Первая встречная

Новое утро в доме Оленевых не имело в себе ни тишины, ни той благодатной размеренности, что обыкновенно сопутствует рассвету в зажиточном московском доме. Оно ворвалось — тревожное, рваное, исполненное суеты, словно сама судьба, не удосужившись стучаться, переступила порог и принялась хозяйничать. Едва пропели первые петухи, как во дворе заскрипели колёса, зазвенели упряжи, послышались поспешные голоса. Слуги сновали по коридорам с сундуками и узлами, кто-то бежал вниз по лестнице, прижимая к груди дорожный плащ, кто-то вполголоса бранился, не находя нужной вещи. Воздух в доме был натянут, как струна: в нём чувствовалась спешка, но не лёгкая — вынужденная, рождённая страхом и необходимостью. Никита ещё не успел окончательно облачиться, когда в дверь его покоев осторожно, но настойчиво постучали. Слуга, заспанный, с лицом тревожным и не по утру бледным, подал ему сложенную вчетверо записку, испачканную дорожной пылью. — От господина Белова, ваше сиятельство, — пробормотал он, — Велел немедля передать. Почерк Саши был неровен, будто рука его дрожала, а мысли опережали перо. «Друг мой, пишу наспех и с тяжёлым сердцем. Бестужеву допрашивают — всерьёз, в канцелярии, и говорят, дело худо. Анастасию этой же ночью увёз какой-то француз, влюблённый в неё без памяти; не знаю, что за человек и куда именно, но сердце моё, ослеплённое и глупое, не вынесло — я ринулся следом. Алёшку вчера хотели взять прямо на спектакле: драгуны уже были в зале. Каким чудом ему удалось выскользнуть — не ведаю, но он бежал. В довершение всего: наш обожаемы штык-юнкер Котов знает о записках, что Корсак сносил от Бестужевой. А где Корсак — там, по его разумению, и мы трое все один к одному. Берегитесь. Не медлите. С.» Никита перечёл записку дважды. Слова, поначалу казавшиеся лишь тревожными, с каждым прочтением обретали вес и плоть, складываясь в ясную и мрачную картину: круг сжимался. Юноша вышел в коридор — дом уже не спал. Где-то внизу отдавал распоряжения Григорий Ильич — он планировал лишь отправить сына с барышней, а сам хотел переждать несколько дней тут, в Москве, на случай незваных гостей. Катерина прошла мимо с узлом белья, глаза её были покрасневшие, но лицо собрано, почти сурово. Из Лизаветиных покоев доносился тихий шорох — там тоже шли сборы, и этот звук отзывался в Никите странной болью: всё происходило слишком быстро, слишком окончательно. Комната Елизаветы в то утро дышала не светом — тревогой. Она стояла, как покинутая сцена после неоконченного представления: сундуки раскрыты, крышки их откинуты, словно рты, не успевшие вымолвить последнего слова; на спинках стульев — платья, ещё вчера бывшие частью её новой, едва начавшейся жизни; на столике — ленты, гребни, перчатки, вся незначительная утварь… Катерина с самого рассвета находилась при барышне, не спуская с нее глаз. Движения её были точны, строги, почти суровы — ни одного лишнего жеста, ни одного праздного взгляда. Она молча подавала Лизе дорожное платье — тёмное, скромное, предназначенное для того, чтобы не привлекать внимания ни людского, ни, что куда важнее, судьбиного. Тугой шнуровкой она затягивала корсаж, пальцы её порой соскальзывали, но она упрямо продолжала, будто в этом действе заключалось нечто большее, нежели простое облачение. Лиза стояла покорно, позволяя себя одевать, и глядела в окно, где серел ранний утренний свет. В голове её всё ещё шумело от мыслей, от страха и от странной, неуместной нежности к этому дому, к этим людям, которые ещё вчера были почти чужими. Стоя перед Катериной, она вдруг ясно поняла, как мало у неё вещей — и как много чувств. Каждая складка платья казалась ей прощанием, каждая застёгнутая пуговица — шагом прочь от дома, который она ещё не успела назвать своим, но уже успела полюбить. Катерина тем временем складывала вещи в чемоданы с таким тщанием, словно хотела продлить сам процесс — оттянуть мгновение, когда чемодан будет закрыт. И вдруг, остановившись с какой-то мелочью в руках — книжкой той-таки, что ей первую отдал Никита, — она замерла. Медленно, словно решаясь на нечто недозволенное, подняла взгляд и встретилась глазами с Лизой. Губы её дрогнули. — Барышня… — вырвалось у неё глухо, и голос тотчас сорвался. В этом взгляде было всё то, что Катерина так усердно прятала с первых дней: настороженность, гордость, боль — и, наконец, любовь, рождённую вопреки самой себе. Лицо её дрогнуло, словно треснула тщательно выстроенная плотина, и слёзы, сначала редкие, а затем неудержимые, покатились по щекам. Она попыталась отвернуться, но тело уже не слушалось; рыдание вырвалось из груди, и вместе с ним — слова, долго хранимые в молчании. Катерина взахлеб принялась рассказывать о том, как с первого дня невзлюбила Лизу, как считала её чужой в доме, не ровней барину, почти самозванкой; как держалась этой мысли упрямо, зло, даже тогда, когда всё вокруг уже говорило об обратном. Призналась, что и до нынешнего утра убеждала себя в том же. — Я всё думала, — сквозь слёзы признавалась она, — что вы здесь ненадолго. Что пройдёт… исчезнете… и дом снова станет прежним. А нынче… — Катерина всхлипнула громче и, наконец, повернулась. — А нынче поняла, что сердце моё к вам прикипело, барышня. Да так, что больно. И что ж это делается — уезжаете вы, а будто из дому родного вас вырывают… и меня вместе с вами. Лиза не выдержала. Она шагнула к Катерине, обняла её, они прижались друг к другу, и плач их слился — долгий, прерывистый, исполненный всего того, что нельзя высказать словами. Они плакали над несложенными вещами, над внезапной разлукой, над тем странным чудом, когда две судьбы, не предназначенные быть близкими, вдруг переплетаются