Первая встречная

Дни шли один за другим, однако в доме Оленевых никто не мог соскучиться. Лиза проводила их в тихой занятости, а Никита держался отстраненно, несмотря на навязчивое желание бесконечно говорить с ней, помогать ей или хотя бы просто наблюдать, как она все больше и больше становится похожей кого-нибудь, кто имеет подле своего имени титул. Каждое утро начиналось с того, что барин выводил Лизавету в гостиную, расставляя перед ней миниатюрный мир светской жизни. Он объяснял, как правильно держать осанку, как обходиться с дамами и как — с господами, где на столе ставятся бокалы, а где салфетки, что есть можно, а что не стоит, что вежливо, а что не по этикету. Лиза слушала с удивлением и растерянной любопытностью. Её лёгкое недоумение при каждой, казалось бы, незначительной детали светского салона только забавляло Никиту. — Не слишком высоко поднимаете подбородок, барышня, — деликатно поправлял он её осанку, — И в пол тоже не смотрите. Расслабьтесь, Вы не на допросе. Улыбайтесь, Вам к лицу… Лиза смущённо кивала, а внутренне, кажется, просила себя не упасть в смех. Она чувствовала, что каждая мелочь, которую он поправляет, делает её одновременно и красивее, и совершенно неловкой. — Ну же, улыбка должна быть лёгкой, для показательной радости нет причин, — продолжал Никита, наблюдая за тем, как она пытается «поймать» нужное выражение лица. Он читал с ней стихи, наигрывал ей на рояле найизвеснейшие произведения современности, говорил с ней о политике, наставляя по-женски придерживаться патриотического либерализма, и называл фамилии, которые ей стоило бы запомнить, с учётом своей. Рассказывал о родословной Миллеров, об их репутации в обществе и о целях, которые Лиза должна хотя бы поверхностно преследовать, исходя из убеждений ее якобы семьи.  Они говорили безмерно много, иногда в гостиной, иногда в кабинете, иногда в саду. Но труднее всего Никите давалась не внезапно свалившаяся на него роль учителя-гувернера, а вежливое самообладание рядом с совершенно непосредственной в своей простоте Лизаветой. Он едва сдерживал себя, не позволяя рукам задерживаться на её локтях или плечах дольше, чем требовалось, дабы скорректировать ее осанку, и все чаще задавал себе вопрос о том, сколь долго продлится его это юношеское увлечение?  Лиза же замечала его взгляд, который, казалось, следил за каждым её движением. Но она не могла понять, был ли он строг и придирчив или просто внимателен. Иногда казалось, что молодой князь сам теряется в собственной строгости, словно боится, что даже малейшая слабость выдаст его истинное отношение к ней. И так день за днём: прогулки по саду, повторение манер, лёгкие споры о том, где и как лучше поставить ноги, как держать руки, о чем говорить и когда вежливо промолчать. Никита держался отстранённо, но внутренняя тревога и едва уловимая ревность начинали проявляться всё отчетливее. Ведь в будущем она должна была появляться на светских мероприятиях, и кто знает, какие комплименты и взгляды достанутся ей от посторонних? А Лиля и сама не заметила, как дни её «заточения» в восемнадцатом веке перестали казаться мукой и наказанием судьбы. В первое время, конечно, бывало, как она просыпалась по ночам с острой, почти физической тревогой от сна, в котором ее караулила та странная старая женщина. В темноте ночной девушке слышались ее зловещие слова: «Никого ты не любишь, и тебя никто не любит, закон жизни такой… Ничего, в другой жизни заплатишь… Не я с тебя обещание взяла…» И тогда Леля просыпалась в холодном поту и долго-долго, до самого утра плакала, вспоминая свой театр, Пашку, университет, вспоминая себя совсем другую — бедную провинциальную дуреху, вырвавшуюся в столицу с одной мыслью самой о себе и самой за себя. Думала, что происходит там, в настоящем? Ищут ли ее, помнят ли о ней или забыли, подумали что с горячей головы сбежала или вообще спилась в каком-нибудь притоне… Это тут — барышня, а там… Вон как получилось всё странно… Но теперь… теперь эти мысли словно растворились в воздухе, как сон после утреннего света. Да, конечно, Лиля помнила, что должна вернуться. Где-то глубоко, очень далеко от поверхности сознания, жила в ней эта мысль и некуда ей было деться. Все так же тревожили Меньшикову сны, все так же иногда ночи проходили бессонными в мыслях о том, кем она была и что с ней стало. Но днём, когда Никита поправлял её осанку или объяснял, как правильно отвечать на комплименты, Лиза вдруг ловила себя на том, что ей не до того. Что ей здесь… интересно. Как минимум.  Эта жизнь походила ей на затянувшийся спектакль, который, впрочем, пока проходил гладко. Лиза скучала за комфортом современности, однако и к кринолиновым платьям, и ко всем остальным специфическим предметам туалета мало-помалу привыкла. Но дело было далеко не в них. Сама себя Лелька узнавала всё меньше: живя свои без малого восемнадцать лет в вечном пренебрежении хоть к кому-нибудь, кто пытался быть ей близким и огрызаясь на весь мир, тут она вдруг… выдохнула. Казалось бы, всё должно было случиться ровно наоборот, но вечно загнанная как лошадь тамошней своей трудной жизнью и сваленными на нее обязанностями здесь Лиля чувствовала спокойствие и умиротворение. Часы за книгами или шитьем были порой и скучноваты, но давали ей время переосмыслить каждый кусочек своих прожитых лет.  Иногда Меньшикова даже думала: а не умерла ли она? Быть может, старый театр случайно загорелся, или она упала со сцены и сломала себе шею, или Паша сошел с ума и прибил ее в каком-то из театральных подвалов, или по приезде домой озверел и распустил руки мамин непутевый сожитель… Наверное, настоящая Лиля Меньшикова уже мертва и отпета, а здесь, в таком вот Чистилище, ее неупокоенная душа, переправленная дьяволом в образе костлявой цыганской старухи…  Вопрос о том, что будет дальше, казался Леле настолько абстрактным, что она все чаще гнала его из головы, думая, что если уж высшими силами и далась ей возможность на успокоение, то надо смириться и подчиниться. Во всяком случае, будучи под опекой молодого и красивого юноши, бунтовать и сопротивляться девушке совершенно не хотелось. Напротив, здесь ей впервые казалось, что она может стать кем-то. Настоящей барышней, которую готовят к свету, которую замечают, которой восхищаются. Особенно — он. Иногда, когда Никита пытался держаться строго, Лиза замечала, как его взгляд скользит по ней чуть дольше, иот этого внутри у неё поднималась волна тепла, которую трудно было скрыть. «Что там, в моём времени, такого важного?» — мелькало у неё. Ответ вспоминался всё хуже. Впереди был предстоящий «выход», кружение тканей, поклонов, улыбок… И мысль о том, что Никита будет рядом, следить за каждым её шагом, испытывать за неё гордость или нервное беспокойство — заставляла сердце биться чаще. Так незаметно для самой себя Лиза всё глубже погружалась в чужую эпоху, которая вдруг стала родной. И чем ближе был вечер, когда она впервые появится на московском сборе, — тем меньше оставалось места в её мыслях для идеи возвращения. Ни зловещего пророчества, ни того таинственного «будущего», которое она ещё недавно так отчаянно хотела вернуть. Сейчас ей хотелось только одного: быть достойной ожиданий молодого князя, который столько в нее вложил. И — пусть ещё тихо, неуверенно, но всё ощутимее — понравиться ему. Она часто задавала себе вопрос: как бы повела себя с Никитой, встреться он ей как Лиле, бедной студентке-актрисе в ее времени? Кем бы он был? Сыном богатого бизнесмена? Студентом какого-нибудь юрфака? Наверняка даже не взглянул бы на нее, а она бы и подавно. Ей даже в голову никогда не приходило ни к кому присматриваться. Пашка у нее появился сам собой, и она просто не сказала «нет». Он был банальным, тривиальным и ничем не запоминающимся, но смогла бы Лиля разглядеть хоть что-то в Никите, встреться они в ее реальности?  Но здешняя реальность принадлежала не ей, а ему. И здесь Лиза всё чаще томно вздыхала, и приседала в вежливых реверансах, давала целовать свои руки и загадочно улыбалась, слушая комплименты. Чего греха таить, не думая о деньгах, она наконец-то начала наедаться, щеки ее утратили болезненную впалость, а лицо и тело приобрело здоровый оттенок. Она искренне училась всем наставлениям и от князя Оленева, и от его камердинера Гаврилы, и не успела она насладиться ролью прилежной воспитанницы чуть ли не института благородных девиц, как Никита в одно из прекрасных августовских утр сообщил: — У Алёшки сегодня спектакль. Представление будут играть в салоне у давней хорошей знакомой госпожи Бестужевой, женщины со странной такой и длинной фамилией, у нее муж при дворе не последний человек. Просто так туда не попасть, но Анна Гавриловна уж очень любит нашего Алёшу. Так что ждут нас там всех и сразу. Белова в качестве поддержки для самого Алёши, меня в качестве поддержки для Вас, графиня, а Вас — потому что Бестужева сплетница каких поискать, и ей очень интересно, как старому Миллеру удалось скрыть такое чудное создание в холодных провинциальных краях заграницей.  …внутри Лизы нечто вспыхнуло. Не страх. Не тревога. А самый настоящий девичий трепет. Никита продолжал говорить ей о том, что следует быть осторожной и держаться их троих, не болтать лишнего, не создавать повода для сплетен и всем говорить одно и то же, чтобы ни у кого не возникло разных версий и впечатлений о новоиспеченной графине на выданье. Что лишнего внимания привлекать не стоит и быть сдержанной следует, однако дружелюбной… но Лиза его не слушала. В её голове крутилась лишь одна исконно девчачья мысль, похожая на сбывшуюся детскую мечту: «Я еду на настоящий бал!» Она, вдруг почувствовав себя самой настоящей Золушкой, едва сдержала рвущийся наружу крик восторга. И не успела опомниться, как слуги закружили ее в таких строгих дамских приготовлениях, коих на себе Лиза еще не испытывала ни разу. Все ее дамские хлопоты показались ей лишь домашней рутиной, и всё вокруг воображалось одновременно нелепым и захватывающим. Подготовка к салону началась задолго до назначенного часа, словно само время решило склониться перед важностью события. В покоях Лизы с самого утра царило то особенное, чуть суетливое оживление, какое бывает лишь перед первым выходом в свет — когда каждая мелочь вдруг обретает значение, а каждое отражение в зеркале требует пристального, почти строгого взгляда. Катерина, явившись с подносом, корзинами и свёртками, держалась сегодня особенно собранно. Язвительность её, привычная и колючая, словно бы притупилась — не исчезла вовсе, нет, но затаилась, уступив место деловитости. Дело было слишком важное, чтобы позволить себе небрежность. — Сегодня, барышня, времени у нас в обрез, — сказала она, отставляя в сторону кувшин с розовой водой. — Салон — это Вам не прогулка по саду. Там каждая складка на виду, каждый вздох счёт имеет. Лиза кивнула, стараясь скрыть волнение. Сердце её билось быстрее обычного, и даже дыхание казалось непривычно неглубоким — словно она боялась спугнуть собственное чувство значимости. Начали, как водится, с умывания. Катерина протёрла ей лицо прохладной водой с настоем трав, потом — мягким полотенцем, аккуратно, но без излишней нежности. Следом — пудра: лёгкая, едва заметная, чтобы кожа казалась матовой, но живой. Румяна — осторожно, не щедро, лишь подчеркнуть естественный цвет щёк, будто он сам поднялся от волнения. — Перебор — первый враг приличия, — заметила Катерина, отступая на шаг и прищуриваясь, оценивая результат. — Вы у нас не актриса и не кокетка. Пока. Лиза невольно прыснула от такого замечания. Как же, не актриса она… Вот только смешок этот был тут же утоплен в шелесте нижних юбок, легких и пышных. Девушка удивилась, когда поняла, что на ней впервые не шнуруют нижний корсет, который Катя обычно надевала на нее чуть ли не первым предметом гардероба. Однако все вопросы улетучились, когда служанка горло подала ей платье необычайной красоты: с уже вшитым бархатным каркасным корсетом темно-синего цвета, струящимися до середины предплечья белыми оборками из нежного кружева и такой же пышной юбкой в несколько слоев, белой и кружевной поверх легкого и нежного темного бархата. Корсет затягивали очень долго и тщательно. Катерина тянула шнуровку размеренно, с выверенной силой, так, чтобы осанка выпрямилась, грудь приподнялась, но дыхание не перехватило, мол, не приведи Господь еще в обморок упадёте, барышня. Лиза невольно задерживала воздух при каждом рывке, а затем тихо выдыхала, ощущая, как тело её принимает новую, непривычную форму — каждое шнурование корсета до этого утра показалось ей детской забавой. Затем на Лизины руки надели бархатные перчатки в тон корсету — достаточно блинные, чтобы не оставить ни сантиметра открытой кожи. Остался лишь вырез — скромный, но оставляющий место для воображения, как и полагалось молодой барышне, ещё не представленной свету. Особое внимание уделили причёске. Волосы расчёсывали долго, терпеливо, пока они не стали гладкими и послушными. Катерина ловко завивала локоны, укладывая их так, чтобы линия шеи казалась длиннее, а профиль — мягче. Несколько прядей оставили у висков — лёгкая небрежность, дозволенная юности. Когда Лиза, наконец, подошла к зеркалу, она на мгновение замерла. Оттуда на неё смотрела не та девушка, что ещё недавно терялась в чужом времени и чужих стенах, а почти светская дама — собранная, тонкая, с чуть взволнованным, но уверенным взглядом. И в этот миг она с неожиданной ясностью поняла: сегодняшний вечер —это её первое настоящее появление в этом мире. Её шанс быть увиденной. Быть замеченной. Быть значимой. Мысль о том, что Никита увидит её именно такой — подготовленной, достойной, — отозвалась в груди тёплым, щемящим чувством. — Ну вот, — подвела итог Катерина, отступая в сторону, — Теперь — хоть к королевскому двору.  И когда она, закончив последние приготовления, распахнула перед Лизой дверь в гостиную, та сделала шаг — и вдруг остановилась. У окна, спиной к свету, стоял Никита. Она прежде видела его разным: усталым, рассеянным, задумчивым, ироничным, почти мальчишески неловким в минуты смущения. Но таким — ещё никогда. Он был собран, строг и спокоен. Тёмный камзол сидел безукоризненно, подчёркивая прямоту плеч и стройность фигуры; кружевной ворот аккуратно подвязан галстуком, на руках темные перчатки. Волосы убраны в короткий хвост и спрятаны под красивой треуголкой, и оттого лицо его казалось старше, серьёзнее. Он выглядел как… князь. Он им и был, только никогда, взаправду, не напоминал об этом Лизе. Да и что? Он ведь был у себя дома, а если куда и уходил, девушка чаще не была об этом осведомлена. Но сейчас… Лиза почувствовала, как у неё на миг пересохло во рту. Никита обернулся — и на долю секунды утратил ту самую собранность, с которой стоял мгновение назад. Он готовил себя к чувству, на которое точно знал, что наткнется, стоит ему увидеть Лизу во всей своей красоте. Он сам выбирал для нее платье. Он ожидал увидеть перед собой девушку, чьему внешнему виду беспрекословно пойдет титул графини. Но увидел — её. В ней не было вычурности — только юность, свежесть и то редкое сочетание естественности и достоинства, которое нельзя выучить, но можно лишь бережно раскрыть. Она была не просто красива, это слово вдруг показалось Никите слишком блеклым и совершенно недостойным того, что он перед собой видел.  И он вдруг остро, почти болезненно осознал: вот такой её увидят и другие. — Вы… — начал он и осёкся, заставив себя вдохнуть ровно, — Вы выглядите… непревзойденно, госпожа. В ответ Лиза улыбнулась — не слишком широко, не дерзко, именно так, как он учил. И всё же внутри у неё вспыхнуло тёплое, девичье торжество. Своим истинно женским интуитивным нутром она понимала, как он на нее смотрит.  И вдруг подумала о том, что они стоят сейчас рядом друг перед другом так… кстати. Словно так и должно быть. Словно быть им друг напротив друга — не случайность, а нечто выверенное самой судьбой. Никита тоже поймал себя на этой мысли — и поспешно от неё отпрянул. Неприлично. Несвоевременно. Но взгляд, упрямо, снова возвращался к ней — и он ничего не мог с этим поделать. — Нам пора, — сказал он наконец, предлагая руку, — Алёша не простит нам опоздания. Уверен, его актерская игра произведет на нас всех неизгладимое впечатление.  Улыбнувшись, Лиза вложила пальцы в его ладонь — легко, почти невесомо. И в этом простом жесте оба вдруг почувствовали странную, тревожащую завершённость момента. Они хорошо выглядели рядом. Слишком хорошо, чтобы не заметить этого. И слишком невозможно, чтобы позволить себе задуматься — почему. Юноша вежливо подал ей руку, и они сели в экипаж. Карета тронулась мягко, почти неслышно, и Лиза, едва ощутив это покачивание, невольно ухватилась за край сиденья — не от страха, скорее от волнения, словно вместе с движением колёс начиналось нечто большее, чем просто дорога. До сих пор её мир здесь был удивительно мал. Поместье Оленева — комнаты, коридоры, сад, редкие переходы из покоя в покои. Пространство, в котором она жила, думала, привыкала. За его пределы она не выходила ни разу. Всё остальное существовало лишь в рассказах Никиты, в намёках слуг, в обрывках разговоров, долетавших издалека. Москва была чем-то абстрактным — словом, названием, но не больше. И вот теперь она ехала по ней. Карета выбралась за ворота, колёса зацокали живее, и за узким окном распахнулся город — вечерний, тёплый, будто притушенный мягким золотом заката. Лиза приникла к стеклу, забыв и о выученной сдержанности, и о правилах приличия. Москва была не похожа ни на одну картинку из учебников, ни на один музейный макет. Она жила. Дышала. Скрипела. Перекликалась голосами. Фонари, ещё редкие, зажигались неровными огоньками; лавки закрывались, оставляя после себя запах хлеба, дыма и пряностей. По мостовой неспешно двигались экипажи, слышался стук копыт, оклики извозчиков, смех, доносившийся из приоткрытых окон трактиров. Дома стояли близко, словно прижимаясь друг к другу, — каменные и деревянные, с резными наличниками, с потемневшими от времени стенами, хранящими тысячи жизней. «Её больше нет», — вдруг ясно подумала Лиза. Этой Москвы не существовало в её времени. Ни этих улиц, ни этих домов, ни этого вечернего света, который ложился на всё мягко и безжалостно — так, как умеет только прошлое. Там, где сейчас катились колёса кареты, будут другие дороги, другие лица, другая жизнь. А это — исчезнет. Растворится. Станет строкой в книге, сноской, иллюстрацией. И от этого город казался ещё прекраснее, невозможнее и сказочнее. Лиза ловила каждую деталь с жадностью человека, понимающего, что второго такого взгляда может не быть. Вот мальчишка бежит вдоль мостовой, смеясь и размахивая шапкой. Вот старик у ворот перекрестился на проезжающую карету. Вот женщина в платке поправляет фонарь у лавки. Обычные люди, обычные мгновения — и в то же время бесценные. Лиза вдруг почувствовала странную, щемящую нежность к этому городу. К его несовершенству. К его шуму. К его тесноте и теплу. Никита молчал, но краем глаза наблюдал за ней. Он видел, как меняется её лицо — как тревога уступает месту искреннему восхищению, как взгляд светлеет, наполняется тем детским, почти забытым восторгом, который невозможно сыграть. И это зрелище тронуло его сильнее, чем он был готов признать. «Она смотрит так, будто и правда здесь впервые», — мелькнула мысль, от которой стало не по себе. — Вы прежде не бывали в городе? — спросил он негромко, скорее чтобы нарушить тишину, чем из любопытства. Лиза чуть вздрогнула, словно вспомнив о его присутствии, и покачала головой. — Нет… — ответила она тихо, но тут же осеклась, вспомнив, что наплела своему спасителю в первые дни встречи, — А может быть, и была, но совершенно его не помню.  