Волкодав

Уже в Ясиори у Головы Змея, уходя немного вперёд и скрещивая за спиной руки, Ангел говорит, что не привык к солнцу и оно его слепит. Небо в этой местности практически никогда не бывает полностью ясным, так что Аки понятия не имеет, откуда Ангел вообще вспомнил солнце. Оборачивает найденным в храме брезентом сумку, чтобы не намокла под дождём.   Огромный змеиный череп с пробившейся насквозь зеленью пахнет пыльной тоской и чужой скорбью. Аки не может заставить себя не скашивать взгляд на движение чужих плеч при ходьбе, на то, как подпрыгивают подмятые Ангелом мелкие голубые цветы.   Этот демон всегда оставляет за собой след присутствия, желает того или нет. Он убеждается в этом ещё когда просыпается в храме.   Недостаток сна сказался на организме, и Аки проспал, как убитый, весь остаток ночи и большую часть дня. В первые секунды пробуждения глаза горели от сухого трения век. Когда сознание наконец пришло в себя, он понял, что в храме один.   Ангел нашелся на улице. Облака на небе расступились только слегка, пропуская между собой редкие алые лучи. У ног Ангела была тёмная трава, которая едва заметно начинала белеть в сердцевине. Аки остановился на пороге, не решаясь сделать шаг: землю вокруг храма как будто оросило пеплом.   Ангел примял ногой цветок-сахарок, это движение отразилось воспоминанием о круглом отпечатке окурка на белом крыле.   – Нам пора?   Тихое стрекотание сверчков, приглушённое, сакральное свечение и целое поле серебристых осколков, а единственное яркое – медные волосы и лёгкость, с которой они завиваются на ветру.   Ангел так и не дождался ответа. Аки молча прошёл мимо.  

* * *

  Въевшуюся в чашу зелень не получается вывести полностью. Если протереть ещё немного, треснет покрытие, но Аки старается быть осторожным.   – Ты перестарался с мятой в этот раз.   Рыжая макушка перекрывает весь вид, и теперь он даже не видит, что трёт. Белые рукава обдают ладони призрачным касанием.   – И правда. Жалко.   Рука соскальзывает, слышится глухой треск и хрупкие осколки сыплются на мелкие угольки и мокрую землю, но этого Аки тоже не видит. Только чувствует, как Ангел замирает с еле слышным выдохом и начинает копошиться в земле.   – Что ты делаешь?   – Собираю осколки, чтобы ты склеил их потом чем-нибудь и получилось красивое кинцуги. Разумеется, если собираешься помочь, я не откажусь.   Иногда он всё-таки порывается спросить, но вовремя прикусывает язык. Откуда ты этого понабрался?   Ангелу скучно, и он плетёт игрушки из травы, чтобы потом их где-нибудь оставить, случайно набредает на гнёзда птиц в кустах и предупреждает, чтобы не разворошить. Он не целитель, но добавляет в лекарство цветы, чтобы сделать послаще. Ангел принимает тэмари двумя руками и ухаживает за игрушкой, по новой заматывая распутавшиеся нити, никогда не вступает первым в контакт с редкими людьми, которых они встречают, каждый раз замирая с извечной маской равнодушия на лице и пытаясь слиться с окружающей средой. Аки ни разу не видел, как он злится, но если так подумать, то он и не видел никогда, как именно Ангел убивает.   Он чересчур простой для демона, и одновременно – чересчур сложный. Иногда кажется маленькой и до звона в ушах пустой мраморной куклой, а иногда – чем-то слишком огромным для такого хлипкого тела. А Аки об этом не просит, но всё равно раз за разом позволяет разложить своё нутро на чужие колени, косточка к косточке. Как игрушечные.   Ангел освобождает место, чтобы Аки подобрал осколки чаши. Глаза не могут ничего уловить в земле, всё сливается в однообразную массу, проходиться по ней руками нужно осторожно, чтобы не пораниться.   Руки движутся сами по себе, и эта монотонность заставляет голову опустеть. Аки вспоминает, как он направлялся по извилистой тропе к Инадзуме, а тёмно-зеленая трава, ещё сильнее оттеняясь облачным небом, начинала плавно сменяться песками побережья. Как всматривался в бесконечный горизонт над водной гладью. Впереди был ещё долгий путь. На ветру одиноко колыхалось соцветие кровоцвета. Эти редкие мазки красного на холодном грязно-желтом песке тоже по странному успокаивали. Наверно, это было замечательно.    

