Первая встречная

Никита ошарашенно захлопал глазами, переводя удивлённый взгляд то на своих друзей, то на именовавшуюся Лизой незнакомку, что теперь находилась без сознания, удерживаемая от падения только Никитиными руками. — И что теперь? Не дай бог, в похищении обвинят… — Знать бы нам, кого похитили, — сйорничал Александр, — Есть у тебя тут что-нибудь парфюмерное? Соль какая-то… — Откуда? Это в отцовской карете теперь, наверное, такого добра полно. В моей дамы не ездят, сам знаешь. — У тебя, однако, контингент! — Белов торжественно поднял палец вверх, пытаясь придать как можно больше значимости регулярному нахождению их с Алёшей у Никиты в апартаментах — и движимых, и недвижимых. — Да уймись ты. Не тебе уж судить о батюшки контингенте, — самого же Никиту подобные шутки часто задевали, хоть он и старался не подавать виду. Сам ведь прекрасно понимал, что обустроившаяся в родовом поместье Оленевых молоденькая барышня была несколько выбивающимся звеном. Вот только, вопреки всему, по законам общественного мнения и мнения непосредственно Григория Ильича выбивающимся звеном был сам Никита, так что ему подобные преречения были не позволены не то что вслух, а даже мысленно. — С девицей-то что делать будем? — встрял до этого молчавший Корсак, — Может, в участок? Скажем, так мол и так, а там пускай уж без нас разбираются. — Нельзя в участок, — решительно возразил Никита, — Очень уж компроментирующе она выглядит. Даже разбираться не станут — запрут как гулящую «для дальнейшего разбирательства» и будут ждать, пока богатые родственники не примчатся за ней с круглой суммой. — Так а коли и вправду гулящая? — стоило Сашеньке услышать подобную версию, как он тут же переменился в лице, выражавшем до этого только искреннюю симпатию к Лизе и даже некую заинтересованность в ней. — Коли и так — бог ей судья. Она прежде всего человек, а разве можем мы бросить человека в беде? Ведь беда её очевидна, господа: девушка едва стоит на ногах и напугана настолько, что не может и слова сказать в собственное объяснение. — Как бы нам потом никому ничего не пришлось объяснять, — Алёша закатил глаза, но спорить они с Сашей больше на эту тему не стали. Никита был прав, а все трое гардемаринов были добры и благородны. Пока подъехали к дому Оленева, Лиза так и не очнулась. Сколь неловко бы ни было Никите касаться так тесно чужого женского тела, а он, не подавая виду, проворно подхватил девушку на руки и уложил на диване в гостиной. Прислуга под руководством причитающего Гаврилы тут же всполошилась: организовать «приезжей» гостье покои, а так же умыться, переодеться и причесаться. — Вы, барин, не переживайте, — хлопотал тем временем Гаврила, вымачивая в какой-то настойке тряпку да то и дело обтирая ею барышни лицо, — я дворне сказал, как есть: незнакомке непоздоровилось, так и надобно помочь. Я к ней заместо камеристки приставлю Катьку, чтоб она, как девица изволит очнуться, её в должный вид привела. У нас, правда, сами знаете, женских платьев не имеется, так что я сразу же прикажу её наряд выстирать, а до этого пусть в чистую сорочку какую-нибуть одной из девок завернется да в ваш халат домашний, если вы позволите… А то видно жар у горемычной, а ночи холодные… — А чего же одна из девушек не могла бы одолжить ей своё платье так же, как одолжит сорочку? Если скупятся — скажи, заплачу им за него… — Да не в том дело, барин. Оно то можно, да только наши девки — кровь с молоком — фигуристые, что называется. А барышня эта, простите, кожа да кости. На ней не сойдется, не стянется их размера одёжка, и ещё, упаси боже, спадёт с неё. — Пускай так, — кивнул тогда смущённо Никита и, немного подумав, добавил, — Как рассветёт, пошли кого-то на рынок. Пусть купят платье женское да всё, что к нему прилагается. Негоже женщине в доме незнакомых мужчин раздетой находиться. Оставив Гаврилу с его настойками приводить Лизу в чувства, трое друзей втихую обустроились на кухне. Стояли почти в дверях, дабы не мешать работе кухарки Авдотьи да горничной Катьки — той немалой части прислуги, которой