Она снова посмотрела на улицу — и в этом взгляде было столько бережности, будто Москва могла исчезнуть, если отвернуться от неё хоть на миг. Карета катилась дальше, унося их сквозь вечер — по городу, которого уже не было, и который в этот краткий час существовал только вокруг них. Когда экипаж наконец замедлил ход, а затем мягко остановился, Никита первым вышел на крыльцо, подал руку Лизе — уже без прежней нарочитой отстранённости, но и без излишней вольности, с той выверенной, почти церемониальной внимательностью, какую позволяло положение. Особняк Лиленфельдов — тех самых хороших друзей Анны Гавриловны со странной фамилией — сиял. В окнах — свет множества свечей, в парадных сенях — оживлённое движение, шорох платьев, приглушённые голоса, запах духов и горячего воска. Дом жил сегодняшним вечером, как живут только те дома, где собирается публика взыскательная и знающая толк в развлечениях. Лиза невольно замерла у порога. Всё — от высоких зеркал до мраморных статуй в нишах — казалось ей чрезмерным, почти театральным. Но именно это и придавало происходящему ощущение нереальности, будто она не просто гостья, а персонаж, вступающий на сцену. — Смелее, графиня, — тихо сказал Никита, наклоняясь к ней, — В Москве любят уверенных. Слово графиня всё ещё отзывалось в ней лёгким внутренним вздрагиванием, но она послушно выпрямила спину, позволив себе ту спокойную, чуть сдержанную улыбку, которой он учил её все эти дни. Их заметили почти сразу. — Юный князь Оленев! — раздался голос, уверенный и хорошо поставленный, — Какое счастье, что вы всё же почтили нас визитом. К ним уже шла хозяйка дома — Софья Васильевна Лиленфельд, женщина лет сорока с небольшим, в платье глубокого бирюзового цвета, с живым взглядом и той лёгкой властностью в осанке, что свойственна людям, привыкшим принимать гостей и управлять домом без суеты. Рядом с ней — Анна Гавриловна Бестужева, вся словно сотканная из блеска, шёпота и тонкого расчёта: улыбка — приветливая, глаза — цепкие, оценивающие. Никита поклонился. — Софья Васильевна, Анна Гавриловна, — произнёс он с должным почтением, — Позвольте представить вам… графиню Лизавету Миллер. Лиза сделала реверанс — не слишком глубокий, не показной, именно такой, какой подобает молодой даме, ещё не искушённой, но уже воспитанной. Она чувствовала на себе взгляд хозяйки — быстрый, внимательный, будто та в один миг отмечала и покрой платья, и линию плеч, и то, как уверенно гостья держится. — Миллер… — повторила Софья Васильевна, слегка приподняв брови, — Как любопытно. От вашего, как я понимаю, батюшки мы уже давно ничего не слышали, лет эдак… сколько вам? Вероятно, в провинции вдали от столичного шума ему оказалось проще обзавестись семьей, нежели в светской обители. Или, быть может, дешевле, — последнее предложение она шепнула тихо, чуть наклонившись к уху стоящей рядом Бестужевой.  Анна Гавриловна шагнула ближе, её веер лениво шевельнулся. — Ах, Никита Григорьевич, — протянула она с лёгким смешком, — Может ли быть, что у ваших семей схожая история? Как ваш папенька?  Её взгляд задержался на Лизе дольше, чем позволяла простая вежливость. Лиза это почувствовала — и вдруг ясно поняла, что именно эта женщина может стать для неё и проводником, и испытанием. — Анна Гавриловна, — Никита чуть склонил голову, — Рад, что вы здесь. Уверен, сегодняшний вечер оправдает ожидания. — Ещё бы, — улыбнулась Бестужева, — Корсак, ваш милый друг, сегодня превзойдёт себя. Камериска — роль, знаете ли, тонкая. Требует и живости, и кокетства. При упоминании имени Алексея Лиза внутренне вздрогнула — не от тревоги, скорее от предвкушения. Она ещё не видела театра этого времени живьём. Всё, что было до сих пор, — рассказы, описания, тени прошлого. И тут, словно в ответ на её мысли, раздался звонок. — Господа! — объявил слуга, — Прошу занять места, представление начинается. Разговоры тут же оборвались, зал наполнился движением. Дамы спешно собирали юбки, кавалеры подавали руки, кто-то торопливо шептал последние замечания. Софья Васильевна уже отвлеклась, отдавая распоряжения, Анна Гавриловна кивнула Лизе с той многозначительной улыбкой, за которой скрывалось обещание будущих разговоров. Никита едва успел наклониться к Лизе: — Видите? — тихо сказал он, — Не вздумайте слова лишнего сказать. Один неверный шаг, и они от Вас и тени не оставят. Но прежде чем Лиза успела ответить, поток гостей увлёк их в сторону залы, где уже гасили лишний свет и готовились поднять импровизированный занавес. Вечер начинался. Зал погрузился в полумрак. Свечи у стен притушили, оставив лишь мягкое, тёплое свечение над самой импровизированной сценой — приподнятым помостом, задрапированным тканями. Музыка — живая, негромкая, — смолкла, и в тишине раздался первый шаг актёра. Лиза затаила дыхание. Это был не тот театр, к которому она привыкла там, у себя, — без рампы, без привычного расстояния между сценой и зрителем. Здесь актёры были почти рядом: слышно, как шуршит юбка, как кто-то переводит дыхание, как дрожит голос не от приёма, а от настоящего волнения. Всё было живое, незащищённое, уязвимое — и потому удивительно честное. Она ловила каждое движение, каждую паузу, каждый взгляд. Узнавала — и одновременно поражалась.Вот он, жест, о котором им столько говорили на лекциях: широкий, но не грубый, читаемый даже из дальнего угла залы. Вот — интонация, слегка утрированная, но необходимая, чтобы слово дошло до последнего ряда. Вот — та самая условность, без которой театр восемнадцатого века попросту не существовал. «Так вот какой он…» — с восторгом думала Лиза. — «Не музейный, не книжный — а живой…» Она почти физически ощущала, как внутри неё отзывается происходящее: знакомое напряжение перед репликой, то сладкое чувство ожидания, когда актёр вот-вот выйдет и зал затаит дыхание вместе с ним. В груди защемило — не больно, а светло. Если бы кто-то сейчас спросил её, зачем она когда-то выбрала актёрство, она бы просто молча указала на сцену. Камериска появилась не сразу. Когда же, наконец, на помост выпорхнула Алёшкина фигура — в женском платье, с нарочито мелкими шажками и кокетливо опущенными глазами, — Лиза едва не рассмеялась вслух, но вовремя прикусила губу. Корсак был… восхитителен. Именно так: не смешон, не нелеп — а восхитителен в своей точности. Он не играл женщину — он играл образ, подчёркнутый, почти карикатурный и площадной, но удивительно обаятельный. Его жесты были отточены, голос — нарочно выше и мягче, движения — плавные, как у фарфоровой статуэтки, которой вдруг вздумалось ожить. Лиза украдкой покосилась на Никиту. Тот сидел, скрестив руки, с выражением лица самым серьёзным, но уголки губ всё же предательски подрагивали. — Он наслаждается, — шепнула она, не удержавшись. — Страдает, — так же тихо возразил Никита, не отрывая взгляда от сцены, — И тем сильнее, чем убедительнее выходит. — Ради искусства? — едва слышно спросила Лиза. — Ради Анны Гавриловны, — вздохнул он, — Это куда более изматывающая дисциплина. Минут через двадцать, когда действие разогрелось, а публика окончательно втянулась в интриги «Гонимой любви», рядом с ними осторожно, почти крадучись, опустился на стул Александр Белов. Он появился так внезапно, что Лиза вздрогнула. — Простите, — прошептал он, наклоняясь, — опоздал. Но, как вижу, самое страшное уже началось? — Если ты о нравственных мучениях нашего многострадального Лёшки, — шепнул Никита, — то они в самом разгаре. Белов прищурился, глядя на сцену. — Бедняга… Посмотри, как он глазки строит. Это не роль — это приговор. — Думаешь, он так же будет смотреть на Бестужеву после спектакля? — с едва заметной улыбкой спросила Лиза. — Если хочет жить на что-то кроме стипендии, которую ему не платят, — ответил Саша, — будет смотреть ещё нежнее. Никита тихо фыркнул. — И всё это, — добавил он, — ради одного благосклонного кивка и, возможно, нового костюма. — Или нового поручения, — философски заметил Белов, — Что, в сущности, ещё хуже. Лиза снова перевела взгляд на сцену. Корсак как раз произносил длинную, нарочито патетическую реплику, взмахивая руками так, что рукава едва не задели стоящего рядом актера. Все трое едва сдержали смешок, тут же притихнув, когда кто-то из соседей обернулся с укоризненным видом. Спектакль продолжался, а Лиза вдруг поймала себя на мысли, что сидит, чуть подавшись вперёд, забыв обо всём: и о времени, и о своём прошлом мире, и о страхах. Сейчас для нее существовал только этот зал, этот свет, этот театр — живой, несовершенный и потому бесконечно прекрасный. Когда спектакль был окончен, аплодисменты разлились по залу шумной, разгорячённой волной. Кто-то хлопал искренне и от души, кто-то — с тем особым усердием, каким хлопают в домах знатных, дабы хозяйка осталась довольна и