* * *

  Это – боль, которую не получается ни игнорировать, ни унять, когда ему ещё не объяснили, что он имеет право её чувствовать.   Аки держит катану перед собой, вытирая тряпкой простую чёрную рукоять. Она лёгкая, почти как перо, в ладонь уже много лет ложится, как влитая. И всё равно кажется, что никогда не освоится полностью, не сможет сечь, как продолжение собственной руки.   Он помнит, как тяжело было научиться хотя бы просто держать оружие правильно. С тех пор прошло много времени, он трогал эту рукоять каждый день, но, наверное, так до сих пор и не осознавал, что катана нужна не для того, чтобы её держать, а для того, чтобы ею рубить. Даже когда впервые попробовал по-настоящему – тогда, в Ясиори, целую жизнь назад. Даже если у него и получилось.   А что бы он делал, если бы ничего не разрушилось, если бы Тайё никогда не приносили в жертву, если бы всё это оказалось обыкновенным страшным сном? Такие мысли – самые опасные, в них уже давно нет смысла, они не смогут спасти, а только закопают ещё глубже. И всё-таки иногда вырываются, даже если не у кого теперь спросить.   Его учитель бы сказал своим холодным скрипучим тоном, что больнее всего хоронить живых людей, но Аки больше не может полагаться на его слова.   Солнце упрямо пытается просвечивать сквозь тучи, которые не хотят рассасываться, даже когда оно в зените, а Ангел резко подбрасывает в его сторону тэмари, отрывая голову от мыслей, а руки – от катаны. Она грузно падает на землю. Тэмари попадает куда-то в бок и Аки сдавленно шипит.   – Ты что творишь?   Ангел отмахивается от дыма и делает скромненькое лицо.   – Делаю то, ради чего тот ребёнок подарил мне игрушку. Прячь.   Аки смахивает со лба волосы, раздражённо выдыхает дым и тушит окурок.   – И зачем мне это делать.   У Ангела получается выдохнуть не менее раздражённо. Честно, Аки впечатлён: он искренне думал, что так может только он.   – Ты что, не знаешь, как играют с тэмари?   – Я знаю, как играют с тэмари, Ангел. Но зачем?   – Не знаю, затем, зачем эту игру придумали. – Он смотрит на Аки с безапелляционным ожиданием, и остаётся только сдаться под его внезапным напором, выкроив себе минуту, чтобы отложить оружие к сумке.   Редко когда можно увидеть Ангела настолько вовлечённым во что-то. Ещё реже можно поймать его взгляд и не напороться на отголоски незнакомого ему знания и точёной надломленности, о которой Аки не решается расспросить.   Он прячет тэмари под куст с ягодами, даже не стараясь, и десять минут к ряду смотрит на безуспешные попытки Ангела его найти.   – Ты идиот, Аки. Ты спрятал его очевидно близко, а я искал по всей округе.   – То есть ты не догадался посмотреть его в месте, настолько очевидном, а идиот я?   Ангел обходится филигранным игнорированием и раздасованно бросает:   – Моя очередь. Отойди к тому дереву и не смей подглядывать.   Все невысказанные вопросы остались томиться в том храме, а сейчас у Аки есть только один, и одно только его возникновение уже ощущается неправильно и слишком усложняюще, но это странно, потому что он – самый важный. Его нужно было задать ещё тогда.   И всё-таки, почему Ангел запретил к себе притрагиваться и ничего не пояснил?   Он идёт и честно отсчитывает в уме ровно столько, сколько сказали, а потом находит тэмари меньше, чем за три минуты. Забавно наблюдать за тем, как Ангел молчаливо бесится. Аки отворачивается, чтобы спрятать подобие наглой улыбки от чужих глаз.   – Ещё раз.   – Разве сейчас не моя очередь?   