Would you be my friend?

      Лене определенно точно начинал нравиться Туссент. Живописный край, знаменитый своими виноградными плантациями на Севере и Юге. Из спелых гроздей создавались лучшие вина мира, а живописная природа располагала к созерцанию и умиротворению. Покрытые деревцами и кустами склоны, устланные красными и золотыми листьями долины, нежнейшие закаты и чистейшие речки, протекающие извилистыми змейками вдоль холмов, — все это покоряло и восхищало, хотя душой травницы уже давно завладели иные пейзажи, которые она никак не могла вытравить из своей памяти. Ей вспоминались просторы Вергена, улочки Вызимы, дикий лес близ Флотзама и даже — кто бы мог подумать — болота, на которые она попала через ту страшную штуку, именуемую порталом. Там была ее жизнь, ее драгоценное прошлое. А здесь, окруженная винами и размеренным ритмом жизни знатных аристократов да их мелодичной музыкой, девушка невольно вспоминала кое-что иное. Она помнила, как хотела отправиться в Италию, сбежать из шумной, неприветливой Москвы, которую тем не менее горячо любила в юности; именно с Италией Лена сравнивала Туссент, и поэтому долгое время травница не принимала чудесный край, — он говорил о былых планах, несбыточных мечтах и надеждах. Кастель Торичелья находилась в долине реки Сансретуры. То и дело на вилле говорили про какую-то корчму «Куролиск», про княгиню Анну-Генриетту, а еще рыцарские турниры. Лена, уже давно став затворницей и полюбив подобный образ жизни, все же хотела бы увидеть нечто подобное вживую, — не какие-то исторические реконструкции, а настоящий поединок, — однако не могла. Она служанка, а не знатная матрона, и ее удел — чистить, убирать и подчиняться, а не грезить о каких-то там прогулках по здешним улочкам да турнирам. Травница понимала, что Кеаллах отпустил бы ее прогуляться, да только Лена не знала местности от слова совсем и боялась одна выходить даже за ворота. Пользуясь тем, что многие работники не жили на вилле, она могла расслабиться поздними вечерами и прогуляться по территории, порой забираясь высоко на крышу и оттуда любуясь ночными просторами. Это стало возможным только благодаря Кеаллаху и его заступничеству, и в душе знахарки появлялось все больше благодарности к этому суровому на вид военному. Ангус, который старательно вдалбливал в голову Лены азы языка Империи, нередко внедрял в темы для чтения что-нибудь про родной край. Девушка, ненавидящая нильфгаардский до глубины души, заставляла себя вникать в материал, будто в вуз поступать собиралась, ибо понимала — ей это может пригодиться. Так, она узнала, что жители Туссента чтили традиции, слыли умелыми виноделами, а также в свое время прикрыли старые шахты, вразумев, что производить вино куда менее пыльное и опасное дело, теперь используя штольни и многочисленные ходы как погреба. Считая эту информацию для себя бесполезной, девушка куда более интересовалась географией края, а также аккуратно задавала вопросы на тему того, какие профессии наиболее востребованны в здешних местах. — Скажи это на моем языке, тогда отвечу. — Не могу я сказать это на Вашем! — Точно маленький ребенок, плаксиво протянула Лена. — Не любит меня нильфгаарский. — А ты даришь взаимность в ответ. — Ангус сурово взглянул на девушку и тыкнул пальцем в книгу. — Читай давай! Господин вар Гессо хочет от меня результатов, а ты… — Абсолютная бездарность, знаю. — Нет. Ты упрямая. Вбила себе в голову, что не сможешь и потому плохо пытаешься. Лене вспомнилась ее учительница по химии. Та говорила точно также, будто на свете не бывает врожденных склонностей к чему бы то ни было, а также врожденного непонимания предмета, ибо мозги иначе заточены. Устало вздохнув, травница уткнулась в книгу. — Ну, как успехи? — Ужасно. Она самая нерадивая ученица из всех, кого Вы приглашали на виллу. Занимательная в чем-то, конечно, но в целом процесс движется дурно. — И в чем же ее занимательность? — Как сказать, — Ангус аккуратно протер вспотевшую шею платочком и педантично свернул его в идеальный квадрат, — ей явно интересна история края, наши традиции, культура. Питает интерес к географии и даже рынку труда. Но скрывает это. Делает вид, что Туссент ей не по нраву и она просто так любопытствует из-за скуки. — Вот как? — Взгляд Кеаллаха оживился, и мужчина поднялся с кресла. — А рынок труда волнует ее по какой причине? — Не имею представления, господин. Спрашивала, в почете ли здесь травники. Видимо, планирует сбежать от Вас и торговать своими настоями на базаре. Вар Гессо криво усмехнулся. Выглянув в окно, он увидел взмокшую Лену, купающую собак из псарни в небольшой бадье, — на лице у девушки блуждала легкая улыбка, и время от времени она гладила животных по голове или загривку, тем самым успокаивая и уговаривая не вылезать из импровизированной ванны до окончания водных процедур. Кеаллах сам не заметил, как улыбнулся увиденному. Милая девочка. Для него так еще совсем ребенок. Ребенок, который мог бы быть у него, если бы когда-то давно все произошло иначе. Однако разве подмечают у той, на кого смотришь исключительно как на дитя, тонкую талию и стройные ноги? Разве хочется порой не просто погладить этого ребенка по волосам, но и прижать к себе, вдохнув аромат жимолости, исходящий от забранных в пучок волос, пройдясь ладонями по стройному тельцу? Хотелось позволить выплакать на своей груди все тревоги и заботы, решить все проблемы этой маленькой девочки, что было вполне по-отцовски. А вот все остальное… Кеаллаху стало мерзко от самого себя, и он быстро отвернулся от окна. — Она держится молодцом, как считаешь? — Не знаю, господин. Как все, так и она. — То есть девочка занимательная, но ничем не примечательная? — А что в ней такого? Обыкновенная девица из нордлингов. — Ангус тихонько прокашлялся и аккуратно спросил. — Господин не согласен со мной? — Не знаю. — Задумчиво протянул Кеаллах. — Может быть, ты и прав. А может и нет. Время покажет.

