Первая встречная

— Ну же, вспоминайте, с кем и о чем вы в тот вечер говорили! Григорий Ильич, едва прозвучало имя Бестужевой, словно стряхнул с себя остатки только-только начавшей проявляться в нем мягкости и вновь сделался тем самым человеком, в котором привычка к государственным тревогам и придворной осторожности была выработана годами. Он уселся во главе стола, не притрагиваясь к завтраку, сцепил пальцы и, поочерёдно переводя взгляд с Никиты на Лизавету, заговорил медленно, но с тем особым нажимом, который не допускал ни уклончивости, ни недомолвок. Он спрашивал подробно и настойчиво: с кем именно они имели дело, кто первый заговаривал, о чём шла речь — о дворе ли, о недавних указах, о милостях и немилостях, о войне, о фаворитах; какие слова вызывали одобрительный кивок, где приходилось соглашаться из одной только вежливости, а где — хранить молчание; не было ли в речах чрезмерной осведомлённости, опасной откровенности или, напротив, слишком искусной туманности, за которой нередко скрываются самые коварные намерения. Никита отвечал сосредоточенно, стараясь восстановить разговоры в том виде, в каком они отложились в памяти, но многое ускользало, смешивалось с музыкой, смехом, блеском свечей и зеркал. Тогда Григорий Ильич обращался к Лизавете — и каждый раз делал это так, словно перед ним сидела не просто молодая девушка, а свидетель, от слов которого может зависеть нечто большее, чем чья-то репутация. Лиза же слушала, кивала, отвечала — и в то же время всё яснее понимала, что в голове её воспоминания рассыпаются неровными, беспорядочными осколками. Она вдруг отчётливо увидела перед собой конец вечера: как шум постепенно редел, как лица гостей теряли первоначальную чёткость, как шампанское — сначала лёгкое и почти невинное — сделало её мысли мягче, медленнее, а внимание рассеянным. Анна Гавриловна Бестужева тогда говорила много, с тем особым наслаждением собственной речью, какое свойственно людям, привыкшим быть услышанными. Фразы её тянулись длинными, витиеватыми цепями, наполненными намёками, осторожными обобщениями, полуулыбками, за которыми, вероятно, однако так неочевидно тогда для самой девушки, скрывалось больше смысла, чем произносилось вслух. Лиза помнила, как смотрела на Бестужеву с вежливым вниманием, как улыбалась, как соглашалась — не потому, что вникала, а потому, что так было нужно. Она кивала там, где говорили о «времени тревожном», соглашалась с рассуждениями о «неустойчивости нынешних фаворов», позволяла себе тихое одобрение, когда речь заходила о «необходимости ума и осторожности для всякого, кто желает сохранить своё положение». Но что именно скрывалось за этими словами — тогда казалось не столь важным, однако же теперь каждое из этих воспоминаний отзывалось в ней тревожным холодом. И вместе с тем, помимо недавнего вечера, в сознание её начали вторгаться иные, куда более смутные образы. Как она — то совсем юная школьница, то уже студентка на лекциях, от природного любопытства порой нет-нет да и вникала во что-нибудь эдакое интересное. Историю России в университете им преподавали неплохо, и сквозь расспросы Григория Ильича в Лизыном сознании то тут, то там возникали имена, даты, фамилии, всплывающие словно сквозь туман: Бестужевы, дворцовые перевороты, следствия, ссылки, падения, внезапные аресты, которые в этом веке могли настигнуть человека быстрее, чем до него доходила весть о приказе таковых. Лизе чудилось, будто где-то — далеко, неуловимо — она уже и впрямь слышала об этих людях: за страницами книг или на уроках истории… Но здесь, за этим столом, Лиза вдруг с болезненной ясностью поняла, как легко её невнимательное согласие, её учтивый кивок, её рассеянная улыбка могли быть истолкованы — и использованы. И от этой мысли ей стало не по себе, словно почва под ногами которую девушка едва-едва успела обрести, стремительно утрачивала прежнюю надёжность. Она подняла взгляд на Никиту — и в этом взгляде было и раскаяние, и страх, и немая просьба о прощении за то, что не сумела быть осторожнее в мире, где каждое слово, сказанное вслух, могло однажды обратиться обвинением. Страх подступал к Лизе не сразу, медленно, как поднимается холодная вода, сперва лишь касаясь щиколоток, а затем незаметно лишая возможности сделать шаг назад. До этой минуты