заметила рвение. Свечи разгорелись ярче, полумрак отступил, и зал снова наполнился движением, голосами, шелестом платьев. Лиза хлопала, не щадя ладоней. Её щеки горели, глаза светились — так хлопают не из приличия, а из благодарности. Никита же, сдержанный, но явно довольный, позволил себе одобрительный кивок в сторону сцены, а Белов хлопал лениво, с видом человека, который видел на своём веку и худшее, и лучшее, но всё равно рад за друга. Не прошло и нескольких минут, как к ним подошёл сам виновник торжества. Алексей Корсак был уже переодет в парадное: тёмно-бордовый камзол сидел безупречно, кружевные манжеты были приведены в должный порядок, волосы аккуратно убраны, а от недавней камериски не осталось и следа — разве что в глазах ещё мелькало что-то лукавое, сценическое. — Ну что, — протянул он, складывая руки на груди, — можно начинать издевательства. Я готов. — Поздравляю, — первым отозвался Белов, с самым серьёзным видом, — ты только что окончательно утвердился в звании любимой служанки московского света. — Если завтра мне принесут передник с кружевами, — парировал Корсак, — я потребую повышения жалованья. — А как же страсть? — тихо вставил Никита, — Как же муки гонимой любви? — Оставь, — отмахнулся Алексей, присаживаясь рядом и утирая лоб платком, — если бы вы знали, какие муки я испытывал, удерживаясь от желания чихнуть на втором акте. Вот где истинный трагизм. Лиза не выдержала и рассмеялась. — Вы были… великолепны, — сказала она искренне, — Я никогда не видела ничего подобного. Корсак посмотрел на неё с неожиданной серьёзностью и чуть поклонился. — Благодарю, сударыня. Ради такого зрителя можно и в чепец облачиться. — Осторожнее, — усмехнулся Белов, — ещё немного — и Бестужева решит, что ты слишком хорош в женских ролях. — Пусть решает, — махнул рукой Алексей. — Главное, чтобы решала в мою пользу. Он оглядел их всех разом, уже по-дружески, тепло, без сценического блеска. — А вы что, — добавил он, — сидели тут, значит, шептались, злословили и обсуждали мою гибель? — Исключительно из любви, — ответил Никита. — И с большим интересом, — подхватил Белов. Корсак фыркнул, встал и расправил камзол. — Вот потому-то я и люблю вас, господа. Ни поддержки, ни сочувствия — одно сплошное нравоучительное ехидство. Он усмехнулся, бросив взгляд на зал, где уже начинались разговоры и собирались небольшие кружки гостей. — Ладно, — заключил он, — если уж я выжил после спектакля, то и ваш общественный вечер переживу. Пойдёмте, пока меня снова не увела куда-то Анна Гавриловна, благослови Господь ее светлость и деньги… А тем временем бал начинался не вдруг, а исподволь — как начинается волнение в море: сначала лёгкое движение, едва заметное, затем всё шире, шумнее, живее. Музыканты, до той поры негромко перебирающие струны и смычки, заняли свои места увереннее; в зале разлился ровный свет множества свечей, отражаясь в золоте рам и зеркал, в шёлке платьев, в отполированных пряжках. Разговоры загустели, стали оживлённее, смех — звонче, а взгляды — внимательнее и оценивающе. Никита почти сразу оказался в том положении, которое знал с детства и которое умел держать без усилия: к нему подходили, кланялись, обменивались приветствиями, справлялись о здоровье батюшки, о доме, о службе. Он отвечал сдержанно, без суеты, и всякий раз — как бы между прочим, но неизменно — делал шаг в сторону Лизы. — Позвольте представить… Елизавета Миллер. Имя ещё не обжилось в его устах окончательно, но звучало уверенно, почти естественно. Лиза же, стоя рядом, ловила себя на том, что всякий раз чуть выпрямляется, будто имя это — тонкая нить, удерживающая её в равновесии. Она кланялась, улыбалась ровно настолько, насколько позволяли выученные за последние недели правила, и с удивлением замечала: её слушают. Смотрят не как на случайную гостью, а как на особу, заслуживающую внимания. Кто-то задерживал взгляд дольше, чем следовало; кто-то улыбался особенно приветливо; кто-то, напротив, прищуривался с осторожным интересом — но ни в одном взгляде не было открытого сомнения. Это обескураживало и окрыляло одновременно. — Ты видишь? — шепнул Белов, проходя мимо с бокалом шампанского следом за какой-то дамой, — Работает. Никита лишь коротко кивнул, не отрывая взгляда от очередного собеседника. И вот среди новых лиц возникло одно знакомое. — Князь Оленев, — произнёс высокий, темноволосый мужчина лет двадцати семи, с открытым лицом и живыми глазами. — Никита, если позволите. Боюсь, мы не встречались надолго, чтобы хорошо завести знакомство, но мой младший брат имел честь обучаться с вами в Навигацкой школе. Павел Горин — Горин, — Никита улыбнулся чуть теплее обычного, — Помню. Ваш брат подавал большие надежды и ещё большие рапорты на всё подряд. — О, это семейное, — рассмеялся Павел и тут же перевёл взгляд на Лизу. Взгляд этот был не дерзким, не липким — скорее заинтересованным, с тем особым выражением, какое бывает у людей, привыкших быстро располагать к себе окружающих. — Сударыня, — поклонился он, — если позволите…  — Елизавета Миллер, — Лиза присела в ответном реверансе. — Павел Горин. Должен признаться, на этом балу вы восходящая звезда среди закатного неба. Удивлен, что Вы до сих пор не получили ни одного приглашения, и считаю, что стоять в обществе такой дамы и не танцевать — почти неприлично. Лиза слегка растерялась — на мгновение, не более. Она почувствовала, как Никита рядом едва заметно напрягся, словно воздух между ними стал плотнее, но он молчал. И в этом молчании было и позволение, и испытание. — Думаю, — сказала она наконец, мягко улыбнувшись, — вы правы. Музыка для того и существует, чтобы ей не сопротивлялись. — Браво, — с живостью отозвался Горин, подавая руку, — Вы спасли меня от окончательного падения в глазах общества. Он увёл её к кругу танцующих, и Лиза, отходя, на мгновение оглянулась. Никита стоял на прежнем месте, с тем же спокойным выражением лица, каким встречал гостей, — но взгляд его был прикован к ней. И в этом взгляде не было ни покровительства, ни холодной учтивости. Было что-то иное, ещё не названное, но уже ощутимое, как лёгкое давление в груди. Никита остался стоять у колонны, словно она была поставлена здесь именно для того, чтобы в нужный момент на неё опереться. Он смотрел на танцующих — и не смотреть не мог, хотя каждое движение Лизы рядом с другим мужчиной отзывалось в нём навязчивым тягучим раздражением. Горин вёл её уверенно, легко, как человек, привыкший к балам и дамскому вниманию. Он наклонялся к ней, что-то говорил вполголоса — должно быть, шутил, потому что Лиза улыбалась, сначала осторожно, а затем всё свободнее. Она двигалась хорошо. Не без той сосредоточенности, что выдавала ученицу, но с удивительно точным чувством ритма и мягкой, почти врождённой грацией. Платье ложилось по шагам, локоны, заботливо уложенные Катериной, чуть дрогнули у висков — и Никита с внезапной ясностью понял, что видит её сейчас такой, какой ещё не видел: не гостьей его дома, не ученицей, не существом, за которое он в ответе, а женщиной, на которую смотрят. И смотрят с явным удовольствием. Ему стало неприятно. Не резко, не сразу — ведь он старался готовить себя к мысли, что так непременно будет, но ведь так и бывает с дурным предчувствием: сначала лёгкий укол, потом — нарастающее, глухое чувство, которое уже не спутаешь ни с чем. Он поймал себя на том, что сжимает пальцы так, что ногти впиваются в перчатку. — Ну вот, — раздался сбоку ленивый, нарочито спокойный голос Белова, — Пошло-поехало. Никита не ответил. Алексей, стоявший с другой стороны и с самым невинным видом разглядывавший зал, скосил глаза на танцующую пару и тихо присвистнул. — Хорошо ведёт, — заметил он, — И она держится. Молодец ты, Никита, выучил. — Не начинай, — сухо бросил Никита, не отрывая взгляда от паркета. — А что я? — Корсак поднял брови, — Я — ничего. Я констатирую. Только вот странно… Он сделал паузу, выжидая, но Никита упрямо молчал. — Странно, — продолжил Алексей с подчеркнутой небрежностью, — что первый танец ты ей не предложил. Эта фраза легла точно, как удар клинка по незакрытому месту. Никита резко повернулся к нему: — Я не обязан… — Обязан, — спокойно перебил Белов, отпивая из бокала, — Не ты ли несколько дней назад выл нам душераздирающим волком о своей невероятно возникшей из-под бремени опеки любви? Так вот шел бы с ней сейчас и танцевал, составлял здоровую конкуренцию всем желающим. — А теперь, — добавил Корсак, уже откровенно усмехаясь, — первый танец у Павла Горина. И, поверь, он этим воспользуется.  Никита сжал губы. Он знал, что они правы. Знал — и оттого злился ещё сильнее, в первую очередь на себя. Он сам отступил, сам сделал шаг в сторону, прикрываясь приличиями, осторожностью, благими намерениями. Сам уступил место — и теперь стоял, наблюдая, как кто-то другой держит её руку, ведёт в такт музыке, ловит её взгляд и улыбку. — Ты смотри, — негромко сказал Белов, кивнув в сторону паркета, — Улыбается ему, выглядит вполне очарованной.  