***

      Он сидит на старой, почти сломанной кровати в Каэр Морхене, которая даже спустя года казалась ему мягче любой, самой дорогой перины, и почти растерянно смотрит на лежащую рядом женщину. Черные волосы рассыпались по подушке, васильковые глаза плотно закрыты, хотя ведьмак и знал — чародейка не спит. Что теперь ему делать? Что сказать и как поступить? Как вытравить ужасное чувство гадливости из души, которое теперь съедает изнутри и не отпустит — Геральт знал это, а потому злился на себя еще больше. — Я слышу, как ты думаешь. Мужчина в ответ лишь хмыкнул, тяжело выдохнув. Йеннефер перевернулась на другой бок, наконец открыв глаза. — Ты всегда слишком громко размышлял, ведьмак, но сейчас я бы предпочла, чтобы ты как-то прекратил самобичевание и успокоился. Мне неприятно слышать то, что я слышу. — Я сам не рад, что ты в моей голове. Прости, Йен. — Не стоит извиняться, когда не чувствуешь обязанным приносить эти самые извинения. Геральт поднялся с кровати, медленно натянул штаны и рубашку. На женщину, оставшуюся в кровати, старался не смотреть. Просто методично одевался, будто ничего не произошло. Совершенно ничего. — Тебе стало приносить удовольствие унижать меня? Считаешь, заимел какие-то на то права? — Я не унижаю тебя и даже не думал об этом. — Вот как? Думаешь, я не слышала, как ты хотел назвать меня ее именем, ведьмак? А теперь уходишь, как от девки на сеновале, и считаешь я снова приму тебя после такого? — Йен, не начинай, пожалуйста. — Не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я говорю с тобой. Тем более о таком. В голосе чародейки прозвучали стальные нотки. А когда ее глаза столкнулись с чужими, усталыми и отрешенными, то не на шутку разозлилась. — Она мертва, Геральт! А если и попала в плен, то как ты собираешься искать ее? Пустишься искать в каждом доме? Облазишь все бордели и постоялые дворы? Геральт почувствовал, как в нем начинает закипать злоба. Сжал кулаки, глубоко вздохнул, дабы не сорваться, и промолчал. Сейчас он мог сказать то, о чем потом будет жалеть, а потому спешил выйти из спальни. На душе становилось еще мразотнее, чем было. А Йеннефер все видела. Читала не только в чужой голове, но и по глазам. Понимала, что чем сильнее ранит его сейчас, тем дальше оттолкнет от себя. Хотя, какой прок удерживать того, кто уже сделал свой выбор? Зачем ей греть постель тому, кто теперь стремится сбежать из этой самой постели как можно скорее, да еще и корит себя, будто изменил любимой жене? Интересно, когда он изменял ей с той же Трисс или другими женщинами, он чувствовал тоже самое? С какой поры появился этот тошнотный целибат по девице, которую знал куда меньше, чем ее, свою Йен? — Эта ночь была ошибкой. Ты понимаешь это? Геральт опустил взгляд, отвернулся. Он сам виноват. Поддался, пришел в ее спальню, а теперь убегал, оставляя в полном одиночестве. Но иначе ведьмак не мог. Теперь уже не мог. — Да. И за эту ошибку расплачиваться мне, Йен. Мне смотреть ей в глаза, не тебе. — Ты так уверен, что найдешь ее? Мужчина промолчал. Йеннефер сжала кулаки так, что ногти больно вонзились в ладони; если бы взглядом можно было убивать, ведьмак уже лежал бы мертвым возле злосчастной кровати со своими треклятыми мечами в руках. — А если она тебя не простит? Учти, обратно я тебя не приму. — Если не простит, тогда не знаю, что делать. Но тебя я тревожить не стал бы. Прости, Йен. Я виноват. Перед тобой тоже виноват. — Мне не нужна твоя жалость, ведьмак. Уйди с глаз моих, пока я… Просто уйди. И Геральт ушел, впервые за все время ни разу не обернувшись.