Григорий Ильич позволил отъехать вместе со своим сыном из Петербурга в Москву. Авдотья занималась кухней, Катерина — содержанием дома, а в общем они делали всё, что придётся. Сейчас обе хлопотали над пресным ужином для Лизы — Гаврила очень рассчитывал, что она очнется ещё до утра, и потому дал указания, что при её состоянии всякая вредная пища противопоказана, мол, отварите какой-нибудь гречи с мясом, да чтоб без соли. — Недоволен этим всем Гаврила, — устало подитожил Никита, ворочая в руках наскоро схваченое со стола яблоко. — Отчего же? — Саша удивлённо нахмурился, — Вроде бегает, суетится. Ни слова не сказал. — Зато потом скажет. По глазам его вижу. Предчувствую скорые нотации по поводу своего безрассудства. — Подумать только, — усмехнулся Корсак, — От знатных барышень с родовитыми фамилиями, знакомство с которыми некогда предлагал тебе отец, ты увиливаешь, а безымянную незнакомку так обхаживаешь старательно. Неужто приглянулась? — Она не дурна собой, и не думаю, что это моё мнение каким-то образом отличается от вашего. — Ну ты же поэт, — Саша похлопал его по плечу с ехидной ухмылкой, подхватывая намерения Алёши немного растормошить Никитину угрюмую задумчивость, — И так скуп на эпитеты. Куда делся твой Сенека? Где крылатые выражения? — Уж прости — Сенека про дам, попадающих на ночь глядя молодым господам под колёса кареты, не писал. — Так напиши ты — будь лучше! Превзойди своего учителя! — Ты вон, Алёш, на лошадях катаешься лучше Котова. И сильно тебе это превосходство в жизни помогает? — Ничего страшного, — вступился за друга Белов, — он когда ещё и Бестужеву превзойдёт — все невыплаченные стипендии окупятся. Хмельное настроение, как бы там ни было, ещё не до конца успело выветриться из юношеских голов, и ребята дружно расхохотались, обескуражив этим как раз вбежавшую на кухню Катю. Та вскрикнула, чуть было не уронив тазик с тряпками, пахнущими Гаврилиными настойками. — Ой, барин! Напугали, — сунула тазик под стену, выпрямилась, складки на грязной юбке расправила. Никите невольно вспомнилось недавнее сравнение камердинера: «Наши девки — фигуристые, что называется». Никогда он ведь к ним, в отличие от Гаврилы, особенно не приглядывался, да и видел их не больно-то часто. А Катька и впрямь была по деревенским меркам девка видная: крепкие плечи, широкие бедра, круглое румяное лицо в обрамлении чёрной тугой косы… — Барин, слышите меня? Барышня та опомнилась, в себя приходит. Вы только не волнуйтесь, Гаврила вас просил не звать, дабы бедную девицу не смущали. Сам с ней побеседует, мол, как сможет, да я её спать уложу. А вы после утром с ней уж разбирайтесь. Поклонилась, глазами тёмными стрельнула, и убежала к себе. — Правду Гаврила говорил: платье таких охватов наша Лиза может и уронить, — провожал Сашка взглядом Катины охваты, — И как такая ещё в девках ходит? Ловкая, не своенравная вроде, послушная. — Хочешь — так забирай, вместо Ягужинской, — наотмашь ответил Никита, отдалённо припоминая, как камердинер рассказывал ему про неугомонный Катькин нрав когда-то ещё в Петербургском имении. — А ты себе, значит, Лизу? — Уймись. — А и правда, Никит, что нам с ней делать? — Уж вам — ничего, не беспокойтесь. — Да что же с тобой, милый друг? — Алёша выхватил у него из рук нетронутое яблоко, которое Оленев то и дело нервно перекатывал из ладони в ладонь, — Стоит нам вызвать на твоём хмуром лице улыбку, как ты тут же теряешь её в смурных раздумьях. Или вино всё ещё затмивает твой разум, или и вправду так сильно встревожен ты этой девушкой? А Никита и сам не знал, что ответить. В голове и впрямь было как-то мутно, а образ обморочной незнакомки, взявшейся изнеоткуда, всё никак не шёл из уставшего юношеского сознания, а только всё прочнее и прочнее осаживался в нём, укрепляемый недавно обронённой самим Никитой фразой: «Коли можно было б вот так просто взять да и полюбить хоть и первую встречную…» Никита гнал эти мысли прочь, для пущей уверенности в своём безразличии хмуря брови, да только незнакомка эта сейчас находилась у него дома под