Одной рукой Ангел стирает что-то со лба, а другую, даже не глядя на него, вытягивает в ленивый отмахивающийся жест. Брови медленно поднимаются сами: его что, сейчас попытались отогнать, как собаку?   – Я попытаюсь лучше, этот раз не считается, Аки, пошёл кабанчиком к дереву.   Аки не знает, почему вообще его слушается, но мячик в этот раз и правда не находится: он обрыскал каждый валун, даже заглянул за обрыв, но ничего не нашёл. Постепенно начинает холодать, руки покрываются мурашками от пробирающего ветра с моря. Аки обводит взглядом лес, в который они забрели, и почти говорит, что сдаётся, когда оборачивается к Ангелу. Тот молча смотрит на его потуги в стороне, скромно сложив руки и замерев в позе благородной жрицы. В этом лесу, в окружении зелёного и сизого, с выцветшими рыжими волосами и равнодушным взглядом, он выглядит как настоящий призрак.   В том, что Ангел обладает той самой особенной, тревожной красотой, нет ничего странного – необходимая черта для чудовищной силы, которая гудит там, под этой мраморной кожей. Он, наверное, привык быть маяком, на свет которого слетаются все корабли в гавани, просто потому что иначе к нему бы никогда никто не подошёл. Правда Аки тогда пришёл к нему не поэтому, но только отчасти. Нобуси же говорили: если попадёшь к нему, не уйдёшь, даже если захочешь. Почему о некоторых демонах сказки получаются злее, чем о других?   Как о хорошо спрятанных ловушках ёкаев из леса Тиндзю или хищных цветах.   И как он всё-таки убивает? Какими цветами горит в этот момент?   Алая сакура, только вместо того, чтобы пропустить сквозь тело слабый разряд электро, он вылакает всю кровь даже так, на расстоянии, если так не хочет дотрагиваться.   Если только..?   Ангел заговаривает, только когда Аки подходит к нему почти вплотную.   – Ты чего?   Он не отвечает, только тянет руку к чужой и замечает, как тело напротив едва заметно напрягается. Аки ухватывается за локоть, поднимает его руку выше, и она остаётся висеть прямо между ними. Тонкий рукав сползает, обнажая белую кожу. Аки наклоняется, чтобы подобрать покатившийся мяч.   – Так нечестно. Ты просто спрятал его в рукаве.   Тот только смотрит на него невпечатлённо и закатывает глаза. Впервые на его памяти движения Ангела кажутся немного нервными.   Отведи взгляд сейчас.   – Ага. Ладно, ты нашёл его. Я устал, давай закругляться.   Было бы проще, если бы он знал, что конкретно ищет. Изнанка снова дышит в затылок – кажется, ещё чуть-чуть и уже станет осязаемой.   – Да, – немного скованно на выдохе, – пора идти.   – Аки.   Он ещё не слышал, чтобы Ангел произносил его имя так – тоном, с которым ребёнка уговаривают ложиться спать. Или учитель объясняет, почему рубя тренировочные манекены катаной, очень важно уметь найти баланс, чтобы не испортить оружие. Или как когда человека, уже наступившего на самый крайний камень высокого утёса, мягко просят поговорить.   Ангел просит тихо:   – Аки, не надо.   Не получается уловить, что конкретно он имеет в виду. Серебристая дымка чего-то важного ускользает из-под пальцев и на этот раз он не уверен, что вообще нужно её искать, но всё равно дотянуться до неё впервые хочется сильнее, чем отпрянуть.   Он отворачивается и уходит обратно к дереву, где осталась лежать катана. Перекатывает в голове момент, когда ткань послушно опускается, скрывая под собой белое и мягкое. След тэмари, блестящего от росы, до сих пор холодит руку. Аки бесконечно устал от этих туманов.  