И это было хуже всего. Потому что Никита вдруг ясно понял: ему неприятно не то, что Лиза танцует. И даже не то, что танцует с Горином. Ему неприятно, что она может быть так же естественна, так же улыбчива и свободна — не рядом с ним. — Поздно, — глухо сказал он, скорее себе, чем друзьям. Корсак усмехнулся, но без обычной насмешки: — Лирический герой… Начитался сонетов и стоишь, страдаешь. Очнись, Никита, где твой нрав? Никита ничего не ответил. Он снова посмотрел на Лизу — и впервые за весь вечер поймал себя на мысли, что этот бал он затеял не ради её будущего в свете. И даже не ради приличий. А ради того, чтобы быть рядом. Пусть и в шатком положении, он был и оставался князем, и отец никогда не позволил бы ему связать жизнь з безродной девицей. А с графиней… Никита сам себе выстроил дорогу к ней — практичную и законную, а сейчас, когда настало время по ней идти — не решился. Музыка всё ещё лилась, неспешная и настойчивая, словно нарочно не желала дать ему передышки. Никита стоял чуть в стороне, с тем неподвижным выражением лица, какое вырабатывается у человека, решившего переждать бурю, не показывая, как сильно она бьёт изнутри. Он не мог уйти. Эта мысль была ясной, холодной, почти служебной. Не мог — потому что Лиза здесь благодаря ему. Потому что он вывел её в свет, представил, взял на себя ответственность за каждый взгляд, обращённый к ней. Уйти значило бы оставить её одну посреди чужого общества, где улыбки бывают любезными, а намерения — не всегда. Он не имел на это права. И всё же внутри поднималось другое, куда менее благородное чувство — тягучее, обидное, почти детское. Ему было… больно. Слово это он избегал, не желал признавать, но оно упрямо вертелось где-то на самом краю сознания. Он чувствовал себя преданным. Не разумом — тем самым разумом, который столько раз повторял ему, что Лиза ничем ему не обязана, что он сам поставил себя в это положение, что её улыбка, обращённая к другому, не преступление и не измена. Нет, преданным он чувствовал себя сердцем — нелепо, неуместно, постыдно. Легко было питать надежды там, в поместье, где он был единственным молодым мужчиной. Где каждый её взгляд, каждое слово, каждая улыбка неизбежно обращались к нему. Там можно было убеждать себя, что между ними существует особая связь — тихая, почти невысказанная, но оттого лишь более значимая. Там иллюзия казалась почти правдой. А здесь, в зале, полном людей, он вдруг ясно увидел: она — не только его. Она — молодая, красивая, живая, и мир не станет обходить её стороной лишь потому, что ему так хочется. Другие мужчины смотрят, улыбаются, приглашают танцевать — и имеют на это полное право. Эта мысль резанула особенно остро. Никита сжал пальцы, чувствуя, как под камзолом напрягаются плечи. Он следил за каждым её движением, за тем, как чужая рука касается её ладони, как она подчиняется ведению в танце. И от этого становилось тесно, будто воздух в зале внезапно сгустился. Он не мог уйти, но и не мог перестать чувствовать себя так, будто у него отняли что-то, на что он, по всем правилам, никогда не имел права. Наконец танец подошел к концу. Павел с лёгкой, почти театральной важностью положил руку Лизе на локоть и слегка склонился, демонстративно оглядываясь на Никиту: взгляд его был почти игриво провокационным. Он самодовольно шагнул вперёд, ведя её к компании молодых людей, в числе которых стояли Белов и Корсак. — Ах, князь, — произнёс он с лукавой усмешкой, — Вы все же тут, вероятно, ждёте свою спутницу. Очень благородно и ответственно с Вашей стороны. Однако было бы преступлением ограничивать Вас в развлечениях, вокруг столь много прекрасных дам, и некоторые из них, как я слышал, будут очень признательны Вашему вниманию. А если вы переживаете за Елизавету — так я с радостью составлю ей компанию. И бояться, что графиня останется одна и соскучится, не стоит — я готов провести с ней весь вечер. Он говорил это так, словно преднамеренно бросал вызов Никите, проверяя терпение и, возможно, осторожно раззадоривая скрытую ревность. Лиза слегка покраснела, стоя рядом с Павлом, держась сдержанно, но в душе ощущая странное, почти болезненное недоумение. Она наблюдала, как Никита остаётся неподвижным, как будто его ноги привязаны к полу невидимыми верёвками. Почему он не вмешивается, не возражает, не приглашает сам? В глазах Лизы вспыхнуло раздражение и лёгкая обида, едва заметная на лице. Она понимала: вчера казалось, что всё внимание князя было только её, что он наблюдает за каждым её движением… И вот теперь — на глазах другого молодого человека Никита словно растворился. «Может, я ошиблась, — думала она, едва сдерживая внутренний вздох, — Может, ему я вовсе не интересна, он просто оказался добрым и благородным к бедной потерявщейся девушке, и я не имею права ждать от него чего-то большего». Она взглянула на князя снова. В его облике не было ни вины, ни тревоги — лишь сдержанная отстранённость. Лиза пыталась рационализировать ситуацию, облекать тревожные ощущения в разумные мысли. «Он же молодой князь, — рассуждала она, — у него полно знакомых дам. Ежедневно вокруг него сплетни, светские приёмы, гости, мероприятия. А я… всего лишь чужая, случайно оказавшаяся в его доме. Может быть, Павел прав — князю тяжело возиться со мной весь вечер. И я не могу требовать внимания, которое ему по сути не положено мне давать». В этих размышлениях Лиза невольно ощутила, как растёт чувство ответственности за собственное поведение. Она понимала: если её волнение и огорчение будут заметны, это только поднимет градус неловкости. И всё же, несмотря на рассудочность, в её сердце закралась лёгкая грусть. Лиза вздохнула, пытаясь прогнать её и улыбнулась Павлу, делая шаг в сторону зала.  Так Лиза и провела весь вечер в обществе Горина, стараясь вести себя учтиво, сдержанно, но с каждым танцем и каждым шагом под аккомпанемент оркестра она ощущала, как растёт странное смятение в груди. Павел был обходителен, очарователен и, казалось, специально подчеркивал достоинства Лизы, комплиментом отмечая каждое её движение, каждый поворот головы. Он предлагал ей руку для танца, поправлял край платья, когда она садилась, и шутил так, что Лиза невольно улыбалась, а в глазах её мелькала тревога. Она понимала, что князь должен оставаться в стороне, что эти дружеские улыбки и слова — дань приличию, и что её место сейчас — рядом с Павлом, а не с Никитой. А Никита, тем временем, находился почти в полном отрыве от происходящего. Он стоял в глубине зала у стола и то и дело опрокидывал в себя бокал за бокалом шампанского, а мысли его были куда более горькими, чем напиток в руках. Каждый новый глоток становился попыткой заглушить мучительное чувство, что Лиза, его Лиза, улыбается и смеётся рядом с другим, а он не может ни вмешаться, ни пригласить её к себе. Он ощущал, как сердце сжимается от собственной беспомощности, как предательски ноет оттого, что он вовсе не хозяин ситуации. Когда Павел вновь предложил Лизе руку для очередного танца, а та с готовностью согласилась, Никита уже не выдержал. Он оставил на столе бокал и, не в силах смотреть на их лёгкую беседу и смех, вышел из зала. В дверях он едва уловил смешок Беловых и Корсака, и это добавило ему уверенности в неправильности собственного поведения, однако сделать ничего с собой он, кажется, не был способен. Он вышел на один из пустых балконов, где прохладный вечерний воздух обдавал лицо, смывая остатки жары и музыки, но не смывая тревожного чувства в сердце. Ветер с улицы колыхал его волосы, и на мгновение юноша закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на собственных мыслях. Лиза, заметив внезапное исчезновение князя, мгновенно ощутила лёгкое беспокойство. Её чувство долга перед собой и желание понять, что происходит с Никитой, перевесило всю светскую учтивость. Она отпустила руку Павла, тихо извинилась и, не теряя ни мгновения, устремилась вслед за Никитой на балкон. Балкон был пуст. Не потому, что сюда не вели двери — напротив, каждая створка особняка баронессы Лиленфельд будто знала этот путь, — а потому, что в такие минуты люди редко ищут прохлады и тишины: они ищут взгляды, музыку, общество противоположного пола . Никита же искал... а бог знает, чего он искал. Он вышел резко, грубо оттолкнув стеклянную дверь, словно боялся, что если замешкается хоть на миг — передумает, вернётся, снова увидит Лизу рядом с этим своим неизвестно зачем и откуда нарисовавшимся старым знакомым, с его слишком уверенной улыбкой и слишком ловкими жестами. Шампанское шумело в голове, но не пьянило — напротив, делало всё болезненно ясным. «Вот до чего ты дошёл, князь, — думал он с горечью, опираясь ладонями о холодные перила, — Сам вызвался помочь. Сам похлопотал о документах, сам сделал из нее себе графиню, научил чему мог, а теперь удивляюсь, когда результат моих стараний заслуженно очаровывает кого-то другого, пока я благовоспитанно стою в стороне. А теперь — обижено сбегаю, как мальчишка. На кого обижен? На неё? Или на себя?» Москва расстилалась перед ним вечерним полотном: огни, редкие экипажи, тени крыш. Всё это казалось неподвижным, будто город затаил дыхание, наблюдая за ним. Никита закрыл глаза. Он не услышал шагов. Лишь почувствовал — почти инстинктивно — чужое присутствие. И сердце его, и без того неспокойное, вдруг болезненно дёрнулось. — Так вот где вы, — раздался голос Лизы у него за спиной. Никита обернулся не сразу. Он знал: стоит ему увидеть её — и все заранее выстроенные барьеры рассыплются. А что он ей скажет, потеряв самообладание? Устроит сцену прямо на чужом приеме?  — А вы, графиня, — произнёс юноша наконец, — отчего же оставили своего кавалера? Насколько я успел заметить, господин Горин был весьма расположен посвятить вам весь вечер. Он наконец повернулся. Лиза стояла в двух шагах от него, чуть запыхавшаяся, словно спешила. Лёгкий румянец всё ещё держался на щеках — то ли от танца, то ли от волнения. В её взгляде было замешательство, казалось, почти граничащее с обидой.  — Я не знала, — ответила она спокойно, но пальцы её нервно сжали складку платья, — что обязана провести весь вечер с первым встречным. — Обязана? — Никита горько ухмыльнулся ее удачному выбору эпитета — первый встречный — вспомнив, как точно так же еще недавно называл ее, — Боже упаси. Я лишь подумал, что вам будет полезно заиметь новые знакомства как молодой незамужней барышне.  — Уже отдаете меня замуж, — тихо сказала Лиза, Быстро же Вам наскучила роль покровителя.  Эти слова больно задели. Никита отвёл взгляд, словно признавая поражение, но тут же вновь поднял его — уже с той холодной сдержанностью, что ему пришлось выучить за недели под одной крышей со своим объектом воздыхания. — Вы ошибаетесь. Я лишь имел возможность наблюдать, как хорошо вы проводите время вне моего общества. — Хорошо? — девушка горько улыбнулась, — Если это так называется… Она сделала шаг ближе. Теперь между ними оставалось совсем мало воздуха. — Я ждала Вас, — сказала она наконец, — Ждала, что Вы пригласите меня. Видимо, обманулась, думая, что Ваша забота обо мне продиктована не простым благородным милосердием, а чем-нибудь… еще.  — Еще? — голос Никиты дрогнул, — И в чем же причина таких смелых догадок? — Я, быть может, нисколько и ничего о себе не помню, однако помню, что значит быть женщиной, князь. Женская натура чутка и внимательна, особенно, когда Вы вдруг ни с того ни с сего начинаете вести себя, словно мальчишка — то не сводите с меня взгляда, то молчите и не подпускаете к себе на пушечный выстрел…  — она отвернулась, глядя в темноту города, — Я ведь понимаю, Никита Григорьевич. Вы князь. И наверняка в вашем кругу общения имеются дамы, которым я и в подмётки не гожусь. А я ведь, проведя с Вами столько времени, даже не потрудилась узнать, занято ли Ваше сердце. Впрочем, а что бы это мне дало? Я — выдуманная графиня с чужими фиктивными документами, и Вы, в отличии от остальных, прекрасно об этом осведомлены. Думать, что я могу быть вам интересна, было с моей стороны наивно… Возможно, вам и впрямь тягостно возиться со мной весь вечер. Никита смотрел на её профиль — тонкий, освещённый светом из зала. И вдруг понял с ужасом: именно этого он и боялся — что она поверит в его холодность. — Лиза… — он шагнул к ней, но остановился, будто споткнулся о собственную нерешительность, и его рука зависла в воздухе, не успев коснуться её плеча, — Вы не имеете ни малейшего понятия, какую глупость я сегодня совершил. — Тогда объясните. — Я решил, что смогу быть благоразумным. Что смогу поставить между нами черту. Быть вашим наставником, покровителем, кем угодно — только не тем, кем сердце требует быть, — Юноша поднял руку — и тут же опустил, снова не смея ее коснуться, — А потом увидел, как на вас смотрят другие. Это не стало для меня неожиданностью, я знал что так будет и хотел, чтоб Вы всем понравились, однако до последнего рассчитывал… Никита наконец осмелился осторожно взять Лизыну ладонь. Она не отняла руку, и тогда он поднёс её пальцы к своим губам. Поцеловал — раз, другой. Потом, забыв обо всём, коснулся губами её плеча, утыкаясь лбом в бархатную ткань. — Никита… — прошептала Лиза едва слышно, — Вы выпили. — Да, — честно ответил он, — И мне страшна сама мысль, что однажды мне придётся отдать Вас кому-то другому. Страшно видеть, как вы улыбаетесь не мне. Я уже много ночей не сплю — и каждый раз вижу Вас. Такой, какой вы могли бы быть рядом со мной. И сердце…сердце ведёт себя недостойно князя, недостойно Вас, моя милая Лиза… Лиза молчала. Потом медленно подняла вторую руку и коснулась его щеки, и он закрыл глаза, прижимаясь к её ладони, как к спасению. Тепло ее кожи сочилось сквозь тонкие перчатки, и вся она в этих красивых бархатных тканях казалась ему такой близкой и недоступной одновременно, и балкон, город, бал, музыка — всё исчезло. Остались лишь они вдвоем, и у каждого в мыслях повисло несказанное, неозвученное признание, которое никто не решался произнести вслух. Никита наклонился к ней слишком близко — так близко, что сам испугался этой близости. Запах её духов, тёплый, чуть пудровый, ударил в голову сильнее вина. Он почти коснулся губами её губ — и в последний миг резко отвернулся. — Я не скажу того, — произнёс наконец, едва собирая в себе остатки самообладания, — чего Вы сейчас от меня ждёте. Лиза кивнула. — И я не спрошу. Никита посмотрел на неё с благодарностью, почти с нежностью — той самой, что страшнее любого признания. Лиза молчала. Лишь пальцы её чуть дрогнули, когда она медленно опустила руку. Никите показалось, что, стоило девушке оторвать пальцы от его лица, как кожу обожгло невыносимым холодом. Он сделал шаг назад, словно между ними вдруг разверзлась пропасть. — Я не имею права лишать Вас выбора. Было бы невероятно эгоистично забирать Вас у мира, не дав возможности его увидеть.  — Значит, я должна благодарить вас за холодность? — Если я поцелую Вам прямо здесь — рискую создать Вам нелестную репутацию.  Лиза злилась краской. Мгновение они просто смотрели друг на друга. Музыка в зале сменилась — более быстрая, оживлённая. Мир звал их обратно. — Пойдёмте, — сказал наконец Никита, — Пока мы ещё не лишились остатков самообладания.  Этим вечером Лизавета больше не танцевала. После разговора на балконе в ней словно что-то сместилось: не сломалось — нет, но встало на новое, непривычное место. Музыка в зале звучала по-прежнему весело и бойко, кавалеры продолжали склоняться в поклонах, дамы — улыбаться веерами, но Лиза чувствовала, что уже не принадлежит этому круговороту так, как несколько минут назад. Танец требовал лёгкости, беспечности, а у неё в груди жило слишком многое, чтобы позволить себе кружиться, не думая. Она осталась при Никите, Алексее и Александре. Никита держался подчеркнуто ровно, даже с некой суховатой учтивостью, но Лиза теперь не могла наверняка не понимать причину. Алексей, заметив это напряжение, взял на себя роль спасителя вечера: шутил, отпускал колкости в адрес публики, рассказывал театральные небылицы о том, как однажды перепутал выход и едва не появился на сцене в парике вверх ногами. Александр же больше молчал, но улыбался широко и искренне, и всякий раз непременно какой-нибудь проходящей мимо даме. К ним то и дело подходили знакомые, предлагали бокалы, поздравляли с удачным вечером, и Лиза, не отдавая себе полного отчёта, позволила налить себе игристого. Потом ещё. И ещё — понемногу, не спеша. Вино было лёгкое, с живой, щекочущей искрой, и с каждым глотком напряжение отпускало, уступая место тихому, почти девичьему веселью. Щёки её разрумянились, глаза заблестели. — Осторожнее, Лизавета, — заметил Белов с притворной строгостью, — ещё немного, и вы начнёте смеяться с каждого нелепого театрального рассказа, который ведает нам Алёшка. — А разве он того не заслуживает? — с улыбкой ответила Лиза. Именно в этот момент к ним подошла молодая дама — высокая, стройная, с прищуренными внимательными глазами и чуть насмешливым изгибом губ. В её осанке чувствовалась уверенность человека, знающего себе цену и осведомленного о том, что ее знают и другие. — Позвольте представить вам мою дочь, — раздался вдруг совсем голос Анны Гавриловны, — Анастасия Ягужинская.  Лиза едва успела склонить голову, как заметила, что Александр Белов словно лишился дара речи. Он выпрямился, побледнел, затем покраснел — и замер, глядя на Анастасию с таким неподдельным, почти болезненным вниманием, что Лиза едва не рассмеялась, а Никита с Алексеем обменялись быстрыми, понимающими взглядами. — Очень рада знакомству, — сказала Анастасия, и в её голосе прозвучала мягкая, располагающая нота, — Вы — та самая графиня Миллер, о которой сегодня столько говорят? — Уверяю, Вы преувеличиваете количество отведенного мне внимания, — с лёгким поклоном ответила Лиза, чувствуя, как Александр вздрагивает при каждом её слове, будто оно имеет к нему самое прямое отношение. — Тогда я искренне рада, что вы у нас сегодня, — продолжила Анастасия, — Бал без новых лиц — всё равно что спектакль без увертюры. Александр наконец нашёл в себе силы поклониться. — Сударыня… — начал он и тут же сбился, — Я… чрезвычайно… то есть… рад. Корсак кашлянул в кулак, скрывая смех, а Лиза, глядя на смущённого Белова, вдруг поймала себя на неожиданно тёплом чувстве: как странно и как отрадно видеть, что не она одна сегодня потеряна и взволнована. Вечер сходил на нет тихо и чинно, как и полагалось дому, где умели принимать гостей. Музыка смолкла, танцевальные пары редели, люстры горели уже не так ослепительно, а в воздухе витала та самая усталость, которую ни одно игристое не способно окончательно прогнать. Гости прощались — с поклонами, благодарностями, обещаниями непременно увидеться вновь, которые, впрочем, каждый понимал по-своему. Никита, собрав в себе остатки светской собранности, подвёл Лизавету к хозяйке дома. Софья Васильевна приняла их благосклонно, с той улыбкой, за которой скрывалась привычка всё замечать и всё запоминать. — Благодарю вас за сегодняшний вечер, сударыня, — проговорил Никита. — И я вас, князь, — ответила баронесса, скользнув внимательным взглядом по Лизе, — Надеюсь, мы ещё увидим графиню Миллер в нашем доме. Передавайте батюшке мои искренние приветствия. Анна Гавриловна Бестужева прощалась шумнее, живее — задержала Алексея под руку, что-то сказала ему вполголоса, отчего тот сначала засмеялся, а потом отчего-то вздохнул так, будто впереди его ждало не продолжение вечера, а маленькое испытание. — До скорой встречи, друзья мои, — бросил