Первая встречная

Алексей Корсак и Александр Белов, верные товарищи Никиты ещё со времён навигацкой школы, прибыли к другу ранним, почти неприлично бодрым утром. Как водится, без предупреждения. — Да мы, собственно, мимо проходили, — невинно сообщил Корсак, смахивая с сапога несущестующую пылинку. — Совсем мимо, — подтвердил Белов, настолько же невинно разглядывая потолок, — Но подумали: а не навестить ли друга? Гаврила только тяжко вздохнул, поглядев на гостей как на ещё одно бремя: — Барин с утра… хм… не в духе. — Да что ты говоришь! — оживился Корсак, уже шагая к лестнице, — Тем лучше. Разве ж друг не должен подставить плечо? — Или подножку, — добавил Белов философски, — Но это уж как пойдёт. Из родной и милый друг сидел у стола, локтем на подоконнике, головой в ладони, будто размышлял о судьбах мира, но на самом деле — о судьбе одной конкретной особы. И страдал он, стоит признать, с таким благородным видом, что хоть на икону сажай. — Ну и что с тобой стало, светлый княже? — первым нарушил молчание Корсак, протягивая Никите стакан воды, будто зная или наверняка угадав, что тот вчера перепил. — Никита, друг мой… — Белов присел напротив, заглядывая тому в лицо, — Ты выглядишь так, словно в тебя вселился дух трагического героя. Причём не самого удачливого. Юноша приподнялся на локтях, скорчил недовольную мину и снова со стоном уронился головой на стол. — А вы, я вижу, господа, сюда как к себе домой жалуете. Не поместье, а проходной двор. — Звучит как тост! — спохватился Саша, ныряя в закрома комода за бокалами и спешно расставляя их перед всеми троими. Алексей тем временем уже откупоривал не пойми откуда взявшееся вино, — За встречу, гардемарины! Дело было в том, что они оба уже с неделю не получали от Никиты никаких вестей и последний раз, виделись, считай, тогда, когда тут же и разошлись в разговорах о незнакомке-потеряшке и что с ней надобно было бы делать или не делать. И Корсак, и Белов думали, что раз их друг влезает в такую авантюру, то о ее подробностях они будут проинформированы регулярно и в мельчайших подробностях. Но приглашений в поместье не приходило, информация не поступала. Последней каплей стало нелепое стечение обстоятельств: в театре, где Корсак за деньги менее позорные, чем стипендия студента-гардемарина, светил своим очаровательным молодым лицом, был подслушан весьма неприятный разговор. Бестужева, Алёшкина покровительница, кроме всех иных своих недостатков и достоинств была ярой сплетницей и давеча переговаривалась с одной из своих подруг, заглянувших на спектакль, что репутация молодого Оленева как юноши весьма нежного и лирического ставится под вопрос. Дамские платья, покупаемые в дом одинокого молодого мужчины — не шутка! То ли это подарки на сватанье, то ли в тихую — любовнице! — высокопоставленным дамам было еще не известно, но уже очень интересно. Заинтересовался и Алёша, как взаправду обстоят дела. Переговорили с Беловым и устроили визит. Думали найти друга в хлопотах и заботах, а нашли терзаемого похмельем и меланхолией. Алексей с Сашей обменялись взглядами. Первый — вопросительным, второй — подозрительным. И оба — одинаково недвусмысленными. — Ну? — протянул Корсак, откинувшись на спинку стула, — Скажи, Никита, дорогой наш страдалец: где же твоя таинственная незнакомка? Или она оказалась духом, привидением, мороком? Или, что скорее, сама тебя до морока довела? Никита мрачно повёл рукой: — Всё… благополучно. — Ох уж это «благополучно»! — оживился Белов, подаваясь вперёд, — Звучит так, будто у тебя либо свадьба, либо дуэль назначена. И в обоих случаях ты нам что-то не договариваешь. — Не свадьба, но и не дуэль, — буркнул Никита, вновь опираясь лбом на ладони, — Зато с документами теперь порядок. — Документы? — тут же встрепенулся Корсак, — И какие? — Тот самый пропуск в благополучие, — отозвался Никита с плохо скрытой иронией, — Гаврила… ну… изловчился. Сочинил ей бумаги — поддельные, но такие, что хоть в Сенат неси. Теперь она… графиня. Последнее слово он выдохнул как-то слишком тяжело, будто обсуждал не бумаги, а собственную судьбу. Саша округлил глаза: — Какая ещё графиня? — Миллер, — сухо сказал Никита, — Дочь… или внучка… эмигрировавшего старого графа Миллера — фамилия вроде известная, но забытая. Старик вот уже лет двадцать живёт затворником в немецком поселке и никого видеть не желает. А потому — проверить, истинная ли наследница к от него