* * *

  Маленькие каменные тотемы лисиц можно встретить не только на Наруками. Они разбросаны по всей Инадзуме, просто где-то их настолько много, что их застывшие мордашки бросаются в глаза, а где-то они надёжно спрятаны под кустами и за старыми пагодами.   Аки набредает случайно на одну такую, когда останавливается у покосившейся тории. Покрытые зелёным полотном мха каменные глаза лисы навевают воспоминания о сказках, которые читают всем детям Инадзумы перед сном. В этих сказках говорится, что если в деревне ночью становится настолько тихо, что даже цикады перестают петь, значит по улице идёт кицунэ. Если не послушаешься старших и выбежишь посмотреть, то от испуга станешь заикой.   Ангел аккуратно присаживается перед лисицей, баюкает её каменный лик в своих ладонях и мягко продолжает:   – Но если дать кицунэ спокойно пройти там, где ей хочется, она уйдёт и заберёт с собой все твои кошмары.   Аки коротко моргает и устало оседает на землю. Каждый раз, когда он видит эти маленькие трогательные фигурки, на душе становится по-особенному тепло. Сказки про кицунэ всегда были его любимыми, и Тайё они нравились тоже.   – Я что, опять говорил вслух?   – Ага. Но это неважно. Я и сам хотел рассказать эту историю.   – А ты откуда вообще её знаешь?   – Оттуда же, откуда ты. Мне её рассказали. А потом я сам рассказывал её другим, – отвечает Ангел, почти бережно поглаживая мох на щеках лисицы. Взгляд, в котором он топит это изваяние кажется совершенно по новому тёплым. Наваждение спадает, когда он нелепо ойкает и скашивает глаза на траву под ногами. Аки отчётливо улавливает чужое настроение: так начинают звучать, когда случайно роняют вслух что-то лишнее.   Ангел кивком указывает вперёд. Лесная чаща перед ними сгущается в сумеречной дымке, между деревьев витают невесомые бледно-голубые светлячки, раскрашивая туман в молочную крапинку.   – Смотри, – говорит он полушёпотом, а его голос кажется непривычно живым, – там лисьи огни.   Было бы честно сказать, что лисьи огни и правда очень красивы, только если Аки и считал себя когда-то честным человеком, то должно быть, это было нужно для того, чтобы накопить немного лжи в личное пользование – на посошок. Поэтому он отмалчивается.   Минуты тонут в безмолвии и еле слышном стрекотании цикад. Голос, который разрывает это молчание, принадлежит Ангелу. Аки думает, что у него опять появилось настроение поболтать, но на этот раз переливанием из пустого в порожнее дело не ограничивается.   – Жалко, что твоя деревня была в Каннадзуке, а не где-нибудь в Наруками. Жителям этого острова всегда проще понимать, в кого верить и в каком направлении молиться. Весь Наруками у горы Ёго как на ладони. У Наруками есть Гудзи Яэ, и она всегда за ними приглядывает. Конечно, кроме неё на горе есть кое-кто ещё.   Аки не нужно переспрашивать, что это за «кое-кто». Он всего раз в жизни побывал у Священной Сакуры, но мерцающую россыпь зелени под ногами запомнил на долгие годы вперёд. Только тогда он ещё не видел в ней ничего страшного: у него дома ведь росла точно такая же.   И точно такая же тянется к ногам прямо сейчас.   Её зовут Макима, скажет Ангел намного позже, когда под ногтями будет хрустеть плод облачной травы. Её зовут Макима, но ты её вряд ли увидишь.   Аки от его слов ужаснётся: неужели даже в великом храме Наруками есть кто-то, кто не помнит имени своего Архонта?   Ответом послужит топкий, точёный взгляд: не всем и не всегда нужны контракты. Ты и сам это прекрасно знаешь.   А сейчас он не знает ничего, но не по себе становится не от этого. Ангел снова безмятежно уронил то, о чём Аки совершенно точно не рассказывал, даже если сейчас уже поздно удивляться или злиться. Демоны, наверное, и в самом деле иногда видят намного дальше, чем люди. И всё равно хочется привычно осадить, чтобы поумерить чужой пыл.   В первый раз он приоткрыл себя для Химено, и тогда это было нужно, чтобы напасть на след и просто увидеть в конце петли осколок бритвы-надежды. Это было тяжело, но не настолько, чтобы перестать взвешивать каждое слово. Химено хотя бы была человеком.   Аки рассказал Ангелу всё, что смог осилить, и каждое его откровение сопровождалось мерным молчанием. Он не знал, зачем всё это нужно, но хотелось остудить: если скучно, найди другую игрушку, если пытаешься исцелить, вспомни, что ты не целитель. Слова кончились, а дорога впереди ещё долгая. Проще не стало. Легче не стало.    Аки открывает рот, чтобы сказать одно, но неожиданно для себя спрашивает совершенно другое:   – У Наруками есть Гудзи Яэ и «кто-то ещё», а у тебя тогда что?   Ангел долго молчит, его запоздалый ответ впервые на памяти Аки звучит взаправду потерянно:   – Бякуякоку и Дайнити Микоси. Моё зеркало, – щебечет он себе под нос, низко опустив голову, – мне этого давно достаточно.  