так крепко, что боль от расставания кажется почти телесной. В этих объятиях не было ни барынь, ни служанок — лишь две молодые женщины, обе испуганные, обе любящие, обе лишённые уверенности в завтрашнем дне. Когда же пришло время спешить, когда за дверью послышались шаги и приглушённые голоса, Лиза, с усилием отстранившись, взяла Катерину за руки и сказала — негромко, но так твёрдо, будто сама удивилась своей решимости: — Когда всё это минует… Я заберу тебя. Куда бы ни забросила меня судьба — ты будешь рядом. Камеристкой, если пожелаешь. Я тебе это обещаю. Катерина снова разрыдалась, но уже иначе — светлее, благодарнее, прижимаясь к Лизе, как к человеку родному и навсегда принятому сердцем. И тогда Лиза вдруг поняла — ясно, без сомнений: в этом мире, полном опасностей и утрат, она обрела не только любовь мужчины, но и иное, не менее драгоценное сокровище — подругу, найденную в самый неподходящий и потому самый верный час.

***

Уезжали они втроём — Никита, Лизавета и Гаврила — и более никого; дом, ещё вчера шумный и полный голосов, провожал их немым эхом шагов по галерее да скрипом колёс, заранее приготовленных у крыльца. Вещей взяли до смешного мало — на троих столько, сколько иной барин не счёл бы достаточным и на неделю. Пара дорожных сундуков, аккуратно уложенных Гаврилой, несколько узлов с самым необходимым, бумаги, деньги, да то немногое, без чего не отправляются в путь люди, надеющиеся, что дорога их — лишь временна. В каждом их движении жила эта надежда: «не надолго», — словно слово сие могло служить оберегом. Григорий Ильич, сдержанный до холодности при посторонних, в этот час говорил с сыном торопливо и густо, будто стремясь втиснуть в несколько минут всё то, что не было сказано за долгие годы. Он вручал Никите адреса, выписанные его собственной рукой, пояснял, где и к кому следует обратиться за надобностью. Он называл имена людей на Немецких землях — купцов, учёных, чиновников, с коими некогда вёл дела, — и в каждом имени звучала не только польза, но и тень былого влияния. — Письма береги, — сказал он наконец, вкладывая в руки сына пакет, перевязанный простой лентой, — И себя береги, сын мой. Сказано было сухо, почти обыденно, но Никита уловил в этих словах нечто большее. Он стоял перед отцом, слушал, кивал, запоминал — и одновременно чувствовал, как в груди его медленно, с трудом, но неотвратимо оформляется мысль, от которой было невозможно отмахнуться. Теперь — всё. И формально, и в самом глубинном, неоспоримом смысле, решалось именно то, что так взволновало его при вести о втором ребёнке, появившемся в доме отца: наследником становится он, Никита. Не по воле его, не по желанию сердца, но по стечению обстоятельств, столь же жестоких, сколь и щедрых. В этом отъезде, в этих наставлениях, в самой поспешности происходящего было признание — молчаливое, но окончательное. Он вдруг ясно увидел, что теперь не просто сын, но продолжение рода, его опора и оправдание; что за ним — имя, земли, ответственность, и что детская беспечность, столь недавно ещё возможная, растворилась без следа. Не таким путём он хотел прийти к этому. Не страхом, не тайнами, не бегством от московских интриг. Он мечтал о признании ином — спокойном, законном, почти будничном. И всё же, стоя на крыльце, ощущая холод утреннего воздуха и присутствие Лизаветы рядом, он внезапно подумал: быть может, именно так и должно было случиться, бо вместе с бременем наследства он уносил с собой и то, что делало это бремя выносимым, — любовь, избранную им самим, и путь, который, сколь бы опасен он ни был, всё же принадлежал теперь ему одному. …Конец августа уже напоминал о скором приходе осени: воздух был свеж, чуть влажный от утренней росы, но уже не холодный, а наполненный тем особым светом, что кажется одновременно ясным и прощальным. Спустя несколько часов карета выехала за город, и теперь покачивалась мягко на ухабах, и лёгкое дрожание, перекатываясь через спинки сидений, убаюкивало больше, чем обычное однообразие дороги. Гаврила, с выпрямленной спиной и безупречной серьёзностью, сидел на козлах, держа в руках вожжи и непрестанно следя за лошадьми. Внутри кареты Лиза, уставшая и всё ещё не полностью оправившаяся от тревог и переживаний последних дней, пыталась погрузиться в сон. Она обвила рукой Никиту, покоя голову на его плече, и в этом простом жесте чувствовала одновременно опору и безопасность. Её дыхание стало ровнее, почти сливаясь с его собственным, а сердце, хоть и тревожное, ощущало редкое спокойствие — спокойствие, которого раньше в жизни ей не доводилось испытывать. Никита сидел неподвижно, почти статуей, но его взгляд иногда скользил на Лизу. Он чувствовал каждое прикосновение её руки, каждый лёгкий вздох, и сердце его замирало от сочетания нежности и тревоги. Его разум мечется между долгом, судьбой, будущим и этим мгновением, полным простого счастья, к которому он так долго шел. Казалось, весь мир сужался до мягкого ритма дыхания Лизы, до теплого давления её головы на его плечо, до тихого скрипа колёс. — Спи, — прошептал он, не разрывая объятий, и в его голосе слышалась одновременно забота, тревога и тихая благодарность за то, что она рядом. Дорога тянулась, словно нескончаемая ленточка серого асфальта и ухабистой земли, а мир вокруг, обрамлённый деревьями и полями, казался одновременно живым и чуждым. Лиза то просыпалась, с удивлением и лёгкой тревогой всматриваясь в проносящиеся за окном силуэты, то вновь погружалась в сон, где реальность смешивалась с видениями, порой столь яркими, что почти вызывали дрожь. Сквозь густые ветви деревьев, мерцающие солнечными бликами, ей являлась та дряблая старуха — с морщинистым