пожаловала в столицу, устав от скучной провинциальной жизни, особо некому. Корсак свистнул, поражённый. — Ну и плут же твой Гаврила… Бог ему судья! А тебе — повод для гордости. Такие слуги на вес золота, хоть я и не уверен, действительно ли твой камердинер просто слуга… — Что-то не сильно наш князь осчастливлен решившейся задачкой, — заметил Белов, прищурившись на друга, — Ты ж посмотри на него. По виду — не рад совсем. Хотя, казалось бы, радоваться следует: барышня пристроена, судьба её обеспечена… — Документы — да, — нехотя подтвердил Никита, — Всё, как и планировали. — А «не документы»? — оживился Алексей, сверкнув глазами, — Друг, я слышу в твоем заключительном предложении четкое «но»! — Ну-ка, ну-ка… — подхватил Белов, —Вот теперь становится интересно. Рассказывай подробно! Что стряслось? Что за вид у тебя такой, будто ты не документы ей выписывал, а сердце собственное вместе с сургучом запечатывал? Никита выпрямился, но не резко — будто каждое движение отзывалось внутри каким-то щемящим дискомфортом. — Ничего не стряслось, — процедил он, — Она… благодарна. Вежлива. Спокойна. Всё хорошо. — Да уж вижу, как тебе «хорошо», — хмыкнул Корсак, — Ещё немного — и начнёшь стихи слагать о мучениях души твоей нежной. — Не начну, — Никита приложился к вину с таким видом, что на честность его ответа не стоило и надеяться, — Девушка попала в беду, я защитил ее честь. Вот и всё. — Вот и всё, — передразнил Саша, — Так обычно говорят люди, полностью захваченные романтической страстью. — Или полной глупостью, — добавил Корсак, — А то и тем и другим сразу. — Господа! — вспыхнул Никита, — У вас, кажется, фантазия слишком бурная. Я действую исключительно из благородных соображений, и… — …и запиваешь каждое свое благородно сообоаженное действие спиртовыми изделиями, чтоб не так тошно было самому себе лгать, — подытожил Александр, — Прекрасно. Потрясающе логично. Никита помолчал, долго. Пальцами прошёлся по вискам, вздохнул — тяжело, обречённо. Потом снова провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость, и вдруг — слишком поспешно, слишком по-деловому — сказал: — Теперь… главное — представить Лизавету московскому обществу. Как положено. Чтобы её приняли за свою, чтобы никто не сомневался в подлинности происхождения. Тогда уж… дело пойдёт гладко. Корсак вскинул брови: — Ого! Так ты уже намерен выводить барышню в свет? — Разумеется, — кивнул Никита с нарочитой холодностью, которая ему была совершенно не к лицу, — Это необходимо. Иначе весь наш труд с документами может пойти прахом. Алексей задумчиво потер подбородок. — Хм… А ведь план ничего, разумный, и ведь я могу помочь. — Ты-то? — фыркнул Саша, — У тебя есть только один ресурс помощи даже самому себе, и зовут его Бестужева. — Ресурс весьма влиятельный! — гордо вскинулся Корсак, — Её-то уж каждая собака в Москве и Петербурге знает. Да что там — половина придворных интриг на её хрупких плечах держится. Хочешь представить барышню в обществе — лучшего варианта не найти. Никита нахмурился. Чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы друзья уловили перемену. А Алексей, довольный произведённым впечатлением, продолжал: — Я могу устроить. Могу представить Лизавету моей покровительнице. Та уж поможет девочке выгодно предстать завидной невестой на выданье, а там, даст бог, кто-нибудь клюнет да и заберет с твоих плеч хлопоты о попечительстве. Лиза получит фамилию и титул — новые, настоящие, и тогда никто точно ничего лишнего не заподозрит. А хорош план, господа! Саша в знак поддержки отсалютовал Корсаку бокалом. А Никита — застыл. Его словно перекосило от слова «невеста». Воображение вновь взыграло не в его пользу, и в голове против его воли возник образ Елизаветы в пышном белом платье, с вуалью на лице, смиренно ждущую у алтаря… кого-то. Сердце пропустило удар и сжалось. Юноша поднял голову медленно, слишком медленно, чтобы выглядеть равнодушным. — Простите, — проговорил он с ледяной вежливостью, — с чего вы взяли, что Лизавете Эрнестовне необходимо… замужество? Корсак с Беловым переглянулись. Очень выразительно. — Ну как же, — начал Саша, растягивая слова, будто специально его испытывая, — Молодая, одинокая, да ещё и, получается, графиня. Ей же нужно будущее устраивать. А уж Бестужева-то найдёт, кому и как её… пристроить. С выгодой. Теперь Никита вспыхнул по-настоящему. — Пристроить? И это мне ты говоришь, дорогой друг? Не