Вчера был четверг

      Ближе к середине учебного дня Антону привалила новая порция счастья: классная руководительница передала ему распечатки и строго наказала ОБЯЗАТЕЛЬНО передать их Бяше и Роме, и пусть «делают что хотят, но хоть по листу решат, или оба на второй год останутся». Это вообще прекрасно. Ладно, у самого Антона проблем с учёбой по вполне очевидным причинам не было, но ни Бяша, ни Рома интереса к школе и урокам тем более не питали.       Еще одна проблема. Будто без этого ему легко было.       После школы он идёт домой особенно хмурый и недовольный, намереваясь сразу зайти к Бяше и передать все распечатки ему, объяснив, что это и для чего. Не хочет Рома его видеть — пусть тогда Бяша ему всё передаёт. И пусть сам всё решает, если такой умный! Антон помогать ему не собирается.       Бяшу удалось перехватить рядом с его домом — кажется, как раз собирался или к Ромке идти, или к психологу. Он его сам окликнул, потому что Антон сильно ушёл в себя, продолжая внутренне ругать Пятифанова и его ни то упрямство, ни то дурость, и была велика вероятность, что Петров прошел бы мимо дома друга. — Тошка, здаров, на! — весело восклицает Бяша, когда Петров оказывается ближе. Антон подходит к нему и вздыхает почти устало. — Че такой кислый, на? — Ай, — отмахнулся мальчик. — Даже говорить не хочу. — Случилось чего?       Не считая того, что Рома как был мудачьём редкостным, так им и остался, особо страшного ничего не случилось. Конечно, все в классе знают, что случилось, и будут эту тему мусолить еще неизвестно сколько. А когда они вернутся, так вообще пиздец, как начнут шептаться. Была бы Катька — она бы уже сама все рассказала, Антону в особенности, будто это у неё в комнате Ромка себе руку искромсал и сейчас в той же комнате отлеживается. — В классе все знают, что случилось. Все, — коротко объяснил Антон. Бяша заметно помрачнел, но не был этому удивлен. В таких поселках действительно все знают друг о друге всё, и любые новости — плохие или хорошие — доходят до каждого жителя в течение суток. А тут уже больше недели прошло. Удивительно, что к нему в дом никто не пришел ни разу, чтобы спросить, реально ли Ромка учудил такое. — Хуево, на, — заключил со вздохом Бяша. — Ниче, прорвёмся. А если будут лезть, куда не надо — мигом рты позакрываю, на.       Антону бы его уверенность — он бы повеселее был. — Ой, кстати, — вспомнил он, мгновенно принявшись снимать рюкзак и искать переданные учительницей распечатки, собранные в два файлика с приклеенными прямоугольничками на уголках, где от руки были выведены фамилии мальчиков, чтобы те свои задания не перепутали. — Вам с Ромой передали домашку. Решить нужно обязательно, чтобы на второй год не остались. Так что… и Роме передай обязательно.       У Бяши такое страдальческое выражение лица было, когда он эти распечатки принимал, будто с ним не случалось ничего хуже этого. Вообще, по прикидкам Антона, заданий там достаточно до самого конца учебного года, да и вряд ли там только математика. Так что да, тут есть, чего опасаться. — Пиздец, на, — подытожил мальчик. — Вот уж обрадовал, Тошка. А я только расслабился, на.       Петров тихо посмеялся. — Я помогу, если надо будет, так что не переживай, — и, немного погодя, добавил, — прорвёмся.       О помощи Бяша попросил в тот же вечер, когда, очевидно, вернулся домой и оценил объём работ, прекрасно понимая, что такое ему точно не под силу. Антон, как и обещал, помочь согласился, предложив собираться у него хотя бы пару раз в неделю, чтобы точно всё успеть. Только он вдруг осознал, что не спросил, какой срок сдачи и до конца ли мая это можно растягивать или нужно уложиться в максимально сжатые сроки. Завтра нужно будет спросить, сколько этим оболтусам выделили времени, чтобы выправить оценки. И… Если с Ромой всё понятно, то Бяша вряд ли будет до конца года дома отсиживаться.       Это всё тоже нужно уточнять и учитывать. Блять.       В итоге оказалось, что срок сдачи у них одинаковый — три недели им на всё, вне зависимости от того, когда они вернутся к очному обучению. Когда же Антон напрямую спросил, когда Бяша в школу вернётся, он очень легко ответил, что эта неделя — последняя, потом ему, как и Антохе, придется снова рано просыпаться, высиживать несколько наискучнейших уроков, и уже потом недовольным плестись домой, игнорируя существование домашки. Он вообще так-то даже не понял, нахуя ему тогда в принципе в школу ходить, если ему уже надавали заданий. — О, Тох! — когда они состыковались в среду, его вдруг осенило. — Мы ж вместе сесть можем, пока Ромки не будет, на!       