опекой его камердинера, и что с ней дальше станется — зависело только от Оленева и его друзей. — Не знаю, Лёшка, — вздохнул Никита, — Ей-богу, не знаю. Чуднò всё это, не находишь? Мы только с учёбы — и опять в передрягу, словно бы нам их не хватало. Из огня да в полымя, с корабля на бал — как вам будет угодно это называть, господа. И прав ты, Алёш, прав, нам бы о ней в участке заявить: вдруг она и вовсе чья беглая служанка? — А может быть, — перебил его Саша, чьё воображение уже рисовало картины бурных приключенческих романов, — она сбежала не от жестоких хозяев, а от нелюбимого жениха или опостылевшего мужа? Представьте, прямо из-под венца, из церкви… — А платье на ней, скажешь, свадебное? — фыркнул Корсак. — Быть может, позаимствовала у верной подруги или преданной служанки, чтоб не узнали… — Богатое у тебя, Саш, однако, воображение, — Никита вновь улыбнулся, предположив на мгновение, что сюжет короткого Сашиного рассказа мог бы быть правдой, — Только в жизни так, как в романах, не бывает. Я книг достаточно прочитал, я знаю, о чём говорю, уж поверь. — Хочешь сказать, жизнь куда скучнее, нежели нам преподносят её великие классики? — Скорее, куда сложнее и непонятнее. А самое главное — непонятно, каких мы с вами оберёмся проблем, ежели Сашкины теории окажутся подлинными, и сколь сложно нам будет их разрешить. Ведь если Лиза и впрямь беглая служанка, то меня могут задержать за кражу имущества, как бы не прискорбно было называть имуществом человеческую жизнь. Если же дама сбежала из-под венца — это грозит мне дуэлью от её несостоявшегося мужа и скверной оглаской моей фамилии в случае знатности фамилии его или её, — Никита тяжело вздохнул, даже представлять опасаясь, как зол на него будет батюшка, если что-то из вышесказанного им воплотится жизнь, — Но, впрочем, всё же мы с вами иначе поступить не могли. Оставить столь юную и беззащитную особу в беде посреди Москвы, где столько нечистых умыслом душ… Увольте. Мы поступили по совести, господа. — И по совести за наш поступок ответим! — воскликнул Саша, доставая с верхней кухонной полки припрятаную Гаврилой от своего барина травяную настойку на спирту, дабы хоть сколько-нибудь весело продолжить прервавшийся сим неожиданным происшествием вечер.

***

Тем временем «новоиспеченная Лизавета» Леля мало-помалу начинала приходить в себя. С трудом приоткрыв отяжелевшие после обморока веки, она попыталась различить вокруг себя хоть что-нибудь и искренне надеялась проснуться у себя дома, или, на худой конец, в холодной гримёрке театра на Манежной в окружении оставленных Пашей цветов. Однако первым делом ей довелось лицезреть кряхтящего над ней Гаврилу с дурно пахнущими тряпками в руках. Кто такой Гаврила, Лелечка, конечно, ещё не знала, и знать-то, на самом деле, не очень хотела. Вспомнила мимолетно сального грязного мужичка во дворе трактира, предлагавшего ей всякие непристойности — и тут же проснулась с концами, в себя пришла, на диване подскочила и, визжа, в угол его забилась. — Чтоб тебя, бесноватая! — выругался Гаврила, впрочем, вздыхая с облегчением, — Чуть настойку из-за тебя не разлил. Оклемалась? — Вы кто?! — замотала головой Лелька, отчаянно надеявшаяся прогнать это всё с глаз долой, словно наваждение, и всё-таки оказаться чудесным образом где-то в родных местах, — Чего вам надо?! — Вот же ж… Тебя, дуру, к чувствам вернуть! Али забыла, как посередь дороги под колёса барина моего кареты рухнула?! На мгновение Леля в углу дивана замерла и вновь глаза прикрыла. В памяти, кроме неприятного мужичка у трактира, всплыли трое других — молодых людей, что без конца расспрашивали у неё имя. Им-то она и попалась, выходит. А что, если они её… И все втроём, не приведи Господи… Лелька много книг прочитала и фильмов пересмотрела, чтобы наверняка знать, что мужчины делают с беззащитными женщинами независимо от времени и места… Да нет, быть того не может! Иначе бы не проснулась одетая и под тёплым одеялом. Тогда почему всё тело так болит? И где она, с кем и, что самое главное, когда? Шутка — чья-то глупая