* * *

  Всю дорогу они проводят в молчании. Спустя какое-то время это молчание начинает успокаивать больше, чем нервировать.   А когда наступают сумерки, на них натыкается бредящий самурай-ронин в кроваво-красных доспехах. Чёрная непроглядная аура вьётся вокруг его тела, как дым от проклятого кострища.  Аки даже не успевает его заметить – становится ясно, что они не одни, когда языки бордового пламени уже готовы отсечь ему голову. Он не дотягивается до рукояти вовремя, но его тело, его чёртов глаз бога успевает создать щит, поэтому вместо того, чтобы превратиться в размазанную, закипающую на горячем лезвии жижу, он отлетает к дереву от ударной волны. Раздаётся глухой стук гарды о крону, и по нему Аки понимает, насколько опасно далеко от его руки находится оружие.   Мощная, увесистая броня блестит прямо перед лицом. Он сглатывает неровную дрожь, отправляя её обратно туда, откуда подступилась, но сердце бьётся так неистово, как не билось с того самого дня, и всё это вместе с обжигающим щеки паром делает его мысли вялыми.   Наоки совершила ошибку, когда впервые решила отвести его к старому учителю. Он пытается докричаться хотя бы до себя самого, прямо как в ту ночь, окунаясь в неё заново с головой, раз остальной мир внезапно оказался неспособным его слышать: подбери чёртову катану.   Красные лепестки кружат над головой. Аки не сразу понимает, что это горят опалённые листья с веток деревьев – он начинает подозревать, только когда они не долетают, а бьются об широкое белое крыло и распадаются на мириады крошечных искр под ноги.   Однажды ему снилось что-то похожее. Чистый ужас и бледные пока очертания чудовища, крадущегося к нему со спины. Его шаги заглушались в ворохе красных лепестков, похожих на те, которые он видел в городе. Но почему они были красными?   А когда он проснулся, его новый демон разлепил нервно сжатые, неестественно розовые на фоне молочного полотна лица губы, но Аки опередил любые его слова:   – Что?   – Ничего, – с запоздалой мягкостью ответил тогда Ангел, – пока ничего.   Глазам больно от того, насколько ярким всё вокруг становится за одно мгновение, и они не способны сразу заметить, как чьи-то руки судорожными рывками стягивают с самурая ремни ватагами. Ремни соскальзывают на землю, а руки тянутся дальше. Аки вцепляется взглядом в пальцы, упрямо пытающиеся найти путь через нагромождение доспехов и одежд под ними к живой коже, и наконец понимает.   Всплеск крио-элемента охлаждает воздух; под пальцами крошатся листья, за секунду промерзшие насквозь, и самурай отшатывается, а через несколько секунд щеки снова опаляет жаром.   Красная маска мэнгу замирает перед самым его носом, тело над ним скрипуче садится на колени. Запыхавшееся лицо Ангела и его белую ладонь, сжавшуюся у самурая на шее, Аки видит только когда тёмные пропасти перед глазами перестают отвлекать на себя всё внимание.   Ангел задушенно дышит, когда второй рукой срывает защиту с шеи окончательно и откидывает её в сторону, а потом медленно и устало оседает на спрятанную под металлом спину, не отпуская рук.   Мэнгу падает на землю перед Аки с тяжёлым стуком, а глаза самурая смотрят бездумно – кажется, что в пустоту тёмную и ледяную, намного дальше, чем в душу. А потом Ангел, слабо придерживая самурая за подбородок, поворачивает его голову к себе. Его крылья, проявившись, смущённо подрагивают за спиной.   Аки узнаёт это тепло в его взгляде. Может, это потому что в глазах отражаются красные всполохи угольков на земле. Но есть всё равно что-то в его сбившемся от напряжения дыхании, в положении рук или в сосредоточенном выражении лица – и это что-то выглядит совсем немного как жадность.   Картина, которая предстаёт перед глазами, внезапно кажется очень маленькой и такой уязвимой, настолько безропотно и доверчиво открытой, что ему чудится: он знал её всю жизнь.   