***

— Завтра в честь турнира у слуг выходной. Сходи куда-нибудь, развейся. Ты заслужила это. Лена растерянно смотрела на Кеаллаха, даже не представляя, что ответить. Растерялась еще больше от того, что поняла сказанное, хотя с ней говорили не на всеобщем. Это заставляло гордиться собой и своими успехами, а еще — благодарить усердия Ангуса, который уже был готов вбивать знания книгой прямо Лене в голову. — Я не знать. Идти надо. Места чужой. Вар Гессо не сдержал улыбки, прикрыв лицо рукой. Это было ужасно, действительно ужасно, но прорыв явно намечался. Нельзя было на данном этапе огорчить девушку насмешливой гримасой, а потому маска серьезности и полного спокойствия вновь пала на мужественное лицо военного. — Я могу велеть Кларе сопроводить тебя… — Нет! Клара нет! — Что же, ладно. Тогда ты можешь сопроводить меня в качестве служанки на турнир. Выражение лица Лены умиляло. Едва ли не захлопав ртом, как выброшенная на берег рыба, травница вообще не понимала, что сказать в ответ и была удивлена до глубины души. Кеаллах вновь поймал себя на мысли, что засматривается на нее дольше положенного и совершенно не таким взглядом, каким стоило бы. Отеческого в нем становилось все меньше. Только вот какой в этом толк? В его случае, дочерняя привязанность есть самое лучшее, на что нильфгаардец мог рассчитывать. Лена будто почуяла, о чем думал мужчина и слегка зарделась. Попыталась прогнать смущение, сосредоточившись на языковой практике. — Что делать? Вы драться? — Нет, я участвовать не буду. — Вновь вернув себе самообладание, проговорил Кеаллах. — Твоя помощь будет исключительно номинальной. Обычно для такого берут в слуги какого-нибудь парнишку, однако я готов сделать исключение. — Я… Что? Парень это я? Слуга… — Лена не выдержала, сдалась и быстро затараторила на всеобщем. — Но чем я буду там полезна? Только обуза для Вас, да и люди косо посмотрят. Скажут, выгуливаете какую-то прислугу. — Мне нет дела до того, что скажут люди. Это будет хорошим уроком адаптации, к тому же, твоя компания мне по нраву. Лена, не выдержав, опустила взгляд. Неужели сны не врали? Но, с другой стороны, симпатия может быть дружеской да и вообще какой угодно! Она не самая красивая женщина в мире, чтобы на нее западали, едва завидев силуэт вдали. Чаще мужчины говорили ей, что она просто хорошенькая, — вот и Кеаллах наверняка видел в ней чисто милую девушку и добротную работницу. Не стоило накачивать себя раньше времени. — Хорошо. Я идти. — Только не в этом. Ты уж прости, но твои наряды подходят мыть собак да полоть сорняки. — Я плохо смотреть? — Смотреть? — Вар Гессо насмешливо вскинул бровь, слегка улыбнувшись. — Ты выглядишь так, как надо. Однако для турнира твоя одежда слишком простовата. Ступай к себе. Я велю Кларе принести тебе достойный наряд. Когда Лена вышла, мужчина едва ли не ударил себя кулаком с размаха, уже сожалея о спонтанном поступке. С одной стороны, это был хороший шанс узнать девушку лучше. Кеаллах хотел этого; чем дольше наблюдал за ней, тем больше интересовался ее персоной, и последние несколько месяцев отнюдь не по-отечески. Но с другой… Что он творит? Зачем? Сколько она уже здесь? Около полугода, может чуть больше. А сколько он не ощущал на себе женской ласки и тепла? Годы. Долгие, долгие годы. Он вбивал себе в голову, что ему ничего не надо, что одиночество — его приятный удел, однако Лена… И дело было не в пресловутой физической близости, а просто неком уюте, нежности, которую дарит домашнее гнездышко. Какое дарила ему его жена, к которой он возвращался из похода или дальней поездки. Разумеется, люди имели свои стереотипы касательно таких, как Кеаллах. Стойкий, опытный военный, бесстрашный и жестокий на поле боя. Разве может такой желать какого-то там уюта, тепла и комфорта? Только вот самому мужчине на подобные взаимозаключения было откровенно плевать. И отчего-то казалось, что именно Лена способна подарить ему то, по чему он так скучал. — Я верно теряю рассудок. — Тихо прошептал вар Гессо, поднимаясь с кресла. Вызвал Клару и с нетерпением ждал, пока та придет в его кабинет. — У меня к тебе важное дело. Подбери для Лены достойный наряд. Красивый, но сдержанный. — Платье, господин? — Да. — Позвольте узнать… — Все потом. Сделай так, чтобы наряд соответствовал случаю, но и понравился самой Лене. И украшения тоже подбери. Клара, с трудом кивнув, послушно вышла из кабинета. И злость захлестнула ее с головой.