лицом, косматой сединой и глазами, полными угрожающей мудрости. Она грозила ей пальцем и вещала о том, что время на исходе, что скоро придётся расплачиваться за всё… Лиза вздрагивала во сне, и сердце её билось чаще, а дыхание становилось прерывистым. Каждое пробуждение в карете было словно возвращение к живой реальности, где рядом был Никита, где рука его оплетала её мягко, защищая, и где опасность казалась менее острой, но мысль о том, что мир вокруг полон угроз, всё равно не покидала её. Никита, в свою очередь, сидел неподвижно, задумчиво, время от времени опуская взгляд на Лизу, что покоилась на его плече. Мысли его были заняты будущим, которое теперь казалось одновременно радостным и страшным. Он думал о Майнинге — маленьком провинциальном городке, куда отец направил их на время. Городок, хоть и небольшой, был не беден, и дворянские семьи, уставшие от постоянного шума и интриг Москвы, жили здесь размеренной жизнью, неспешной и почти спокойной. Там, среди тихих улиц и усадеб, можно было укрыться, хотя тревоги большого мира всё равно не отпускали. Никита вспоминал, что отец его бывал уже в Майнинге, ездил туда по делам. Он помнил рассказы вскользь о тихой усадьбе, которой владел Григорий Ильич, и о той женщине — женщине, что была его кровной матерью. Именно там молодой Григорий Оленев ее и встретил. Мысль об этом теперь вызывала у Никиты странное, тяжёлое чувство, почти тошнотворное: воспоминания о княгине, которая не смотря ни на что любила его, как родного сына, о тепле, которого ему так не хватало, о покое, который он так и не познал в детстве. И теперь, когда рядом с ним была Лиза — живая, трепетная, настоящая, — это чувство только усиливалось: ведь предстояло вновь соединить свою жизнь с чужим, неизвестным будущим, а при этом не забывать о тех тенях, что тянулись из прошлого. Карета неспешно катилось по дороге, скрип колёс и топот лошадей сливались с лёгким шелестом деревьев. Лиза вновь задремала, и Никита осторожно, почти боясь шевельнуться, поправил её на своём плече, стараясь не разбудить. А уже под вечер карета, уставшая от долгого пути и качающаяся на последних ухабах старого Смоленского тракта, наконец замедлила ход и остановилась перед невеличким постоялым двором, где уставшие путники могли перевести дух и поправить лошадей. Воздух уже не был столь свежим, как утром, но лёгкая прохлада ласково омывала уставших путников, смешиваясь с ароматом сена, пыли и тихого дымка из труб. Лиза, усталая и бледная, приподняла голову и попыталась взглянуть на двор, но ноги её будто сами проваливались в мягкое утомление, а спина болела от долгого сидения. Многочасовая поездка в карете была для неё совсем иной, чем дороги, знакомые из прошлого — когда она, Лелька, переезжала из родного городка к родителям в Москву для учёбы. Там было почти всегда ровное железнодорожное кресло или автомобиль, где качание было мягким, и хотя утомление присутствовало, оно никогда не было столь всеобъемлющим, как теперь. — Ах, Никита… — выдохнула она, стараясь пошевелиться, чтобы снять напряжение с плеч и шеи, — Не знаю, как вынесу еще несколько дней бесконечной дороги. Никита, заметив её усталость, мягко обнял её за талию и помог спуститься с кареты, держась за его руку, словно за якорь, который не позволял ей скатиться в полное изнеможение. Гаврила поспешил помочь с вещами, а Лиза едва могла справляться с каждым шагом, ощущая, как утомление, накопившееся за день, мягко обвивает тело, словно тяжёлое одеяло. Она остановилась у окна постоялого двора, прислонившись к деревянной стене, и взглянула на дорогу, по которой они только что проехали. — Всё будет хорошо, — тихо сказал Никита, заметив её состояние, — мы скоро доберёмся, а пока есть ночь чтобы ты хоть немного отдохнула. Лиза кивнула, облокотившись на высокую деревянную подпорку. Постоялый двор, небольшой и тесный, выделил для них две комнаты — в одной должны были покоиться Гаврила с Никитой, во второй — Лиза. Обе были скромны: простые кровати с постелью из грубо тканы́х тканей, деревянный шкаф, на полках которого покоились припасённые хозяевами предметы домашнего обихода, и небольшие окна, через которые заходил вечерний свет, окрашивая стены золотистым, усталым сиянием. Разошлись быстро: Гаврила, почти не оглядываясь, поспешил обхаживать лошадей, проверяя упряжь, подпирая стремена и раздавая тихие команды. Никита и Лиза, казалось, не хотели расходиться, но, оставшись вдвоём в узкой комнате, оба вдруг ощутили такую неловкость от близости, что она переросла в лёгкое смущение. — Ну… — начала Лиза, стараясь скрыть дрожь в голосе, — я… думаю, пора… — Да, конечно… — Никита кивнул, хотя сам никак не мог оторвать взгляда от её лица, от того, как слабый свет свечи касался её волос, как подрагивали ее ресницы, как томно дышала она сквозь полуоткрытые губы… Они подошли к дверям, словно по инерции, попрощались коротко, едва коснувшись рук, и, словно испугавшись собственной близости, развернулись и поспешили к своим кроватям. Лиза, оставшись одна, долго стояла посреди комнаты, словно не сразу поверив тишине, что сомкнулась вокруг неё после хлопотного дня. Свеча на столике горела ровно, и её тёплый свет мягко скользил по стенам, по тяжёлым складкам дорожного платья, по чемодану, не до конца задвинутому под лавку. Она принялась раздеваться медленно, с усталой неуклюжестью человека, привыкшего к чужой помощи. Пальцы её плохо слушались, когда она пыталась расшнуровать корсет: тесьма упрямилась, узлы не поддавались, и Лиза невольно вздохнула — так, как вздыхала в Москве, когда Катерина, ворча себе под нос, ловко и быстро освобождала её от этих пут и приговаривала, что барышни только