он говорил правду, он был уверен в каждом слове. И обычно у него с этими самыми словами были трудности: он не мог их вовремя подобрать, но сейчас — они были все у него в горле, на языке, в сердце и душе, он был ими переполнен, ощущая всем телом, что держит в руках настоящее сокровище. — Чани, звёздочка моя, прошу, не убегай, не оставляй меня, слышишь? Он целовал выемку у основания шеи, брал в рот розовый лепесток мочки и чуть прикусывал её, с наслаждением ощущая, как отзывчиво начал дрожать в его руках совершенно потерянный омега. — Я без ума от тебя, я не вынесу и дня без тебя, ты... только ты, мой... бета... Хёнджин внезапно высоко и сладко застонал и завозился в его руках. И Чана прошибло от мысли: как он мог забыть?! Подрагивающими от предвкушения пальцами он медленно повёл вниз по руке Хёнджина, а потом по его боку, огладил напряжённую половинку и сунул под неё руку. Попался! Влажно! О, Чан всё бы отдал, чтобы расчувствовать, понять, осознать этот аромат — аромат возбуждённого, разбуженного для телесных желаний омеги! — Не-ет! — жалобно простонал Хёнджин. — Нель... зя-а-а!.. — Можно! — прошептал Чан, старательно унимая в груди яростное торжество. — О, моя прелесть... Кажется, для беты ты слишком... мокрый?.. — И он стал с наслаждением мять в ладони упругую половинку, ощущая как победу, насколько ткань, её скрывающая, была влажной. Хёнджин потёк. Потёк в его руках, хотя он всего-то целовал его! Разве теперь этот дерзкий омега посмеет сказать, что беты не умеют быть нежными? Что не умеют ласкать и ублажать? Что недостойны... что... — За... чем? — всхлипнул Хёнджин и внезапно перестал сопротивляться, застыл напряжённой струной, обличённый, пойманный, пристыженный — и такой доступный, такой желанный! — Глупенький, — прошептал ему в ухо Чан и стал откровенно уже гладить его плечи и бёдра, целовать шею и чуть сгорбленную спину. — Обожаемый мой... омежка мой... Самый прекрасный омежка на свете... Он обнял юношу и, несопротивляющегося, покорённого, развернул к себе лицом. А потом поднял за подбородок опущенную голову и любовно оглядел алое от стыда лицо, чуть не застонав от увиденных мокрых дорожек на щеках и дрожащих губ. — Думаешь, я не знал? — тихо спросил Чан. — Думаешь, я так туп и невнимателен? Хёнджин вскинул на него глаза и тут же их зажмурил, а по его щекам снова побежали лунные дорожки. — Зачем... Зачем ты так... со мной? — всхлипывая и рвано дыша, просил он. — Зачем играешь так... нечестно... — Потому что не играю, — прошептал Чан и легко толкнул его, опрокидывая на спину несопротивляющееся тело. — Потому что хочу быть честным с тобой, мой омега. Хёнджин покорно растянулся под ним, не открывая глаза, и крупные жемчужины слёз продолжали течь из-под длинных, мокрых уже ресниц. Но он лишь стиснул в пальцах ткань Чановой сорочки и снова всхлипнул. — Нет, ты не можешь, не можешь... Это всё я... я... — выговорил он сорванным голосом. — Но если ты так хочешь... Я не буду... противиться... Чан довольно заурчал и, прильнув к покорно вытянутой шее, стал её целовать, а руки его уже развязывали тонкие завязки на сорочке омеги, стягивали её с плеч, попутно оглаживая и вынеживая открывающуюся шелковистую кожу. Он не желал отрываться от влажных губ, которые стал снова целовать, не удержавшись, и не стал снимать сорочку полностью, лишь распахнул её, насколько можно, и со стоном приник к груди тут же выгнувшегося Хёнджина, который прерывисто задышал и жалко заахал, когда Чан жадно втянул в рот его сосок. Отвлекая таким образом омегу, он на ощупь нашёл завязки его штанов и ловко развязал их, а потом потянул штаны вниз, спускаясь губами по напряжённо дрожащему под ним телу. — Бэк... Бэк... — снова завздыхал Хёнджин. — Подожди... Нет, Бэки, прошу, оста... а-а-а... ах!.. Остановись! Плохо... Это плохо, нельзя тебе, нельзя!... Умо... ах!.. Умоляю... Не надо... Ты же меня... возненави... а-а-ахх!.. Но Чан уже снова целовал его грудь, ласкал языком розовые горошины сосков и медленно, преодолевая неохотное, словно сонное сопротивление омеги, разводил его ноги, чтобы улечься между ними. Он не понимал того, что шептал, всхлипывая и вскрикивая от его укусов, Хёнджин, он не осознавал, сопротивляется тот или нет, — просто чувствовал, что возьмёт его сейчас, что сделает его своим, что покажет ему, глупому и нежному омежке, каким на самом деле может быть рядом с ним бета Бан Чан! И Хёнджин оценит, обязательно оценит его! И когда завтра утром Чан всё честно расскажет залюбленному им юноше, тот смирится, поймёт, как был не прав, простит своего жениха и не сможет, опьянённый его страстью и любовью, отказать ему! А значит, то, что Хёнджин словно бы плачет и тут же сладко и жалобно стонет, то, что он толкает его в плечо, а другой рукой притягивает за шею для поцелуя, то, что жмурит мокрые