опасность казалась ей чем-то отвлечённым, почти книжным, но теперь, сидя за этим столом, под тяжёлым, выжидающим взглядом Григория Ильича, она вдруг ясно ощутила — речь идёт не о репутациях, не о приличиях и даже не о свободе. Речь идёт о жизни. И тогда память, прежде лениво и неохотно открывавшаяся, вдруг ударила изнутри иной мерой сравнения. Там, в её мире существовала твёрдая уверенность в завтрашнем дне. Даже в тревоге, даже в одиночестве, даже в боли было нечто неоспоримое: её жизнь принадлежала ей самой. Смерть была далёкой, почти неприличной мыслью, отнесённой к старости, болезням, несчастным случаям — но никогда не к чужому слову, к чьему-то доносу, к неверному взгляду, пойманному не тем человеком и не в тот час. Здесь же всё было иначе. Здесь человек мог исчезнуть — и никто не осмелился бы спросить, куда. Здесь достаточно было оказаться рядом, услышать лишнее, кивнуть в неподходящий миг — и уже стать частью чего-то, о чем не будешь знать, но дорого заплатишь. Здесь женщина без имени, без рода, без защиты была не просто уязвима — она была почти ничем. Лиза внезапно осознала, что если сегодня её положение ещё кажется временным неудобством, то завтра оно может обернуться приговором. Не судом — нет, суды здесь вовсе не были необходимы. Достаточно было чьего-то раздражения, подозрения, желания обезопасить себя. И тогда её прошлое — то самое, которое она «не помнила», и настоящее, которое наступит через много десятков лет — не спасло бы её; напротив, именно его отсутствие сделало бы её самой удобной жертвой. Она подумала: там её могли бросить, предать, разлюбить… Здесь же её могли уничтожить так же легко, как стирают строчку, оказавшуюся неуместной в черновике. От этой мысли у неё перехватило дыхание. Мир вокруг — богатый, красивый, чинный — вдруг утратил всякую надёжность. Он держался не на законах, не на справедливости, а на хрупком равновесии чужих интересов, и Лиза поняла, что не умеет в нём ни защищаться, ни существовать как-либо вне этого маленького островка — поместья, за границы которого она вышла лишь единожды — и уже была в проигрыше. Григорий Ильич говорил теперь уже не резко и не громко, но тем тоном, который бывал куда тяжелее крика, — тоном человека, привыкшего взвешивать слова не по звучанию, а по последствиям. Вопросы его, хоть и обращались будто бы ко всем сразу, на деле неизменно возвращались к Никите, точно старший князь нарочно отводил Лизавету в тень, не желая пока что делать её прямым участником этого «допроса». — Сколько их было? — спросил он, не глядя на девушку, но не спуская глаз с сына, — Много ли? И кто именно? Люди случайные или такие… понимаешь ли? Никита, чувствуя, как каждое слово его ложится на стол тяжёлым камнем, отвечал ровно, стараясь не приукрашивать и не умалять. Он сказал, что приём был невелик, почти камерный; что не походил ни на придворное сборище, ни на шумный бал, куда сходится весь свет. Что лиц было не более нескольких десятков — и все, как на подбор, знакомые друг с другом, связанные либо службой, либо еще какими давними знакомствами при дворе. Что приглашения конкретно Никита с Лизой получили через Алексея, и притом почти напрямую от самой Анны Бестужевой, без посредников и без лишних вопросов. — Не сборище это было, — добавил он, — а, скорее, кружок. Узкий. Почти семейный. На этих словах Григорий Ильич едва заметно усмехнулся. — Вот именно, — произнёс он после короткой паузы, — Узкий. Он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы и на мгновение прикрыл глаза, словно собирая воедино давно знакомую картину. — Ты, видно, ещё слишком молод, Никита, чтобы помнить: большие скандалы редко начинаются в многолюдных залах. Там слишком шумно, слишком много свидетелей, слишком трудно спрятать следы. А вот в тесных гостиных, где каждый знает имя каждого и кивок твой будет значить больше, чем официальная подпись под государственным документом — там и рождаются самые крепкие заговоры, — он снова посмотрел на сына — пристально, испытующе, — Чем меньше на таких приемах людей, тем выше вероятность, что собираются они не просто так. Лиза слушала эти слова, не смея вмешаться, и чувствовала, как её собственные вчерашние кивки, её рассеянная учтивость, её желание просто быть принятой вдруг обрастают новым, пугающим смыслом.