и умеют, что красоваться, да ничегошеньки сами не делать. Вспомнив Катю, Лиза вдруг ощутила острый, почти физический укол тоски. Перед внутренним взором встали её проворные руки, привычка поправлять складки на платье одним движением, тихие разговоры — то сердитые, то ласковые, — и то странное, незаметное тепло, которое рождается лишь там, где люди живут бок о бок не один день. «Как же скоро я к ней привязалась», — подумала Лиза и сама удивилась этой мысли. Освободившись наконец от платья, она расплела причёску; волосы рассыпались по плечам тяжёлой волной, и Лиза умылась холодной водой, стараясь смыть с себя не только дорожную пыль, но и тревогу, что весь день держала её в напряжении. Надев простую ночную сорочку, она присела на край кровати, чувствуя, как усталость мягко, но неотвратимо тянет тело вниз. И тут, в этой внезапной неподвижности, память её, не спрашивая дозвола, вернулась к той ночи после которой всё и пошло иначе. К тому мгновению, когда приезд Григория Ильича застал их врасплох, а до того… Лиза вспомнила руки Никиты — как они дрожали не от страха, но от сдерживаемого чувства; как его прикосновения были одновременно осторожны и отчаянны, словно он боялся и потерять её, и оскорбить. Вспомнила его поцелуи — горячие, несдержанные, лишающие дыхания и рассудка, — и то, как сама, забыв обо всём на свете, отвечала на них с такой же безоглядной искренностью. Карета, тьма за окнами, бешеный стук колёс — всё смешалось тогда в единое, пьянящее ощущение близости, в котором не оставалось места ни правилам, ни приличиям, ни здравому смыслу. Они остановились у самой черты — и, быть может, именно это и запомнилось так остро: не совершённый поступок, но напряжение, предвкушение, осознание того, насколько легко можно переступить дозволенное, если сердце уже сделало свой выбор. Лиза опустила голову и прижала ладони к коленям, чувствуя, как щеки её вновь заливает жар. В своей прежней жизни Лелька никогда всерьёз не задумывалась ни о собственных желаниях, ни о том, чтобы быть желанной по-настоящему. Само это слово казалось ей чем-то книжным, ненужным, чуждым повседневной усталости. С Пашей всё происходило просто — так просто, как, по её представлениям, и бывает «у всех». Чаще всего всё начиналось после спектаклей. Закулисный гул, чьи-то смехи, рюмки, бокалы, сигаретный дым — она пила, потому что так было легче: раздражение отпускало, мысли становились ватными, тело — послушным. В такие вечера она позволяла ему быть рядом не потому, что жаждала близости, а потому что казалось — так надо, так принято, таков некий негласный порядок взрослой, самостоятельной жизни, в которую она так поспешно и неуклюже вошла. Первого раза она и вовсе не помнила. Осталось лишь смутное знание, что Пашка забрал её из общаги, потому что она перебрала на каком-то шумном мероприятии для первокурсников, и повёз к себе — в тесную съёмную квартиру с чужими занавесками и запахом вчерашнего вечера. Ночь растворилась в провале памяти, словно её и не было вовсе. Утром же осталось тело — тяжёлое, ломкое, ноющее каждой мышцей; мерзкое, липкое похмелье и острое, почти физическое ощущение, будто с этого мгновения она окончательно утратила что-то важное и не вполне названное, будто была опорочена не столько им, сколько самой логикой этой «свободы», которую так рьяно искала. Потом всё шло по инерции. Иногда — редко — ей даже бывало приятно, но это удовольствие было плоским, кратким, не оставляющим следа; не большее, чем от выкуренной впопыхах сигареты в антракте: на миг снимает напряжение — и тут же забывается. Не было в том ни страха, ни счастья, ни чувства сопричастности — лишь привычка, усталость и странное равнодушие к самой себе. И только теперь, сидя в тишине чужой комнаты, в иной жизни и в ином теле, Лиза начинала с тихим изумлением постигать, сколь глубоко может быть иначе. Как страшно и сладко может быть желание. И как мучительно прекрасно — быть желанной. Она долго сидела неподвижно, сложив руки на коленях, словно боялась одним неловким движением спугнуть те смутные, тревожные мысли, что теснились в ней, не находя ни порядка, ни выхода. Комната была тиха, за стенами слышались приглушённые шаги, скрип половиц, далёкий говор — жизнь постоялого двора текла своим чередом, не ведая о её внутреннем смятении. Ей вдруг пришла в голову мысль — простая и дерзкая одновременно: не спуститься ли вниз, в трактир, не попросить ли у хозяйки бутылку вина. Мысль эта была почти ребяческой, и оттого ещё более соблазнительной. Лиза ясно сознавала, что здесь, в этом времени, в этих стенах, подобное было бы если не предосудительным, то, по меньшей мере, странным: молодая барышня, одна, поздним вечером, ищущая утешения в вине. Но именно это осознание — несоответствие, нарушение негласного устава — странным образом разжигало её решимость. В ней вдруг заговорила та самая безрассудность, что часто толкала ее на ошибки раньше. Однако дело было не в вине. Лиза чувствовала это ясно и безжалостно. Ей было невыносимо оставаться одной в эту ночь, невыносимо от переполненности чувств, для которых не хватало простора. Мысли вновь и вновь возвращались к нему, к тому, как неловко и поспешно они расстались, как он отвёл взгляд, как её пальцы ещё хранили тепло его руки. Ей хотелось быть с ним. Не просто рядом — в его близости, в его объятиях, где тревога, казалось, могла бы утихнуть. Хотелось почувствовать себя принадлежащей ему. И тогда Лиза поднялась, сделала несколько шагов по комнате — и остановилась, прислушиваясь к себе. Вино, трактир, лестница вниз — всё это было лишь предлогом. Истинное её желание было куда яснее и куда опаснее: ей хотелось быть его. Мысль эта, едва