ты ли читаешь мне лекции о потребности в любви, о чувствах сердец двоих и о том, как важно любить и быть любимым? Сам то сгораешь от своих любовей, от новых еженедельно… А кого-то… пристроить с выгодой? — Ох ты ж, — Белов аж присвистнул, — Кажется, я задел струну. Никита вскочил с места слишком резко для человека, утверждавшего, что совершенно спокоен. — Никита… — протянул Саша, вкрадчиво, мягко, но с той хитрецой, что появляется у старых друзей, — Ты что… сам не желаешь, чтобы барышня становилась на выданье, хоть именно это и означает в ее положении удачный поворот событий? — Я?.. — Никита поперхнулся собственной попыткой возразить, — Я здесь совершенно ни при чём! Корсак театрально приложил руку к сердцу: — Ну да. Разумеется. Совершенно ни при чём. Зато переживаешь, словно у тебя половину отнимают. Никита опустил взгляд, будто в пол внезапно провалился ответ, которого он не хотел. Алексей и Саша переглянулись — на этот раз без издёвки. Лишь с тихим, почти братским пониманием. — Друг мой… — Белов поддерживающе опустил руку ему на плечо, — Мы же не враги тебе. Если ты что-то чувствуешь к этой девице — так скажи. — Это… невозможно, — глухо ответил Никита. — Почему же? — спросил Алексей. Ответа он не услышал. Никита отвернулся к окну, сжав пальцы так, будто держал в кулаке собственный здравый смысл, который отчаянно пытался не выпустить наружу. Он ещё секунду пытался держать осанку — гордый, неприступный князь Оленев — но плечи предательски опустились. Он выдохнул резко, будто в воду прыгнул, и глухо проговорил: — Да ладно… ладно. Чёрт с вами. Друзья переглянулись. Это звучало как капитуляция. Никита провёл ладонью по волосам, не зная, куда себя девать, и, наконец, посмотрел прямо на них. — Мне… — он замялся, как мальчишка, впервые пойманный на какой-нибудь пакости, — мне страшно. Понимаете? Просто… страшно даже думать, что Лизавету придётся за кого-то выдавать замуж. Что она… — он судорожно втянул воздух, — что она улыбнётся кому-нибудь так, как… улыбается мне. Алексей приподнял брови так высоко, что те едва не скрылись под волосами, Белов, наоборот, стал серьёзен, а Никита продолжил — уже сорванным, уставшим голосом, будто открывал шлюзовые ворота своей души: — Я вот уже несколько ночей… почти не смыкаю глаз. Мыслю всё о ней. О том, как она смотрит… как смеётся… как смущается… Да ведь это… — он беспомощно развёл руками, — это же просто невозможно! Глупость, блажь… и всё же сердце… — он приложил ладонь к груди, — сердце, проклятое, ноет от каждого её взгляда, от каждого движения… от одного только её голоса. Он отвернулся, будто стыдясь собственной откровенности. — Я дворянин, мужчина, воспитанный в приличиях. Я взялся быть ей… покровителем. Помогать, направлять. А вместо этого… — он усмехнулся себе, жестоко и безрадостно, — вместо этого я веду себя как… как мальчишка, который впервые увидел барышню на балу. — Что-то ты на мальчишку мало похож, — заметил Корсак тихим тоном, в котором слышалась ирония, но добрая, дружеская, — Такое горе на лице — прямиком на иконописный лик ставь. Саша медленно наклонился вперёд. — Послушай, Никита… — сказал он, и голос его был необычайно мягок, — Это не преступление — чувствовать. А еще и девица словно Богом послана тебе под крышу. Оно само так вышло. — Вот именно, — вздохнул Никита, — само. Без спросу. Без дозволения. Я ж не хотел… честное слово, не хотел. Она ведь… первая встречная. — Первая, — протянул Корсак, хитро сощурив глаза, — но, выходит, не проходящая. Белов тихо хмыкнул. Никита прикрыл глаза ладонью. — Господа, — сказал он почти трагически, — я погиб. — Погиб! — передразнил его Корсак, незаметно пододвигая к нему бокал. — Погиб, но не до конца, раз ещё стоишь на ногах. Пей. За новую главу твоей безнадёжной судьбы. Никита отмахнулся, но бокал взял. — Я не знаю, что мне делать. Если я представлю её обществу… она может понравиться кому-нибудь… кому-нибудь достойному, богатому, влиятельному… — Отлично, — бодро сказал Белов. — Разреши этому кому-нибудь ухаживать. — Как же отлично?! — взорвался Никита. — Вы хоть слушали, что я говорил?! — Друг мой, боюсь, ты влип. — Влип, и глубоко. Никита выдохнул, закрыв глаза, будто признавая окончательный вердикт. — Да, — сказал он едва слышно. И все трое притихли, понимая: это признание было не из лёгких. Но и отступать Никита уже не мог — теперь, когда слова вырвались наружу, пути назад не было.