***

К середине дня дом Оленевых наполнился привычной суетой: слуги носились с бельем, Катерина распорядительно командовала прислугой, Гаврила убрался в свою коморку химичить над дамскими заказами, а сам Никита, несмотря на остатки утренней тревоги, пытался вести с отцом совершенно обыденный диалог о делах, о молодой княгине, обо всем и ни о чем одновременно. И именно в этот час, когда громкий стук колокольчика возвестил о приходе гостей, в доме объявился Александр Белов. Он вошёл быстро, чуть запыхавшись, и взгляд его был настолько серьёзным, что вся суета мгновенно улеглась. Саша выглядел уставшим и потерянным, ещё со следами утренней усталости в походке, но с глазами, в которых светилась та странная смесь тревоги и восхищения, хорошо знакомая Никите. Он все не мог начать разговор: дыхание сбивалось, мысли путались, и потому он сперва медленно оглянулся по гостиной, словно проверяя, не слушает ли кто-то лишний. — Бестужеву арестовали нынче же ранним утром! — объявил спустя несколько минут Александр без лишних приветствий и предисловий. — Уж знаем, — Никита напряженно кивнул, — Гаврила несколько часов назад успел обрадовать новостями. Видно, слухи расходятся быстрее тебя, Сашка. — Вчера, — продолжил Белов, — я провёл всю ночь под окнами дома Бестужевых… — …И, позволь угадать, виной тому Анны Гавриловны дочка, с которой ты весь вечер вчера взгляда не сводил? — Друг мой, ты совершенно прав, и твой сарказм тут совершенно ни к чему, — Александр ухмыльнулся, но улыбка эта была нервной и почти неискренней, исполненной глубокого переживания, — Я мучился всю ночь, сгорая внезапно нахлынувшей любовью, и где-то в середине ночи оставил любые попытки отойти ко сну. Вышел прогуляться, знаешь ли, как это бывает… и ноги сами привели меня к окнам моей милой восходящей звезды. Лиза невольно приподняла брови. Слушая Сашу, она едва успевала отслеживать свои мысли, которые метались между прошедшей ночью, событиями бала и ощущением опасности, которое уже никак не могло ее покинуть. — Я стоял там, — продолжал Саша, — среди теней, под холодным светом уличных фонарей, томно вздыхал, размышлял о том, насколько бессильны мы перед судьбой, сколь внезапно я был настигнут этим невероятным чувством к той единственной… и именно тогда я увидел: дом окружают, дверь оказывается выбита, а спустя несколько минут под руки выводят госпожу Бестужеву и садят в карету, а Анастасию, мою прекрасную Анастасию запирают в собственном доме. И, клянусь вам честью, мое сердце сжалось от ужаса! Лиза ощутила, как холодная дрожь пробежала по спине. Слова Саши, живые и яркие, словно переносили её туда, под окна дома Бестужевой, в ту ночь, когда судьба распорядилась так сурово. Она понимала: здесь, в восемнадцатом веке, каждая женщина — даже та, что кажется неприкосновенной в своём положении — может оказаться совершенно беззащитной. А в сравнении со своей прошлой жизнью, где хоть и существовали заботы, она чувствовала себя невольно защищённой, — и вот теперь страх, настоящая, осязаемая опасность, стучала прямо в её сердце. —Тебя кто-нибудь видел? — спросил Никита, и голос его был ровным, но с той ноткой напряжения, которую он тщетно пытался скрыть за мнимым самообладанием. — Никто, — покачал головой Александр, — И, к тому же, обыска как такового тоже не было, а значит — в канцелярии бумаги о задержании и обвинительные протоколы уже подписаны. Да и сама госпожа Анна под стражей выходила спокойно, с высоко поднятой головой и ничего не отрицала… Григорий Ильич, наблюдавший за сыном и его другом, сжал пальцы в замок, стараясь удержать бурю чувств внутри: тревогу, гнев и растерянность. Ему становилось