оформившись, тотчас показалась Лизе до смешного нелепой и вместе с тем пугающе дерзкой. Она ясно представила себя: как, не совладав с внезапным порывом, она спускается вниз, возвращается с бутылкой вина — и затем, почти не помня себя, поднимается по узкой лестнице, останавливается у двери Никитиных покоев, за которой он, верно, и не помышляет о её появлении. Представила, как стоит перед этой дверью — полураздетая, в одной лишь сорочке, с неприбранными волосами, с горячим румянцем на щеках и учащённым дыханием, — и от этого образа ей стало неловко до боли. Абсурдность подобного поступка разрасталась в её сознании, словно тень от свечи на стене: что, если он отвергнет её? Что, если, распахнув дверь, он взглянет на неё не с тем смятением и нежностью, которых она втайне ждала, но с холодным изумлением — или, что ещё страшнее, с укором? Не решит ли он, что она осмелилась чрезмерно, что позволила себе то, чего не дозволяет ни приличие, ни положение, ни сама её женская сдержанность, которую от неё, без сомнения, ожидают? Лизе вдруг показалось, что одним этим шагом — стуком в его дверь — она могла бы разрушить всё то тонкое, хрупкое равновесие, что установилось между ними: ту осторожную близость, что ещё не имела имени и потому казалась особенно ценной. Её пугала мысль, что Никита может увидеть в ней не томимую чувствами женщину, но легкомысленную, почти бесстыдную особу, ведомую минутным порывом. А более всего страшило то, что он может быть прав — что в её поступке и впрямь окажется слишком много своеволия, слишком мало рассудка. Она прижала ладони к вискам, словно желая удержать в голове ускользающие остатки благоразумия. Сердце её, однако, упрямо не желало подчиняться доводам разума: оно металось между стыдом и желанием, между страхом быть отвергнутой и ещё более мучительным страхом — не попытаться вовсе. И в этом внутреннем раздоре Лиза ясно ощутила, сколь тонка грань, отделяющая дозволенное от запретного, и как легко, одним неверным шагом, перейти её. Время уже перевалило за полночь, однако девушка еще долго металась по комнате, словно зверёк, попавший в силки собственных чувств. Желание, к которому она не привыкла и которому не знала имени, разливалось по телу тёплой, томительной волной, лишая покоя и рассудка. Оно не было грубым или требовательным — напротив, в нём было что-то пугающе нежное, настойчивое именно своей мягкостью, и потому ещё более невыносимое. Она с досадой призналась себе, что ни молитвы, ни холодная вода, ни доводы благоразумия не способны сейчас усмирить этот внутренний жар. Мысли её, как нарочно, вновь и вновь возвращались к одному и тому же образу — к Никите, к его голосу, к тому, как близко он был и как внезапно оказался недосягаем. От этого становилось только тяжелее дышать, будто сама ночь сжимала ей грудь. И тогда Лиза решилась на компромисс — почти жалкий, но единственно возможный. Она торопливо накинула лёгкий халат поверх сорочки, затянула его поясом и, словно боясь передумать, взяла со столика свечу. Пусть вино, подумала она, пусть хоть оно принесёт забытьё; пусть притупит мысли, убаюкает тело и позволит уснуть без этого мучительного, непрошеного жара, без неприличных фантазий, от которых ей самой становилось стыдно и тревожно. Спускаясь по лестнице, Лиза старалась ступать как можно тише, словно сама себе казалась виновной в некоем проступке. В трактире было полутемно и сонно; хозяйка, зевая, подняла на неё усталый взгляд, и Лиза, чувствуя, как краснеет, попросила вина — негромко, почти извиняясь, а в ответ на удивленный взгляд сбито объяснила, мол, нужен бокал для хорошего сна, а то после долгой дороги ее мучают кошмары. Хозяйка, женщина приземистая, с тяжёлыми веками и настороженным, выработанным годами взглядом, приняла просьбу без особого удивления, но и без участия. Она молча полезла под прилавок, достала бутылку, поставила её на стол с глухим, нарочито весомым стуком. А когда Лиза, поблагодарив и взяв вино, уже собралась уходить, трактирщица вдруг прищурилась, окинула её взглядом — от небрежно накинутого халата до чуть взволнованного, не вполне собранного лица — и, будто между прочим, бросила ей вслед, не понижая голоса: — Был тут ужо один… тоже, значит, от бессонницы вином лечился. В этих словах не было ни прямого укора, ни насмешки — лишь усталое, деревенское знание жизни, от которого Лизе стало вдруг неловко, будто её тайное намерение, ещё не совершённое и даже не до конца осознанное, уже оказалось прочитано и истолковано безошибочно. Она не обернулась, а только крепче сжала бутылку и поспешила прочь. Однако вино, на которое Лиза возлагала столь наивную надежду, не принесло ей ни забвения, ни желанного покоя. Напротив — едва первые глотки согрели горло, как в теле её словно пробудилось то же томительное беспокойство, что она тщетно пыталась унять. Тепло разлилось по жилам, дыхание сделалось глубже, мысли — смелее и опаснее; образы, от которых она хотела укрыться, всплыли с новой ясностью, будто напиток не усыпил их, а, напротив, снял последнюю преграду. Она посидела ещё немного в одиночестве — на краю кровати, при тусклом свете свечи, слушая, как где-то внизу поскрипывают балки и как ночь, казалось, дышит вокруг неё. Тишина не утешала. Напротив, в ней слишком отчётливо звучало собственное сердце, упрямо отбивавшее одно и то же имя. Лиза поняла: возвращаться сейчас в постель — значит обречь себя на бессонное ворочанье и мучительные мысли, от которых не спасёт ни темнота, ни усталость. Тогда решение, долго казавшееся безрассудным, вдруг стало единственно возможным. Она поднялась, взяла в руки уже откупоренную бутылку — словно оправдание своему порыву, — и, не