Антон почти улыбается. — Естественно. Или ты просто будешь весь день спать. — Я и с тобой могу спокойно поспать на уроках, на. Меня всё равно никогда не замечают…       И вдруг выражение его лица стало таким задумчивым, что Петрову сначала боязно стало — а вдруг и Бяшу подкосило, так сейчас нужно внимание уделять абсолютно всем мелочам? Господи, пусть хотя бы он не додумается с собой сделать что-то.       Но у него были совершенно другие мысли. — Слышь, Тох, на, — говорит он тише, почти заговорщицки. — Меня в больничке уже и не спрашивают, к кому я. Короче, запомнили, на. — Ну… и?       Бяша прям аж нахмурился, будто Антон страшнейшую глупость в своей жизни сказал, совсем не замечая очевидного. — Ромку навестить хочешь или уже всё, разбежались, как в море корабли, на?       Антон открывает рот, чтобы возмутиться и заявить, что нахуй ему этот Ромка не нужен, но вовремя затыкает сам себя. Он был пиздец как зол на Рому за это его нежелание видеться и хоть как-то, блять, общаться, но ему нужно быть голосом разума за них двоих. Бяша ещё тогда был прав — Пятифанов не в себе и что у него в голове — хуй знает, но с этим разбирается психолог, да и Тихонов периодически его навещает и затирает что-то про жизнь и молодость. Антону просто нужно запастись терпением, чтобы хотя бы увидеть Ромку ещё раз, а уже после выписки отпиздить его, чтобы он опять в больничку попал.       Ух, сука, как он его бесит сейчас! — Что ты предлагаешь, Бяш? — А ты че, не понял, на? Нацепишь кофту какую, капюшон на голову — и вперёд. А там уже сам решай, что делать с этими вашими делами сердечными, на.       Петров пихает его в плечо, сконфуженно посмеявшись. Мальчик прям почувствовал, как лицо вспыхнуло, будто его застали за чем-то неприличным, хотя Бяша просто сказал то, что они и так знали. Напрямую не обсуждали, конечно, но никто из них идиотом не был, чтобы очевидное не заметить. И что Ромка с Антохой был особенно галантен, и что Антоха, собственно говоря, против ничего не имел. — Так что, Тошка? Пойдёшь? — неожиданно чётко для себя произносит Бяша.       И Антон отвечает так же неожиданно твёрдо. — Да, пойду.       Бяша улыбается, смотрит на него почти с гордостью. — Тогда пойдем ко мне, на. Я тебе что-нибудь дам и побежишь к Ромке. Потом расскажешь, как всё прошло, на.       Того, что он собирался воплотить это прям щас, Антон малость не ожидал, но спасовать просто стыдно было. Пришлось реально засеменить к Бяше, потом знакомиться с его мамой, которой, что удивительно, Антон даже понравился. После всех неловких расспросов матери Бяши, мальчик увёл его из дома, прихватив с собой толстовку, в которой, кажется, он навещал Ромку в прошлый раз.       Путь до больницы казался Антону просто наистрашнейшим испытанием за всю его жизнь. Он вроде ничего странного не планирует — просто зайти к Роме и посмотреть ему в глаза, блять, но как же он волновался. Бяша ещё и подначивал, шутил глупые шутки, предлагал Ромке букет собрать из соседских пионов. Петров мало того, что нервничал, так еще и чувствовал себя едва не голым перед ним, потому что Бяша РЕАЛЬНО очень много говорил про то, что это чуть ли не свидание. Если бы он напрямую пизданул что-то по типу «вот увидишь уже любимого», Антон бы в ту же секунду умер. Сердце бы разорвалось.       У ворот больницы Бяша хлопает его по плечу и берёт с него обещание дойти до Ромы и поговорить. Не развернуться на полпути, не сделать вид, что всё нормально, а реально сделать хоть что-то. Рома никуда выйти не может — он на перекур выходит и то через раз, если у Бяши есть что-нибудь и если медсестры на посту нет, — так что действовать нужно именно Антону.       Охуенно Пятифанов устроился, однако.       В больнице было необычно пусто, а в регистратуре никого не было. Антон слышал знакомый женский голос, но, по его прикидкам, его обладательница — та самая пышная женщина, очарованная Олечкой, находилась в одном из кабинетов и обсуждала что-то с, возможно, коллегами. Так, палату сменить Рома не мог, путь к нему Антон всё ещё помнит.       