Корсак, ловко целуя даме ручку и кивая Никите, — Если я завтра не появлюсь — значит, буду при смерти. — Или при театре, — невозмутимо добавил Белов, помогая Анастасии Ягужинской накинуть плащ. Та улыбнулась ему так, что Александр окончательно утратил способность к иронии. Экипажи подали один за другим. Алексей уехал с Бестужевой — почти под конвоем, как показалось Никите, — Александр отправился следом, всё ещё оглядываясь на освещённые окна дома Лиленфельдов, а затем настала очередь их кареты. Когда дверца захлопнулась и лошади тронулись, между Никитой и Лизой на мгновение воцарилась та самая тишина, которая бывает не от отсутствия слов, а от их избытка. Карета мягко покачивалась, за окнами проплывали огни, и каждый из них слишком остро ощущал присутствие другого. Первым заговорил Никита — почти с облегчением, ухватившись за безопасную тему: — Видели, как Алексей уезжал? — Видела, — улыбнулась Лиза, — по-моему, он выглядел так, будто его похищают. — О, поверьте, — усмехнулся молодой князь, — это ещё не похищение. Это лишь начало его вечерних повинностей. Играть в театре — самое безобидное из того, чем он обязан своей покровительнице. — Неужели? — Лиза заинтересованно повернулась к нему. — Самоотверженный труд, — продолжил Никита с притворной серьёзностью, — Улыбаться в нужный момент, восхищаться в ненужный, слушать одни и те же истории по десятому кругу… А главное — убеждать Анну Гавриловну, что без неё театр немедленно рухнет. — Бедный Алексей, — рассмеялась Лиза, — и ради этого он выходит на сцену в женском платье? — Ради этого и не на такое пойдёшь, — вздохнул Никита, — Хотя, признаться, камеристка из него получается на редкость убедительная. Смех Лизы прозвучал легко, искренне — и напряжение, словно тонкая нить, наконец лопнуло. Разговор потёк свободнее, карета перестала казаться тесной, а вечер — таким неловко тяжёлым. Они ехали рядом, плечо к плечу, и каждый из них думал о своём, но уже без той острой, мучительной скованности. За окнами оставался светский шум, впереди была тишина ночной Москвы и дорога домой — пока ещё общая, пусть и не до конца осмысленная. Разговор о Корсаке угас не сразу, а будто истончил себя до предела. Никита ещё бросил какое-то рассеянное замечание о том, что Алексею, при всей его лёгкости нрава, приходится быть куда более терпеливым, чем кажется со стороны; Лиза тихо усмехнулась, добавив, что роль камериски, должно быть, куда легче даётся на сцене, нежели за кулисами, — и на этом слова закончились. Они исчерпали безопасную тему. Карета катилось плавно, с ленивым покачиванием, и это движение будто убаюкивало город за окнами. Фонари вспыхивали золотыми пятнами, на миг выхватывая из темноты фасады домов, чугунные решётки, пустые переулки — и тут же исчезали, оставляя после себя лишь дрожащие тени. Москва дышала ночной прохладой, но внутри было тепло: запах сукна, лака, лёгкий шлейф духов, смешанный с винным ароматом шампанского. Лиза вдруг ясно осознала, что слышит не только стук колёс, но и дыхание Никиты. Спокойное, чуть неровное — не пьяное, нет, но явно взволнованное. Это открытие заставило её сидеть ещё прямее, будто любая неловкая поза могла выдать то, что творилось у неё внутри. Она подумала о доме Оленева — о том, как там всё иначе. Как там всегда есть чьи-то шаги за дверью, чьи-то взгляды, чьё-то присутствие, даже когда кажется, что ты один. Здесь же — ни камердинера, ни горничной, ни общества. Только они. И эта мысль была одновременно сладкой и пугающей. Никита чувствовал то же самое, хотя выражал это иначе. Его вдруг отяготила собственная неподвижность. Руки, сложенные на коленях в замок, казались слишком заметными; расстояние между ними — слишком коротким, чтобы не чувствовать тепла, и слишком длинным, чтобы позволить себе протянуть руку. Он поймал себя на том, что думает не о дороге, не о прошедшем вечере, а о том, как странно легко сегодня Лиза смеялась с Павлом — и как не смеётся так теперь. Молчание вдруг обрело форму их незавершённого разговора на балконе. Оно напоминало невидимую нить, натянутую между ними: стоит одному дотронуться — и она дрогнет. Никита понимал, что именно он должен бы заговорить. Он был старше, он был хозяином дома, он был тем, кто позволил всему зайти так далеко и так нелепо. Но вместе с этим он понимал и другое: стоит открыть рот — и все тщательно выстроенные им границы рухнут. Лиза медленно перевела взгляд с окна на него. Не резко, не вызывающе — будто просто устала смотреть в темноту. Она смотрела на его профиль, на сосредоточенную складку между бровей, на то, как он иногда чуть стискивает челюсть, словно удерживает слово. Их взгляды встретились, и Никита первым отвёл глаза. Карета сделала плавный поворот, слегка качнув их навстречу друг другу, и это движение вдруг подчеркнуло простую, почти жестокую истину: сейчас они действительно одни. Так, как не были ни в зале, полном людей, ни на балконе, где за каждым окном мог оказаться взгляд.  Карета вновь выровнялась, и на несколько мгновений воцарилась такая тишина, что Лизе почудилось: если сейчас заговорит кто-нибудь из них, звук окажется слишком громким, почти неприличным. Она чуть глубже вдохнула — и тут же поймала себя на том, что Никита заметил это движение. Его взгляд скользнул неосознанно, но задержался: на линии её плеч, на том, как тонкая ткань платья поднимается и опадает в такт дыханию. Она чувствовала тепло, исходившее от него, словно он был не просто рядом, а в каком-то ином, более тесном пространстве, куда она уже допущена — но ещё не приглашена. Никита заметил это движение сразу. Он мог бы отодвинуться. Мог бы сохранить прежнюю благопристойную дистанцию. Но вместо этого остался неподвижен, словно любое резкое действие разрушило бы хрупкое равновесие, возникшее между ними. Его рука лежала спокойно, ладонью вниз, но в этой неподвижности было больше напряжения, чем в любом жесте. И он вдруг ясно понял, что помнит, как держал её руку раньше — днём, когда учил её поклонам, поправлял осанку, касался запястья с нарочитой учтивостью наставника. Тогда это казалось дозволенным, сейчас же — мысль о подобном прикосновении отозвалась в груди странной, тянущей болью. Лиза снова взглянула на него. На этот раз дольше. В этом взгляде не было упрёка — лишь тихое ожидание, от которого становилось тесно в груди. Она не улыбалась. И оттого выражение её лица было особенно искренним, почти беззащитным. — Вы… — начала она негромко и тут же замолчала. — Да? Карета качнулась на выбоине — едва заметно, но этого оказалось довольно. Лиза, не удержав равновесия, подалась вперёд; Никита инстинктивно подхватил её за локоть. Прикосновение вышло резче, чем он намеревался. — Простите… — выдохнули они одновременно. И тут же замолчали. Его пальцы всё ещё сжимали её руку. Он должен был отпустить — немедленно, без размышлений, как того требовали и честь, и благоразумие. Но вместо этого Никита вдруг с мучительной ясностью осознал: если он сейчас разомкнёт ладонь, то утратит не просто миг — утратит нечто гораздо большее, то, что уже не дастся повторить. Лиза подняла на него глаза. В этом взгляде не было ни кокетства, ни расчёта — лишь усталость от ожидания и тихая, почти отчаянная искренность. Она не тянулась к нему, не делала ни шага навстречу — и именно это окончательно лишило его сил держаться. — Мы… — начал он хрипло и осёкся. Все слова, что ещё днём казались необходимыми, теперь показались жалкими и ненужными. Что такое рассуждения о приличиях, когда сердце бьётся так, будто вот-вот вырвется из груди? Что такое обещания самому себе, когда она рядом — живая, настоящая, смотрит так, словно уже всё поняла и всё простила? Он медленно, будто боясь спугнуть саму реальность, поднёс её руку к губам. Это ещё было позволительно. Это ещё укладывалось в рамки. Но, коснувшись кожи, Никита вдруг задержался — дольше, чем следовало, глубже вдохнул запах ее духов, въевшийся в ткань перчаток на запястьях, и в этом вдохе рухнуло последнее сопротивление. Лиза едва заметно вздрогнула. Её пальцы дрогнули в его ладони — не отстраняясь, нет, напротив, словно признавая это прикосновение своим. Он поднял голову. Между их лицами осталось всего ничего — одно дыхание, один удар сердца. Никита ясно понимал: ещё шаг — и пути назад не будет. Что после этого он уже не сможет прикрываться благими намерениями и холодной учтивостью. — Лизонька… — произнёс он почти беззвучно, как молитву. И в этот миг она сама сделала движение — едва уловимое, но решающее: и наклонилась вперёд.  