шутка, дурацкий розыгрыш! — думала Меньшикова, лихорадочно восстанавливая в памяти линию последних событий. Отыгранный спектакль, Пашка со своими нравоучениями, цветы в гримёрке, пререкания с Соней, задний дворик и… странная старушка-гадалка, «позолотившая ручку» и пообещавшая Леле любовь где-то в другой жизни за какую-то плату. Так неужели.? — Нет! — закричала она вголос и только тогда опомнилась, вновь увидев вместо туманных воспоминаний странного ряженого мужчину с тряпкой. — Да не ори, ей-богу, — Гаврила отвернулся, сполоснул тряпку, — Катька! Сюда поди! Барышня опомниться изволили. Бери одёжку да веди умываться. Тут-таки в считанные секунды рядом оказалась Катерина. Чернющими глазами на Лельку посмотрела — и ей ещё больше не по себе стало. Она на неё в ответ тогда тоже глянула исподлобья: интересно ведь, хоть и страшно. Катька эта одетая была не так и странно, как позвавший её мужчина, только куда неряшливее и беднее. Тем временем Гаврила сунул Катьке тазик с тряпками, и она снова убежала. Потом аккуратно возле Лели присел, выдохнул и, к её удивлению, добродушно ей улыбнулся. — Да не боись, не кусаюсь, — под руку её взял аккуратно, усадил рядом, — Лизавета, значит-с? Так чьих ты будешь, Лизавета? — А вы кто? — повторила Меньшикова, вновь возвращаясь к мысли, что настоящую фамилию свою ей называть нельзя, как и любую другую. Если уж подыгрывать этому фарсу или даже вдруг допускать самую дикую версию происходящего — Лельке вообще ничего говорить было нельзя, а можно было только хлопать глазами да помалкивать, чтоб не встрять в ещё большую беду. То ли дурной прикинуться, то ли бешеной… — Гаврила, барина нашего камердинер. Ты сейчас в Оленевых поместье, а привезли тебя сюда князь Оленев с господами-друзьями, — терпеливо пояснил Гаврила, про себя диву даваясь, как это ему хватило учтивости назвать Белова и Корсака «господами», если в голове он чаще всего окрещивал их «балбесами», а то и словом каким по-крепче, — Так чего, барышня, назваться изволим? — Лиза. — Это мы уже слышали, благодарствуем. Фамилия у тебя есть? Муж, родители? Барин, на худой конец, если ты из прислуги? Понимая, что вновь от ответа уйти уже не получится, Леля приняла для себя решение, казавшееся ей лучшим для того, чтоб хоть как-то иметь возможность без последствий разобраться в правилах того, что вокруг неё происходило. — Я не помню, — тихо пискнула она и опустила глаза в пол. — Батюшки, да что ж такое… — всплеснул руками Гаврила, — А ты постарайся да вспомни. Имя же назвала. Али не твоё? — Не знаю. — То «не помню», то «не знаю» — ну что за чертовщина? Где такие обмороки виданны, чтобы после них памяти лишались? Или с тобой что до этого случилось? — Не помню, — не помнит Меньшикова, как же. Сейчас — думала она — единственное, в чём она не имеет права сомневаться, так это собственный рассудок. И сбить её с толку не сможет ни какой-нибудь ряженый мужик, ни кто либо ещё. Когда Катерина вернулась и обьявила, что комната прибрана, а вода для умывания нагрета, Гаврила быстренько пояснил, что девица при сознании, но без памяти, приказал лишнего не болтать и не спрашивать, да и отпустил с богом. Тогда Лельку повели через весь дом, завели куда-то за лестницу и через странный коридор с ещё парой дверей ввели в укромную оббитую деревом комнатушку. Там уже раздели и смущённую и напуганную с ковша полили тёплой водой, обтирая при этом какой-то вязаной колючей тряпкой. — Вы, барышня, не переживайте, — говорила ей Катерина, прочесывая грубыми пальцами мокрые Лелькины волосы, — Барин у нас добрый и хороший, не обидит. И Гаврилу вы тоже не бойтесь: он строгий и ворчливый, только тоже добрый. И меня не бойтесь, я вам здесь в помощь. Сейчас искупаю вас да спать уложу, и приду только утром, а до утра вас никто не потревожит… Чистая и одетая в длинную льняную сорочку, похожую — как и всё здесь — на реквизит из театральной костюмерной, Лелька, укладываясь спать на большую перинную постель, не знала, как её «помощница» Катька потом внизу на кухне во всю ей перемывала