глаза и тут же подставляет плотные, вкусные до одурения губы, — всё это только на руку Чану. Он победит Хёнджина, он укротит его, потому что этот омега должен принадлежать только ему, герцогу Бану, бете и просто невероятно сейчас счастливому человеку! — Мой сладкий!.. Его шёпот теряется в нежных стонах Хёнджина, в которого он уже проник пальцами и ощутил там, внутри, головокружительную жару и упругость. — Ну же, ну, расслабься, впусти меня глубже, мой нежный... Он зацеловывает лицо омеги, не в силах оторваться от этой румяной, горячей и влажной красоты. — Не бойся, не бойся меня, я не сделаю больно... — Хёнджин снова выгибается под ним, и Чан ощупывает набухший бугорок внутри, понимая, что победил, победил окончательно. — А теперь... ну же, прелесть моя... Шире ножки... Давай... О-о-о... Да!.. Он входит в обмороченного его ласками юношу, и тот лишь снова жалобно выстанывает своё "Б-бэ-э-эк!..", но не противится и не дрожит больше, лишь дышит часто и хрипло и стискивает пальцами плечи Чана. А потом, когда Чан наконец-то чувствует, что может двигаться быстрее, что нутро омеги приняло его, Хёнджин обхватывает его за спину и притягивает ближе: "Да... О... О... Да..." — О, мой прекрасный, — урчит Чан, жмурясь, и снова припадает к открытым в восторженном стоне губам Хёнджина. — Ммм... Как же... Хорошо... Звезда моя... Обхвати меня ножками, выше... выше попку... Вот так... Он мелко покусывает шею омеги, чтобы хотя бы немного отвлечь себя от овладевающего им зверского желания перевернуть юношу, стиснуть крепче и вдолбиться по яйца, грубо и жёстко, выплёскивая раздражение, страхи, боль, разочарования — всё, что было между ним и этим невозможным омегой. Но нельзя. Нет. Потому что гораздо больше было другого: доверчивых глаз Хёнджина, его лукавых улыбок и наивно надутых губ, его горящих от интереса взглядов, его румяных от смущения щёк — всего того, что сложилось сейчас воедино в одну картину — того, кого надо сберечь, кого надо ублажить и выцеловать на нём одно, но главное слово — "любимый"! Как клеймо, вместо метки, которую Чан как бета поставить не сможет, вместо сотни попыток убедить или переубедить в чём-то. Он не отпустит, он не отдаст, он... он... Туман в голове внезапно стал отступать, потому что изнутри, нарастая и захватывая, покатила волна наслаждения, дикого, буйного. Он обнял омегу крепче, опустился лицом к его шее и зарычал, вбиваясь яростнее, быстрее, а потом выгнулся, кончая и испытывая невероятной силы удовольствие, такое, какого никогда в жизни у него не было. Оно сотрясало его ещё какое-то время, пока он, хрипло урча, толкался в расслабленное нутро, а потом медленно и неохотно откатило, оставляя во всём теле блаженную полноту удовлетворённости. И только тогда он услышал над ухом такое же, как у него, хриплое дыхание. "Джини... — скользнуло в сознании. — Не кончил, малыш... Сейчас... Сейчас я..." Он осторожно нащупал рукой член омеги и с тихим торжеством ощутил, какой он мокрый и липкий, наполовину ещё твёрдый — насытившийся. Томный, недовольный стон разорвал тишину, руку Чана накрыла горячая рука Хёнджина и столкнула его пальцы с чуть дёрнувшегося под ними естества. Чан ухмыльнулся и поднял голову, находя глазами выделяющееся во тьме светлым пятном лицо омеги. Глаза были плотно закрыты, губы расслаблены, голова безвольно повёрнута набок. Кажется, он дремал... Наверно, не совладал со своей усталостью, как только они кончили. — Теперь ты никуда от меня не денешься, омега, — тихо сказал Чан, встал с постели и, взяв свой большой платок, обтёрся сам. Потом он решил обтереть Хёнджина, но лишь склонился над его пахом — и не смог отказать себе в том, чтобы обнюхать своего омегу. Да, он не чуял полностью его запах, но то, что пахло нежно, терпко, свежо и умопомрачительно приятно, — это он понял. У него мелькнула мысль о том, что если сейчас он вылижет Хёнджина, то ведь его никто не сможет остановить, как вдруг ему на голову опустилась рука омеги. — Бэки, что ты... творишь?.. Чан невольно сжался и почувствовал, как дико покраснел от смущения. Голос Хёнджина был слабым и печальным. — Бэки... Не надо... Это так неправильно... "Чёртов монашек, — с досадой прикусил губу Чан, — ну, да я отучу тебя от этой ненужной никому скромности!" И он, легко и мягко обтерев несопротивляющегося омегу, вытянулся рядом с ним и притянул его к себе. — Спи, — прошептал он. — Спи, мой милый. Утро вечера мудренее. Просто помни: я люблю тебя. Он почувствовал, как дрогнул в его руках Хёнджин, однако ничего не ответил. И только когда сон уже почти полностью захватил Чана, оставляя ясным лишь самый краешек сознания, он услышал то ли тихий плач, то ли жалобный стон: — Люблю... Люблю, но... А утром Чан проснулся полным сил и в полном одиночестве. И ни одной вещи Хёнджина в комнате не было.