ясно, что эти события — не просто череда случайностей, что последствия долго ждать себя не заставят. Лиза, сидя неподвижно, пыталась унять дрожь, пробирающую её тело, и одновременно хаотично складывала в голове сведения о прошлом: уроки истории, упоминания о Бестужевых, их семье и времени, которое ей казалось теперь одновременно родным и чуждым. Её мысли метались от одного к другому и страх, что каждая ночь, каждый час может обернуться трагедией, обострял ощущение беззащитности до предела. Как бы не цеплялась она здесь за Никиту, теперь ей вновь с новой невероятной силой захотелось обратно, пусть в одинокую, но безопасную жизнь, где ей ничего не угрожало. — А ведь… — негромко начал Никита после нескольких тяжелых минут молчания, и голос его прозвучал иначе, чем прежде: тише, суше, с той особенной осторожностью, с какой произносят слова, способные навлечь беду, и после стучат по дереву и сплёвывают через плечо, — ведь Алешка наш с этой Бестужевой… на короткой ноге был. Саша медленно кивнул, словно этой мысли ждал. — Был, — подтвердил он, — И кто знает, о чем кроме как в женском платье на сцене поскакать его просила любимая покровительница. Да я сам не единожды видел, как между делом она ему совала записки всякие, прося передать «по пути», «между прочим», «совершенно безобидно». Григорий Ильич, до того молчавший, поднял взгляд. — Записки, говоришь? — переспросил он медленно, — Кому? — Да кому угодно, — ответил Саша с горькой усмешкой, — То одному господину, то другому. Иногда — в театр, иногда — в частный дом. Алёша сам смеялся: мол, я, говорит, у неё заместо посыльного. — Но если теперь Бестужева под арестом, — сказал Никита, — если в канцелярии станут разбирать её связи, её переписку… то кто поручится, что не вспомнят и о тех, кто эти письма носил? Саша тяжело опустился на стул. — Вот именно. Алёшке могли и не говорить, что он передаёт, но разве это станет оправданием, если в тех записках найдут хоть тень заговора? Григорий Ильич нахмурился, и морщины на его лице словно стали глубже. — В такие времена, — произнёс он медленно, — опасно быть не только виновным, но и полезным. Особенно — полезным людям таким скандальным и неоднозначным. Бестужева всю свою жизнь была на язык остра, вот он и подвел ее под арест, долго ли ждали. Вновь наступило тяжёлое молчание. Каждый думал о своём, но мысли сходились в одном: Алексей Корсак с его беспечностью оказался слишком близко к тому огню, что теперь разгорался в столице. Впрочем, не только он — а все они вместе. — Надо его предупредить, — сказал Никита резко, — Немедленно. Пусть будет осторожен. Пусть не появляется нигде без нужды. — Если уже не поздно… — тихо добавил Саша. Мысль эта, едва возникнув, уже не желала отступать — она словно сама выбрала себе место в комнате и уселась там тяжёлым, неумолимым гостем. — Нет, — первым произнёс Григорий Ильич, и в этом коротком слове было больше решимости, чем в долгих рассуждениях, — Предупредить — мало. Никита поднял на отца взгляд. — Вы полагаете… — Я полагаю, что если имя Корсака хоть краем уха прозвучит в канцелярии, никакие объяснения о «неведении» его не спасут. — Значит, бежать, — предложил Александр, — Пока ещё можно. — Именно, — кивнул Григорий Ильич, — Есть же у него родственники какие где? — К матери, может… Он сам говорил… У него ведь мать в деревне. Глушь, тишина, о столичных делах узнают последними — если вообще узнают, Саша горько усмехнулся, — Алёшка будет вне себя. — Зато живой, — отрезал Никита. Он нервно мерил шагами комнату, уже не в силах усидеть на месте, — Лишь бы уехал сегодня же. Завтра может быть поздно. Григорий Ильич одобрительно посмотрел на