И, блять, вокруг реально было настолько пусто и тихо, что ему казалось, будто его пульс отскакивает от стен на лестничной площадке.       Наконец, показался коридор с рядом одинаково белых дверей. Приоткрытые окна, кактусы на подоконниках, золотистый свет пляшет на плитке. И никаких разговоров не слышно, будто он в этой больнице совсем один. Если и Ромки на месте не окажется, он, честно говоря, не удивится — вдруг сам что-то перепутал или вообще спит и видит всякий непонятный бред.       Ему это точно мерещится. Он, может, просто переволновался, вот и всё.       Антон запоздало замечает, что кончики пальцев чуть дрожат, когда уже обхватывает ладонью дверную ручку, нажимает и открывает дверь. Даже не стучит — обойдётся. Пусть теперь всегда будет начеку, потому что друзья так, как поступил Рома, не поступают. Не закрываются от ближайшего своего окружения, не пытаются себя убить, не отказывают в дружбе после.       Не ведут себя сначала максимально заботливо и ласково, а потом едва не пинком от себя отшвыривают.       А Рома, кажется, и не замечает его вовсе. Шуршит блистером, выдавливает таблетку себе в ладонь. — Привет, — бросает он небрежно, а потом принимает таблетку, запивает водой из стакана. Этот же стакан ставит обратно на тумбочку.       Петрова вдруг такое злорадство охватывает, будто он сюда мстить пришёл. Рома же точно думает, что опять Бяша пришёл, поэтому такой спокойный. Бледный, чуть осунувшийся, кажущийся немного старше своего именно за счет болезненного вида. И рука всё ещё в перевязке, всё ещё от кисти по локоть. — Ну привет, — отвечает Антон, поднимая голову и уставившись на него почти с вызовом, чувствуя такую радость, что аж голова кругом идёт, когда Рома сразу же оборачивается, глядя на него ни то непонимающе, ни то испуганно. — Бяши сегодня не будет.       Видеть Рому спустя столько времени… хорошо. Просто приятно осознавать, что он до сих пор существует, что он не выдумка и не воспоминание, а всё ещё живой человек, даже если с такой пустой башкой. Но это буквально единственное хорошее во всей этой ситуации.       Потому что Рома снова не смотрит на него, отвернувшись, потому что не хочет говорить с ним и снова игнорирует, присаживаясь на кровать, и всё выглядит так же, как и в прошлый Антонов визит — он просто старательно делает вид, что Петрова нет. Ни здесь, ни где-нибудь ещё. — Может, ты мне хоть что-нибудь скажешь, а, Ром? — начал Антон слишком напористо и резко, практически сразу бросая в него обвинения. — Я не знаю… Может, хотя бы объяснишь, зачем всё это было? Почему закрылся, почему перестал что-то рассказывать, почему сделал это?! Почему ещё и не хочешь, чтобы я приходил? И… ещё и через Бяшу это передаёшь! Даже не мне лично! Я что, такой плохой для тебя, что даже этого не заслуживаю?!       Рома смотрит в пол, напряжённо молчит и выглядит едва ли лучше, чем в тот раз. Антон, не копи в себе всю эту злость и обиду всё прошедшее время, мог бы попытаться его понять или даже извиниться за свою резкость, но не сейчас. Не после всего этого молчания, будто Антон в чём-то провинился, и этого Бяшиного «он тоже о тебе спрашивает, на». Если ему всё же не безразличен Антон, как близкий друг и верный товарищ, то почему он так с ним поступает?       Просто… почему так?       Антон ведь нравился ему. И… даже если всё дело в этом, то неужели они просто не могут продолжать дружить, как дружили раньше? Если Роме не плевать — а будь оно не так, он бы ничего о нём, Тоше, не спрашивал, — то почему нельзя было просто всё обговорить, добиться какого-нибудь компромисса, прийти к какому-нибудь более-менее здравому решению, а не просто убегать от проблемы и запираться в больничной палате?       Петров ведь даже не требовал от него ничего. И не отталкивал. Его бы любой вариант устроил, даже если бы Ромка, к примеру, действительно заговорил бы с ним об отношениях. Он бы нашёл способ вывернуть и такую ситуацию во что-то, подходящее им обоим. В конце концов, не отказал бы, блин. Это же Ромка.       Ромка, который так легко от него отмахнулся. Выплюнул, как отраву какую-то. — Я просто не могу понять, Ром, почему. Просто… почему?       