позволяя себе больше колебаться, направилась к лестнице. В каждом шаге было и смущение, и тихая решимость; в каждом — надежда, почти детская, что он ещё не спит, что эта ночь не окончилась окончательно и что, быть может, одно лишь его присутствие окажется сильнее вина и тревог. Поднимаясь наверх, Лиза ловила себя на том, что сердце её бьётся слишком быстро, а мысли путаются, но всё же не останавливалась. Она не знала, что скажет ему и как объяснит свой приход, — знала лишь одно: оставаться наедине с собой было сейчас невыносимее, чем рискнуть и постучать в его дверь. Однако в своей смятённой решимости Лиза не приняла в расчёт одной, весьма существенной подробности, которая теперь, под действием вина и беспокойства, попросту выскользнула из памяти: Никита ночевал не один. Комната его была разделена с Гаврилой, и камердинер, управившись со всеми хлопотами, уже находился там, готовясь ко сну. Когда Лиза, собравшись с духом, тихо постучала и дверь отворилась, перед нею возник именно он — Гаврила. Его лицо на миг выразило неподдельное удивление: глаза чуть расширились, брови едва заметно дрогнули. Но воспитанная сдержанность и выучка взяли верх почти мгновенно. Он не позволил себе ни вопроса, ни усмешки, ни лишнего взгляда; лишь слегка кхекнул, отступая в сторону, и, как если бы всё происходящее было самым обычным делом на свете, негромко обронил: — Гостья к вам, барин. Эти слова, сказанные почти буднично, прозвучали для Лизы как удар колокола — слишком громко и слишком поздно. Она уже готова была отступить, пробормотать что-то извинительное, исчезнуть, словно тень, — но в ту же секунду из глубины комнаты донёсся быстрый шаг. Никита, завидев Лизу в дверном проёме, словно лишился способности дышать и говорить одновременно. Мир, ещё миг назад наполненный голосом Гаврилы, тихим и тем особенным, доверительным полумраком мужского разговора, вдруг сузился до одной-единственной фигуры — хрупкой, чуть взволнованной, стоящей на пороге с той робкой решимостью, какая рождается лишь из отчаяния и любви. Всего четверть часа тому назад он, не таясь и не щадя себя, говорил — почти горячился — о том, что его бы воля, он отринул бы все правила, весь этот тяжёлый, навязанный извне свод приличий, и сделал бы то, к чему давно влекло сердце. Сделал бы это ещё в ту ночь, когда возвращение отца оборвало их на полувздохе, на полудвижении. Разве может быть что-либо постыдное в том, что двое людей, узнавших друг друга до самой глубины души, тянутся друг к другу так, как тянется пламя к воздуху? Они с Гаврилой сидели за небольшим столом, разделив между собой бутылку вина — очевидно, того самого, о котором намекнула Лизе трактирщица — и разговор их, начавшись с пустяков, незаметно свернул туда, где каждый мужчина рано или поздно оказывается один на один с самим собой. Говорили о жизни, что проживается, о любви — не как о стихотворной добродетели, воспетой в книгах, но как о силе, что ломает и собирает заново; о том, как Никита, ещё недавно, намеревался рассудить любовь, разложить её на понятия и формулы, подобно тому, как он разбирал навигационные трактаты, — и как жалко, почти смешно теперь казались ему эти прежние умствования, ибо внезапно открылось ему, что любовь — не есть ни громкое слово, ни возвышенное определение, ни стройная мысль, украшенная цитатами. Любовь оказалась человеком. Конкретным, живым, дышащим существом — с тихим голосом, с неуверенным шагом, с сердцем, которое бьётся слишком близко к его собственному. И вот этот самый человек, словно услышав их ночной разговор, словно отозвавшись на его несказанные, почти грешные признания, стоял теперь на пороге. Никита почувствовал, как слова, ещё мгновение назад легко сходившие с языка, рассыпались и утратили всякий смысл. Он лишь смотрел на Лизу — и в этом взгляде было всё: удивление, страх, благодарность, внезапная надежда и то тихое, священное смятение, какое испытывает человек, когда его самые сокровенные мысли вдруг обретают плоть и становятся явью. Он, словно поражённый собственным внезапным ощущением невозможной близости, едва вымолвил что-то несвязное Гавриле — какие-то слова, лишённые смысла, — и, не дожидаясь ответа, выскочил за дверь. В коридоре, узком и почти лишённом мебели, лишь тонкая свеча в руке Лизы бросала золотистый круг на темные стены, наполняя пространство теплом, которое не принадлежало комнате, а только им двоим. Они стояли лицом к лицу, и каждое дыхание, казалось, отзывалось в сердце другого. Ни Никита, ни Лиза не могли решиться заговорить. Слова, что обычно легко скользили с языка, здесь застряли, словно понимая, что любая фраза разрушит хрупкую магию этого мгновения. Он видел, как дрожь пробегает по её пальцам, сжимающим свечу, как лёгкая бледность ложится на щеки, и сам ощущал, как в груди стучит нечто большее, чем просто волнение или нетерпение. Их глаза встретились — и в этой встрече было всё: напряжение, надежда, страх и зов, который не требовал слов. Свет свечи играл на тонкой ткани её ночной сорочки, на локонах, спадавших на плечи, и, казалось, будто сама ночь замерла, удерживая дыхание, наблюдая за ними. Никита стоял в коридоре, сам едва ли выглядя лучше, чем Лиза: волосы, всклокоченные от бессонной ночи и вчерашней суеты, слегка падали на лоб и плечи, рубашка полурасстёгнутая, а глаза, блестящие от вина и от долгого напряжения, казались слишком открытыми, слишком живыми. Но всё это не имело значения перед тем, что он видел перед собой. Лиза, стоявшая в одной ночной сорочке, в полумраке, освещённом слабым пламенем свечи, казалась воплощением невозможной нежности и хрупкости. Ткань, едва скрывавшая её тело, позволяла Никите почувствовать