сына. — Я поеду к нему, — оживился Белов, — Сейчас же. Алёшка письмам не поверит, да и письмо само по себе нынче опаснее всяких разговоров. — И скажи, — добавил Никита, остановившись, — что это не просьба и не совет. Это необходимость. Мысль эта, сперва прозвучавшая будто вскользь, неуверенно, — об отъезде, — неожиданно обрела вес и плоть, словно сама действительность подталкивала к ней, не оставляя иного выхода. — А ведь… — медленно проговорил Григорий Ильич, сцепив пальцы, — не один Корсак ныне под ударом. — Вы и нас имеете ввиду, батюшка? Оленев-старший поднял на сына тяжёлый, внимательный взгляд. — Я хочу сказать, — ответил он негромко, — что дом, в котором за короткий срок приютили неизвестную девицу, сделали ей бумаги, вывели в свет и связали с именами, ныне попавшими в немилость… такой дом может привлечь внимание. Не сегодня — так завтра. Не прямо — так по касательной. — Нам бы тоже… — Уехать. И не на день, не на два. — За границу? — Это было бы… разумно. Молодые люди, пускай… помолвленные. Бойся своих желаний, сын мой, — князь окинул горьким взглядом обоих молодых людей, — Путешествие — как водится у благородных. Вторая родина невесты, если угодно. Немецкие земли, Швейцария, Франция… что вы там вписали ей документы? Где угодно, только подальше от России. Никита почувствовал, как внутри у него что-то болезненно, но решительно смыкается в узел: страх, решимость, странное, почти постыдное облегчение. Он слушал рассуждения отца, редкие реплики Саши, собственный голос — словно издалека, будто всё происходящее не вполне принадлежало действительности, а было лишь странным, слишком плотным сном. И сквозь этот сон, настойчиво, почти болезненно пробивалась одна мысль, от которой он не мог и не хотел уклониться: его желание сбылось. Сбылось не так, как мечтается в тихие, праздные часы — не через благословение, не через светлую радость, не под звон бокалов и улыбки родных, — но всё же сбылось. Он ещё недавно терзал себя сомнениями, рассуждал о чести, о приличиях, о том, смеет ли он даже помыслить связать свою судьбу с Лизаветой. Он страшился собственного чувства, отталкивал его, называл порывом, заблуждением, юношеским помрачением. А теперь жизнь, жестокая и насмешливая, будто сказала: вот тебе ответ. Он хотел быть с Лизой — и вот уже речь идёт об отъезде, о помолвке, о совместной судьбе. Хотел оградить её от чужого внимания, ревновал — и вот уже обстоятельства требуют, чтобы он увёз её прочь, подальше от Москвы. Лиза же стояла чуть поодаль, слушая, кивая, соглашаясь — и ощущала, как внутри неё медленно, неотвратимо оседает этот мир, словно влажная земля под ногами, в которую невозможно больше не ступать. Ещё недавно — как будто вчера — она думала о возвращении, о своём времени, о том, что всё происходящее есть лишь странная, временная ошибка. Теперь же мысль о возвращении казалась не столько желанной, сколько абстрактной, почти бесплотной. Она могла бы думать, что была молода — слишком молода, чтобы всерьёз помышлять о замужестве. В её прежнем мире слово это ещё не трогало ее, казалось чем-то далеким и нереалистичным. Лиза даже думала порой, что вряд ли когда-нибудь согласится быть примерной и любящей женой, однако здесь… Лизавета ясно сознавала: она ещё не знает себя до конца, не знает, какой могла бы стать, не прожила и малой доли возможной жизни. И всё же, при всей этой ясности, при всём страхе — сердце её билось неровно, горячо, с тем невероятным истинно женским трепетом, потому что рядом с ней был он. Человек, который смотрел на неё так, будто мир мог рухнуть — но пока она рядом, рухнет не всё. — К тому же, — добавил Григорий Ильич, словно между