Этот их долгожданный первый поцелуй вышел неумелым, несдержанным, слишком откровенным для приличного вечера и слишком честным для их прежних притворств. В нём не было заранее продуманной страсти — лишь сорвавшееся терпение, долгие дни молчания и взгляды, в которых давно жила эта близость. Никита отпрянул первым — резко, словно обжёгся. Он закрыл глаза, с трудом переводя дыхание, и только тогда осознал, что сделал. Что они сделали. Он прикрыл глаза на мгновение — ровно настолько, чтобы окончательно потерять остатки рассудочной твёрдости. Лоб его коснулся её виска, дыхание сбилось окончательно. Он чувствовал, как дрожит её рука в его ладони, как учащённо бьётся её пульс — и как предательски отвечает ему собственное сердце. — Мы не должны… — прошептал он, и в этом «не должны» уже не было силы. — Я знаю, — так же тихо ответила она. Никита вновь поднял её руку и коснулся губами — сначала пальцев, затем запястья. Поцелуй был коротким, почти целомудренным — и оттого невыносимым. Следом он поднялся выше, к открытому плечу, и Лиза, не отдавая себе отчёта, подалась навстречу. Их губы встретились вновь не сразу — будто оба всё еще в последний миг ещё надеялись отступить. Но отступать было некуда. Тогда юноша наклонился ещё ближе, настолько, что Лиза ощутила его дыхание — прерывистое, тёплое. В этот миг он ясно, почти болезненно подумал о чести, о доме, о глазах, которые могут увидеть, о том, что он не имеет права… и вместе с тем — о том, что точка невозврата уже пройдена. Его другая рука поднялась к её плечу, осторожно отодвигая край платья, позволяя ему соскользнуть с плеча, открывая белизну кожи, скрытую прежде кружевом и бархатом. Этот жест был куда интимнее всякого поспешного порыва — в нём было и почтение, и грех. Потом юноша осторожно начал стягивать с Лизыной руки перчатку. Лайка с тихим шорохом скользнула вниз, обнажая сначала ее предплечье, после запястье и ладонь. Никита целовал ей руки, целовал плечи и губы, держа ее в своих руках, как держат что-то бесконечно хрупкое и бесконечно желанное одновременно. Поцелуи становились всё настойчивее, глубже, в них появилось нетерпение, давно сдерживаемое и оттого почти болезненное. Лиза отвечала ему так же — неловко, горячо, с той искренностью, которую невозможно сыграть. Пальцы её вцепились в лацкан его камзола, словно только это удерживало её на месте, не давая раствориться в ощущениях. Он оторвался лишь затем, чтобы тут же вернуться — поцеловать уголок её рта, щёку, линию скулы. Его губы скользнули ниже, к шее, и Лиза вздрогнула, бессознательно отклоняя голову, открываясь этому прикосновению. — Я схожу с ума, — сказал Никита глухо, прижимаясь лбом к её лбу, — И знаю это. Лиза не ответила словами. Лишь снова потянулась к нему, и он принял этот жест как позволение. Его рука скользнула к её талии, на мгновение задержалась, будто давая последний шанс одуматься, — и всё же дернула туго затянутую шнуровку корсетного платья. Каркас корсета ослаб, и Лиза машинально глубоко вздохнула то ли от внезапного прилива воздуха, то ли от понимания, что, в отличие от других ее платьев, под это не было надето ничего. С каждой секундой шнуровка на спине Лизы слабла все больше, и та даже не старалась придержать на себе свое платье, позабыв обо всем на свете. Их поцелуи с каждой секундой становились всё жарче, прерывистее. Дыхание смешалось, сердца бились слишком быстро, слишком близко. В этом было всё — и восторг, и страх, и острое осознание того, что они заходят дальше, чем позволено разуму и чести. Никита, вдруг опомнившись и еще способной здраво мыслить частью сознания поняв, что Лиза в его руках спустя несколько мгновений может остаться совершенно неодетой, отстранился первым, тяжело дыша, и прижал лоб к её лбу. — Прости… — сказал он тихо, губами касаясь ее губ. Но в этом «прости» уже не было раскаяния. Лишь признание того, что назад дороги нет. Он прижал Лизу к себе, уже не целуя, лишь удерживая — как удерживают себя на краю. — Если я сейчас не отступлю… — прошептал он ей в волосы, — я не остановлюсь вовсе. Она закрыла глаза, чувствуя, как дрожь в нём передаётся ей. Карета замедлила ход — сперва едва заметно, потом всё ощутимее, и это движение отозвалось в них обоих почти болезненным пониманием: дорога подходит к концу. Ночь, укрывшая их своей благосклонной темнотою, отступала, возвращая миру очертания, правила и холодную ясность. Никита первым опомнился. В нём всё ещё жило то же горячее, неугомонное чувство, но поверх него лёгла привычная собранность человека, умеющего брать себя в руки — пусть и не всегда вовремя. — Нам пора… — тихо сказал он, и в этом «пора» было больше сожаления, чем рассудка. Лиза кивнула, не доверяя голосу. Платье, спущенное прежде, теперь казалось чем-то посторонним, почти ненужным, как доспех, в который вновь предстояло облачиться. Никита осторожно помог ей — бережно, почти почтительно, словно каждое его движение было извинением за недавнюю слабость. Он повернул ее к себе спиной, поднял ткань, расправил корсет. Пальцы его дрожали — совсем немного, но Лиза это почувствовала. Шнуровка поддалась не сразу; он тянул её медленно, стараясь не причинить неудобства, и всякий раз, когда кончики пальцев касались тёплой кожи, дыхание его сбивалось. Словно не в силах удержаться, он наклонился и коснулся губами её спины — легко, почти невесомо, затем ещё раз, ниже, и ещё. Поцелуи были тихими, спешными, как украденные мгновения, которые он боялся не успеть взять с собой в память. Лиза закрыла глаза. В этом движении, в этом тепле за спиной было что-то пугающе настоящее — и потому особенно тревожное. Мысли её вдруг сорвались в беспорядочный бег: этого не может быть, этого не существует. Ни этой кареты, ни этой ночи, ни старой Москвы за окнами. Ни его — Никиты, с его сдержанной нежностью, с руками, которые сейчас так уверенно и так ласково затягивали шнуровку её платья. «А что, если домой все-таки получится вернуться?» — спросила себя Лиза. И от этой мысли сердце сжалось ещё сильнее. — Готово, — прошептал Никита, закончив и осторожно расправив ткань на её плечах. Он задержался на мгновение, не отпуская её сразу, желая запомнить это ощущение — её близость, её тепло, этот краткий миг, когда они всё ещё были вне времени и вне чужих взглядов. Потом всё же отступил, и между ними вновь возникло то расстояние. Карета остановилась. Снаружи уже слышались шаги, голоса, скрип ворот. Реальность возвращалась без стука, без церемоний. Лиза обернулась к нему, и в её взгляде было всё сразу — благодарность, растерянность, страх и невыразимая тоска по тому, что, возможно, никогда не повторится. Они оба знали: ночь закончилась. Но то, что случилось в дороге, уже невозможно было забыть — даже если бы весь этот мир вдруг оказался сном. Дом встретил их тишиной — той особой, ночной, когда даже стены, кажется, дышат осторожнее. Карета давно скрылась за воротами, слуги разошлись, и лишь редкий огонёк фонаря во дворе дрожал, будто сомневаясь, стоит ли ему ещё гореть. Никита закрыл за ними дверь медленно, почти благоговейно, словно боялся нарушить хрупкое равновесие ночи. Замок щёлкнул глухо, и этот звук показался ему слишком громким — будто дом сразу узнал: вернулись не те, кем уезжали.  Лиза шла рядом, чуть придерживая подол платья, и в этом простом жесте было столько уязвимости, что Никите пришлось стиснуть зубы. Она казалась ему нереальной — как сон, который вот-вот рассеется, стоит только моргнуть. В полумраке коридора её лицо теряло чёткость, становилось мягче, и от этого желание прикоснуться — удостовериться — становилось почти нестерпимым. Он снял с неё плащ — осторожно, почти церемонно, как будто продолжал тот самый бал, только без музыки и без свидетелей. Пальцы его скользнули по ткани, по плечу, и задержались дольше, чем следовало бы. Он почувствовал, как она едва заметно вздрогнула — не от холода, нет. От того же, что сжимало его самого. Коридор был тёмен. Узок. И оттого — слишком интимен. Каждый шаг отзывался в груди тяжёлым, гулким ударом сердца. Никита остановился внезапно — не потому, что решил, а потому что больше, казалось, просто не мог идти дальше. Он понял это с той ясностью, которая пугает: если сейчас не остановиться — он переступит черту, за которой уже не будет ни оправданий, ни благовидных слов о чести и долге. Он обернулся. Лиза подняла на него глаза — в них было ожидание, тревога и ещё что-то, чему она сама, кажется, не находила названия. В этот миг Никите показалось, что он видит её настоящую — не гостью, не графиню, не подопечную, а просто женщину, стоящую перед ним в тишине ночного дома. — Я… — начал он, но голос подвёл. Слова оказались лишними. Всё, что можно было сказать, уже произошло — между взглядами, дыханием, слишком близким расстоянием. Он наклонился — вновь не решительно, не смело, а словно уступая течению, против которого боролся так тщетно и тщательно. Его губы снова коснулись её губ сначала почти невесомо… но Лиза не отстранилась. И тогда новый поцелуй стал иным — глубже, теплее, полнее. Его руки нашли её — одну, другую — и остановились, словно спрашивая позволения. Он чувствовал, как дрожит её дыхание, как тонкая грань между разумом и чувством истончается с каждой секундой. В этот миг Никите пришла мысль — страшная и сладкая: «А если остаться? Если не отпускать? Если хотя бы эту ночь прожить так, будто ни света, ни долга, ни греха не существует?» На короткое мгновение ему показалось, что мир сузился до этого коридора, до её дыхания, до тепла её рук. Что можно забыть о приличиях, о страхах, о завтрашнем дне — и провести эту ночь рядом с ней, не задаваясь вопросом, грех ли это. Ведь если чувство так чисто и так искренне, может ли оно быть порочным? Он почти поверил в это. Почти. Но именно тогда — словно сама реальность решила напомнить о себе — он заметил свет. Тёплый, упрямый огонёк лился из гостиной. Не призрачный отсвет фонаря — настоящий, живой свет. Знак присутствия. Знак того, что они не одни. Что мир не исчез. Никита отстранился резко, словно его окатили холодной водой. Сердце ухнуло вниз, в живот, в пятки — куда угодно, лишь бы не здесь. В полумраке гостиной, на диване, сидела фигура. Неподвижная. Молчаливая. Но слишком знакомая по посадке, по очертаниям плеч, по самой манере быть. Он узнал её мгновенно. Поняв, что его обнаружили, силуэт медленно встал с дивана, и голос его, тихий и совершенно безропотный, грохотом разнесся по всему дому: — Ну здравствуй, сын мой.