всю уязвимость и в то же время совершенство её фигуры; каждое движение, каждый взгляд — словно выбивал у него землю из-под ног, заставляя сердце биться так, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. — Ты не одета… Быть может, тебе дать… одеть что-нибудь… на плечи… я сейчас принесу пиджак?.. — голос его дрожал, почти прерывался, словно сам Никита понимал, насколько смешной и бессмысленной была попытка отвлечься от того, что стояло перед ним. Но Лиза, вместо того чтобы смутиться или отвергнуть предложение, тихо и решительно перебила его. — Поцелуй меня, прошу. Никита едва успел уловить её откровенную, простую и вместе с тем смелую просьбу — как внутри него что-то, что до этого держалось под жёсткой стальной завесой приличий и сдержанности, словно сорвалось с тормозов, обрушилось потоками страсти и неистовства. Юноша, ощутив, как внезапно всё прежнее, вся та натянутая тяжесть приличий и разума, рассыпается, шагнул к ней, и в тот же миг заключил Лизу в свои объятия, ощущая тепло её тела, всю ее мягкость и податливость, столь непривычную и одновременно необходимую. Его губы коснулись сначала её рта — лёгкий, робкий поцелуй, будто осторожный мазок кисти по свежему холсту, а затем, смелее и смелее — к шее, к плечам, ко всему тому, что казалось созданным только для его прикосновений. Каждое движение рук, каждое скользящее по коже касание он пытался запомнить, ощутить навсегда каждую линию, каждый дрожащий контур, каждый вздох, застрявший между ними, едва слышимый, но такой настоящей и живой. Лиза, держа в одной руке подсвечник, едва колеблющийся от её дыхания, а в другой — бутылку вина, не могла полностью обхватить его руками, но всё тело её прильнуло к его груди, к его плечам, к губам, словно сама плоть стремилась подтвердить то, что разум едва посмел признать: Никита желает её так же, как она его. Сердце её билось в унисон с его, дыхание переплеталось с дыханием, и каждый дрожащий жест, каждая вибрация мускулов говорили о том, что они вместе вступили на грань, где уже не действуют ни свет, ни правила, ни время — и, быть может, именно это делало момент столь острым, сладостным и священным. Никита едва мог сдерживать бурю, что рвалась в его груди; каждое мгновение казалось вечностью, в которой пульсировал один лишь трепет и жгучее желание. Его руки на ее тонком стане, глаза её — тёмные, сияющие, полные доверия и томного ожидания — свели его с ума: он понял, что больше не вытерпит ни мгновения разлуки. Не успев и помыслить о приличиях, о темноте коридора и о том, что кто-то мог бы их увидеть, Никита в порыве неодолимой страсти и нежности, словно бы забыв о мире вокруг, подхватил Лизу на руки. Её лёгкое сопротивление, смешанное с тихим дыханием, лишь усиливало его желание, и губы их снова слились в поцелуе — настойчивом и жгучем. Он нёс её сквозь тёмный коридор, где мерцание свечи в её руке отражалось на стенах, на полу, на их лицах. Дверь её комнаты открылась, и юноша осторожно опустил её на кровать, не разрывая их прикосновения, продолжая шептать ей в губы едва слышимые слова любви, восхищения и желания. Чувствуя дрожь её тела в своих руках, лёгким, почти робким движением он начал осторожно освобождать её от ночной сорочки. Его пальцы, едва касаясь тонкой ткани, словно читали каждую её линию, каждый вздох, который вырывался из неё непроизвольно. Он делал это медленно, почти церемониально, не торопясь, будто боялся спугнуть ее. Лиза, прижимаясь к нему всем телом, не могла сдерживать дрожь, что разливалась по ней волнами. Она ощущала каждое движение его рук, каждое скользящее прикосновение, и в то же время знала, что в этой тишине и темноте они остались одни, и никто не мог осудить их, никто не мог нарушить эту мгновенную, хрупкую вселенную, созданную только для них. И хотя разум подсказывал, что всё ещё рано, что время и обстоятельства требуют сдержанности, Никита осознал, что больше не может остановиться: быть рядом с ней оказалось вновь достаточно, чтобы весь мир исчез, оставив лишь их двоих, переплетённых дрожью, дыханием и трепетом, каким никогда прежде не дышали их сердца. В полумраке ночной комнаты Лиза предстала перед Никитой словно из самых смелых, самых сокровенных снов: её лицо — смущённое, мягкое, с румянцем, что играл на щеках, глаза — сияющие, полные доверия и невысказанного желания; тело — нежное, дрожащее, взывающее к нему едва уловимыми движениями. Девушка медленно, почти робко, позволила себе снять с Никиты рубашку, стягивая ткань с плеч и рук, ощущая под пальцами тепло его тела, сводящее ее с ума. Она шептала, смущённо, почти молитвенно, слова, сбиваемые тихими стонами: «Возьми меня… только твоя… позволь мне быть твоей…» — и каждое слово дрожало, сливаясь с её дыханием, с ритмом сердца, с каждым её прикосновением. Её руки скользили по нему, сжимали его плечи, обвивали шею, и каждое прикосновение отзывалось в нём огнём, жгучим и нежным. Он шептал её имя, едва слышно, губами касаясь её шеи, её плеч, её щёк. Страх и трепет проникали в него каждое мгновение — страх собственной неопытности, неумения вести себя в этих тонких, запретных моментах, и трепет перед тем, как сильно, неуклонно, непоправимо связан с этой женщиной — самой нежной и самой желанной. Ногами она обвила его талию, и каждое его медленное, нежное движение в ней вырывалось из ее рта едва сдерживаемыми стонами. В порыве удовольствия, прогнувшись под ним, она запрокинула голову, одной ладонью зарываясь в его волосы, а второй цеплялась за простыни рядом с собой, будто боясь, что стоит ей разжать пальцы — и весь мир вокруг нее исчезнет. Он, ощущая, как волнение её тела отражается на нём, боясь, что тонкие стены