прочим, — в Навигацкой школе ныне каникулы. Ни тебя, Никита, ни Корсака, ни Белова не хватятся сразу. А когда хватятся — вы уже будете далеко. Саша, до этого молча слушавший, вдруг встрепенулся, словно эти слова выдернули его из собственных тревожных мыслей. — Я… — начал он и запнулся, потом выпрямился, будто принимая решение вслух, — я не поеду. Все взгляды обратились к нему. — Я останусь в Москве, — продолжил Белов уже твёрже, — Я не могу иначе. Настасья… — он осёкся, на секунду и только потом продолжил, — Если ей понадобится хоть кто-то… если случится беда… — Ты понимаешь, что это опасно, — сурово заметил Григорий Ильич. — Понимаю, — кивнул Саша, — Но если уж кому-то суждено рисковать, пусть это буду я. Вы уедете — и это правильно. А я… я останусь. — Значит, решено, — подвёл итог Григорий Ильич, — Корсак — в деревню. Вы, — он перевёл взгляд на Никиту и Лизу, — готовьтесь к отъезду. Вскоре Саша откланялся — поспешно, со свойственным ему порой неловким рвением. Он торопливо натянул перчатки, схватил шляпу, бросил на Лизавету взгляд — сочувственный, почти виноватый, — и, поклонившись Григорию Ильичу, исчез за дверью. Та притворилась негромко, однако звук сей показался в доме необычайно весомым, будто бы не дверь затворилась, но отрезалась последняя возможность к хоть какому-нибудь дальнейшему спокойствию. Григорий Ильич ещё с минуту постоял, тяжело опираясь на трость, словно прислушиваясь не к происходящему вокруг, но к собственным мыслям. Затем кивнул сыну — коротко, по-деловому — и направился в кабинет, где его ожидали бумаги и те семейные дела, к коим он был привычен куда более, нежели к семейным откровениям. Никита и Лизавета остались одни. Он подошёл к ней не сразу, будто опасаясь нарушить некий невидимый порядок, установившийся между ними с самого утра. И лишь спустя мгновение заговорил. — Я знаю, — произнёс юноша, — что всё это выглядит поспешно и… быть может, неблагоразумно. Не так, как принято. Не так, как должно. Он умолк, словно сам взвешивал каждое сказанное слово, а затем продолжил уже проще, отринув всякое притворство: — И всё же, Лизавета… я счастлив. Не мимолётно, не ослеплённо. А так, как счастлив бывает человек, внезапно понявший, что обрел рядом с собой другого. В этих словах не было горячности, но была твёрдость — спокойная и неотменимая. Лиза слушала, не перебивая, и чувствовала, как в груди её поднимается смутное волнение, сродни страху, но не равное ему. Никита вдруг опустил взгляд и медленно, почти торжественно, он снял с пальца кольцо — простое, без излишнего убранства, но тяжелое и изящное. — Это фамильное, — сказал он тише, — И, быть может, я не вправе расставаться с ним столь легко… Но я хочу, чтобы оно было у Вас. Вы — моя семья, Лизонька, уже ею стали. Никогда раньше я и помыслить не мог, что какая-нибудь женщина сможет так пленить мое сердце. Я волен бы пообещать Вам красивую помолвку, пышную свадьбу и всё, как Вы пожелаете — но не могу. Пока что могу лишь это, — он вложил кольцо ей в ладонь — бережно, почти почтительно, будто передавал не металл, но слово, однажды данное и не подлежащее отзыву, — А когда всё это минует, когда мы спокойно вернемся домой… всё будет только так, как Вы… как ты захочешь, Лизонька. Лиза долго смотрела на кольцо, лежавшее на её раскрытой ладони. В этом маленьком круге золота словно заключалась вся тяжесть её нового бытия — и вся его неотвратимость. Она сжала пальцы, будто боялась, что стоит разомкнуть их — и исчезнет и кольцо, и этот миг, и сам Никита перед ней. И в этот миг Лиза особенно ясно поняла: её пребывание в этом времени перестало быть случайностью. Теперь она сама сделала выбор.