Неизвестно точно, сколько проходит времени, но когда тело соскальзывает вбок и бесшумно падает, Ангел опускает руки, выпрямляется и, не моргая, переводит на него полуприкрытый взгляд, а Аки вопреки бурлящему в желудке страху чувствует себя прикованным.   В эту секунду хочется сказать: ты правильно сделал, что ушёл от людей. Земля, наверное, не выдерживала тебя носить.   Но получается только гулко сглотнуть, потому что Аки смотрит на демона и впервые сам себе не верит.   В самой привычной и желанной картине мира всё стыкуется между собой и послушно собирается в мозаику: есть люди, мирно проживающие свои годы и есть демоны, которые эту идиллию нарушают. В такой реальности зло всегда однобоко и заточено под единственное определение. Только вот в этой мозаике не будет места для кайраги, косивших деревни за деревнями, толстосумов, привыкших затыкать рты деньгами и людей, которые приносят в жертву других людей.   Он вспоминает Ватацуми, Дайнити Микоси и ещё бездна знает сколько мест, которые никогда не увидит. С этой стороны монеты они больше не выглядят как существа, которые можно искоренить, а скорее как что-то, что всегда было, есть и будет. Как буря, накрытая стеклянным колпаком или старая листва под клёном, которая гниёт просто потому что что-то должно напитать землю.   Не смерть от руки нечеловечного наёмника, который кормится страданиями, а обычный несчастный случай. Настоящее стихийное бедствие.   Он не сдвигается с места, когда Ангел медленно оседает на колени перед ним и говорит так тихо, словно пытаясь объяснить самое важное, убрав натирающую кожу шелуху тайны. Медленно, как может вдумчиво вливает все причины в одно предложение. Его шёпот обрывается на полуслове и теряется где-то в судорожных завываниях ветра.   – Они все ходят одни в полной темноте и ненавидят такие ночи, – шепчет Ангел, а потом подносит пальцы к губам и слова путаются в них тоже, – но когда я их трогаю, их голоса звучат, как самое сладкое признание в любви.   Вернуться на землю помогает чувство едкого жжения на бедре. Самый ужасный подарок ледяной богини или того беса – он всё ещё не разобрался – раскаляется голубым.   На лицо Ангела сползла рыжая прядь, и она медленно качается из стороны в сторону, как маятник.   – Я знаю, что ты во мне до сих пор сомневаешься, и не в моих силах тебя переубедить, но знаешь, что у меня есть?   Его зубы случайно клацают друг об друга, разбивая короткий звук на маленькие пороховые шарики; каждый из них вгоняется прямо в кость, каждое движение уголков чужого рта отзывается роем стальных бабочек.   Одно неровно выдохнутое «что?» – и этого достаточно, чтобы снова увидеть пропасть.   Ангел – высеченное на камне, излитое в гипсе, самое абсурдное на свете изображение – пыльное равнодушие в движениях и полупьяная лихорадка в улыбке.   – Мы с ним оба бессмертные, но время – это только моё оружие. Я приду, даже если он уйдёт из твоего дома навсегда, даже если переберётся за океан. Ты заключил со мной контракт и этим привязал его ко мне, поэтому не волнуйся ни о чём. С тех самых пор, как я покинул Дайнити Микоси, я живу у него на пороге.   Аки не верится, что ему удалось протянуть эту белую нить гибели так далеко – от острова к острову. Привязать и себя, и то чудовище, которое причинило Тайё столько боли к существу, смертоносность которого не мог осознать. Так, если один упал с обрыва, думает Аки с опустошающим покоем, остальные полетят вместе с ним.   Их обоих будет волочить вслед за Тайё.   Аки чувствует, как болят лицевые мышцы, впервые за очень долгое время позволив себе тень слабой улыбки.   Всё-таки, обращается он мысленно к Ангелу, ты видишь не всё. Я в тебе не сомневаюсь, и я не помню точно, когда перестал.   И напомни, какой идиот дал тебе такое имя?   А к утру над далёким водным полотном уже проявляются нечёткие линии Каннадзуки.