могут выдать их страсть, аккуратно прикрыл её рот ладонью, шепотом удерживая её и себя в одном ритме, в этом тонком, сладком запрете. Мгновение — и Лиза в последний раз вздрогнула, не в силах сдержать пронзительный стон. Никита тут же прижал её к себе, как будто бы ближе было вообще возможно, ощущая каждый импульс её тела, сливающийся с его собственным, каждую волну её волнения. Он шептал её имя, не отрывая взгляда, и в этой близости, полной трепета и страсти, они оба понимали, что достигли предела — того момента, когда желание и доверие сливаются воедино, и что больше нет ничего, что могло бы разлучить их здесь и сейчас, в этой ночной комнате, в этих объятиях, где страх, страсть и нежность слились в одну непреложную истину их чувств. Он опустил лоб к её лбу, и его взгляд, блестящий от напряжения и желания, не сводился с её полузакрытых, влажных от волнения глаз, в которых отражалось всё: доверие, страсть, удивление и предельное доверие к нему. Пальцы их сплетались почти бессознательно, и они оставались наедине со своими чувствами, с этой тихой, жаркой, неистовой близостью. Никита ощущал, что больше нет ни прошлого, ни будущего — есть только это мгновение, только она, только их сердца, бьющиеся в унисон, и каждая секунда казалась вечностью. Они лежали в объятиях друг друга, и мир вокруг будто растворился в полумраке ночной комнаты; уставшие, опьянённые страстью и долгожданной близостью, Никита и Лиза казались единым целым, где каждый вздох, каждый шорох дыхания отзывался в сердцах обоих. Лиза, прижимаясь к нему, медленно погружалась в сон, её веки тяжело опускались, губы едва дрожали в улыбке, а руки инстинктивно обвивали его плечи, словно желая сохранить это мгновение навсегда. Но тогда, когда тихая усталость уже окутала их, Никита все же нарушил молчание. Его голос прозвучал робко, почти заикаясь, словно сам он боялся услышать ответ, однако не спросить он не мог. — Лизонька… — начал он, и пауза, наполненная тяжёлым ожиданием, растянулась на несколько мгновений, — Прости мне, что говорю об этом, но ведь… у тебя был уже кто-то прежде. Лиза, не успев полностью проснуться, чуть вздрогнула — не телом уже, но мыслью. Паша. Это имя возникло не вдруг, а как тень, что неизбежно ложится вслед за светом: стоило Никите задать свой неловкий, почти стыдливый вопрос, как прошлое, о котором Лиза сегодня вновь вспоминала, подняло голову и потребовало ответа. Конечно, она знала — он заметит. Не мог не заметить: в её движениях, в осторожной уверенности, в том, как тело отзывалось на прикосновение, было слишком много памяти, чтобы счесть всё это первооткровением. И вот теперь, лежа в его объятиях, чувствуя, как его дыхание касается её волос, Лиза с внезапной ясностью поняла, что этот вопрос был неизбежен, как рассвет после ночи. Что сказать? Солгать — так, как уже приходилось? Снова прибегнуть к спасительной, но лживой легенде о потере памяти, за которой можно укрыться, как за ширмой, не пуская никого в прежнюю жизнь? Пашка ведь, пусть и не был Лизыной любовью, однако он был — и этого нельзя было отменить. Был человек, была жизнь, в которой Лиза принадлежала другому времени и иным обстоятельствам. Она молчала, собираясь с духом, боясь оттолкнуть Никиту неосторожным ответом. — Мне жаль, что так вышло, прости мне это, если можешь. Могла ли я в своей прошлой жизни знать, что в этой мне встретишься ты? — Лиза вновь прильнула к нему, едва касаясь губами его шеи, однако боясь поднять на него взгляд, — Однако, поверь — если бы знала, то никогда и ни за что не выбрала бы никого, кроме тебя. — А что будет, если ты вспомнишь… его? В этот миг Лизе больше всего хотелось рассказать Никите правду — что вспоминать нечего и некого, что он единственный в ее сердце и так будет неизменно — однако она не могла. Она лишь могла обещать ему, что никогда и никого не полюбит сильнее, что выберет его одного во всех своих жизнях или откажется от них, лишь бы провести одну — с ним. И она обещала — обещала десятки раз, продолжая целовать его, укрываясь в его объятиях от всего мира. — Однако это означает, — робко продолжал юноша, — что ты, вероятно, была замужем? Быть может, где-то есть твой законный муж, что ждет, любит, ищет тебя? — Тогда давай обвенчаемся. Завтра же, в первой церкви, что встретится на нашем пути? И пусть тогда у тебя больше не возникнет никаких сомнений, что я могу принадлежать кому-нибудь кроме тебя. И всё же — сколь ни было всеобъемлюще это счастье, сколь ни сладко и покойно было лежать в Никитиных объятиях — в душе Лизы шевелилась тревога, тихая, почти стыдливая, но оттого не менее настойчивая. Она не омрачала радость — нет, она существовала рядом с нею, как тень рядом со светом, неотделимая и потому особенно пугающая. Чем дальше она позволяла себе зайти, чем охотнее готова была обещать — быть, принадлежать, остаться, — тем явственнее чувствовала: это блаженство слишком велико, слишком цельно, слишком похоже на дар, которого она никогда прежде не знала и потому не смела считать своим по праву. Словно счастье это было выдано ей авансом, без гарантий, без уверений в завтрашнем дне, и стоило лишь неловко пошевелиться — оно могло рассыпаться, как тонкий хрусталь, разбившись о самую малую неосторожность. Ей казалось, что чем крепче она прижимается к Никите, чем больше тепла и надежды вплетает в каждое слово, в каждый взгляд, тем ближе становится некая роковая черта, за которой последует расплата — не обязательно громкая, не обязательно немедленная, но неизбежная. Будто сама судьба, доселе столь щедрая, уже занесла руку, готовясь напомнить: всё, что даётся столь полно и внезапно, имеет обыкновение так же внезапно быть отнятым.