кости. — Представляете, барин, — присела она за стол, где продолжали разбавлять вечер Гаврилиной настойкой Никита, Саша и Алексей, — Эта ваша мамзель нам, как снег на голову, ну очень странная. Тощая вся, бледная, словно её в подвале держали и света белого не давали видеть. Даже лицо костлявое, а глаза впалые — страшная она, вообщем. Ума не приложу, чего вы, барин, ей так обеспокоены. И одежда на ней непонятная, иностранная, наверное. У нас ни служанки, не барыни такого не носят, вы уж мне поверьте! А потом: я её когда раздевала, из, простите, чулков её вытащила — только подумайте — флягу! Мужскую! Открыла, понюхала — спирт! Вот вам крест, барин, что спирт. Она, может, и не бедная вовсе, а какая-нибуть пьяница, сбежавшая из дома терпимости… Кого пригрели, кого приютили, барин!.. Причитала Катерина, впрочем, с выражением лица ехидным и довольным, а нисколь не с обеспокоенным. Сашка с Алёшкой посмеялись, а сам Никита махнул рукой и, прихватив с собой остатки настойки, отправился наверх — изливать душу любимому камердинеру. — Дура Катька, — заключил Гаврила после того, как его барин пересказал ему чуть ли не слово в слово Катины рассуждения, — Вам бы её слушать поменьше. И пить бы поменьше тоже. Валерьянку, а не спирт, вам надо пить, mane et nocte*! Spiritus! Spiritus vini est tofini! При Вашем телосложении — яд! — Хоть мне-то латынь не переводи, эскулап! Латынь при твоём телосложении — яд, — устало улыбнулся Никита, — А сам ты что по поводу Лизы думаешь? — Думаю, что утро вечера мудрее. Кто её знает: может, и правда что с ней стряслось и она ничего не помнит. А может в какую беду попала и так скрывается, чтоб мы её никому не выдали. В участок надобно, барин… — Да погоди ты с участком, эскулап. Успеется. Omne tempus habet**, как говорится… — Так бы были обеспокоены кем-нибудь другим, если понимаете, о чём я… — Уж не намекаешь ли ты мне, чтобы я, как Сашка, обзавёлся какой-то условной Ягужинской? Никита за сегодня уже который раз диву давался, насколько сильно близкие люди обеспокоены отсутствием у юноши какого-нибудь романтического интереса. Может, и правда он входит в такие года, когда не влюбляться, по мнению общества, просто непристойно, а, может, Никите просто так кажется, ведь взаправду больше своих друзей и Гаврилы этим обеспокоен был он сам? С самим собой быть честным всего труднее. Молодой Оленев за свои года заслужено считал, что этому почти научился, и всё-таки многая часть его души отказвалась пониматься. Оттого и трактаты писались, и молитвы молились порой долгие и изматывающие по ночам. Но в делах любовных слишком невинно было молодое сознание и слишком чуждыми ему были земные девичьи чары. Ещё ни разу Никита не поддался ничьему очарованию более, чем того требовал этикет, и вот теперь растормошенное алкоголем сознание вдруг оживилось. Ни что большее, нежели эхо трепета где-то в глубине, когда Никита, едя в карете, касался тонкого бледного запястья, когда вносил Лизу в свой дом на руках и когда слушал ничего не понимающую Катьку, что рассказывала о «странной и страшной мамзели»… — Кхе… — многозначительно прокашлялся Гаврила, — Я вам не намекаю, барин. Только батюшка ваш ждёт не дождётся, когда вы женитесь, чтоб вас окончательно отпустить. — Куда уж окончательнее? — Никита недоуменно поднял брови, — И без того из дому в Москву отослан, как неродной. Нет, я, конечно, понимаю, что не совсем, да только… — Да только мадам Оленева, как бы вам, барин, сказать по-мягче… — Гаврила виновато опустил взгляд, — В положении. — Откуда знаешь? — Письмо пришло. Думал вам завтра утром показать, но раз уж заговорили… — Сейчас давай. — Не дам. — Я приказываю! — Кхе-кхе… — на этот раз кряхтение заменило Гавриле смех. — Черт с тобой. Да черт с вами всеми! — и Никита, сам от себя такого не ожидая, со всей силы и накопившегося отчаяния приложился пустой бутылкой по столу. Та разлетелась в дребезги, а Никита опомнился от нахлынувших чувств лишь тогда, когда Гаврила принялся, собирая осколки, охать и ахать, что руку надобно перевязать, а то вдруг заражение…