Почему молчал, почему молчит, почему не может ему, тупому, нихуя не понимающему Антону, объяснить, нахуя всё это? Нахуя было его провожать, чтобы никакие маньяки его не убили по пути домой, а потом идти домой и убивать себя? Нахуя было заливать, какой Антон охуенный пацан, как с ним прикольно и весело, а потом идти домой и убивать себя? Нахуя вообще было однажды выбирать его, а не Семена, а потом идти домой и убивать себя?       Нахуя было идти домой и убивать себя? Нахуя? — Ты вообще мне ничего не скажешь? Будешь молчать и когда в школу вернёшься? Или думаешь, что я всё забуду к этому времени? А, Ром?       Ему так, блять, злостно и обидно. Он так зол, что Рома едва не убил себя — хотя убил бы, если бы не план Бяши по вызволению Ромки из хандры, — и ему так из-за этого же обидно. Он что, плохо с ним обращался, что проглядел всё это? Был недостаточно внимателен, был хуёвым другом, что доверия не вызывал? Вот что не так было?       Ну что? — Или это из-за меня, поэтому ты и не хочешь меня видеть? Это так, Ром? Ты… из-за меня так с собой? Это я виноват, да? — Нет.       Рома поднимает голову, наконец, взглянув на него. Выглядит таким замученным, будто его откачали с полчаса назад и кинули без надзора, мол, сам как-нибудь разберётся. Не разобрался. Только сильнее запутался в итоге. — Я не знаю, зачем сделал это, Антон, — говорит он тихо и слабо. Голос хрипит, будто он простужен, хотя вряд ли в этом дело. — Просто так вышло. Никто в этом не виноват.       Антону в толстовке Бяши жарко — апрель душный, в больнице душно, рядом с Ромой же он и вовсе словно плавится. Только вот его ещё и трясёт, будто он, напротив, на мороз вышел в одной футболке и с разбега в сугроб прыгнул. — Я не понимаю. Не могу понять. — Всё ты, Тоха, понимаешь.       Ромка выглядит таким беззащитным и одиноким, как котёнок брошенный. Антону всё равно хочется и кричать, и обвинять его во всём, чём только можно — от безразличия до безрассудства, — но горло очень больно сжимается, а в груди и вовсе будто что-то упало.       Он, получается, действительно так с собой… из-за этого?       Антону неловко. Антону странно. Он вообще никогда не представлял себе подобные ситуации, не думал, что когда-нибудь такое будет переживать. А кто вообще может на самых серьезных щах воображать, что однажды кто-то очень близкий попытается покончить с собой, ты косвенно к этому причастен, и сейчас неизвестно, в каких отношениях с этим самым человеком вы будете. Будете ли вообще друг другу хоть кем-то или, как Бяша сказал, разойдётесь, как в море корабли.       Петров проходит дальше в палату, присаживается на кровать рядом с Ромой и… просто не знает, что дальше. Стоит ли ему сказать что-нибудь хорошее? Попытаться поддержать? Обнять, хлопнуть по плечу, заверить, что всё в порядке?       Что ему делать сейчас, зная всё это? — Можно мне хоть иногда тебя навещать?.. — Тоша говорит тихо, как и сам Рома. И так же отводит взгляд, точнее, пытается, но цепляется за его руки. За перевязку. Некрасивые, отталкивающие бинты. — Или ты вообще не хочешь меня видеть?       Пятифанов грустно вздыхает, но кивает. То-то же. Наконец-то, хоть какой-то прогресс. — Можешь приходить, — сдаётся мальчик. — Если тебе это надо. — Надо, — уверенно подтверждает Антон. — И тебе тоже надо.       Конечно, надо. Рома это и сам понимает, только… это не так просто осознать. Не так просто всё это обдумать, когда соображать не хочется от слова совсем. И тем более не хочется снова и снова вспоминать, из-за чего конкретно всё началось и к чему в итоге привело. Пятифанову максимально не хочется опять напоминать себе, какой он и что с ним не так. Ему просто хотелось бы перестать существовать конкретно в этой реальности, чтобы всё с ним снова было нормально. А не… не как сейчас. — Как рука? — задаёт Петров другой вопрос, переводя тему. Не сказать, что это сильно помогает, но Роме явно полегче говорить о травмах физических, чем душевных. — Как через мясорубку пропустили, — отвечает он. — В первые дни было очень больно. Сейчас уже нормально. Антон молчит. Рома, ещё помешкавшись, продолжает. — Швы наложили, так что в порядке всё. Просто смотреть на неё не хочется.       А впереди май, жаркий и душный, и лето уже рядышком. Будет теперь рукавами прятать и париться, чтобы никто не увидел шрам? Наверное, след будет большой, если перевязка от кисти до локтя. Не сказать, что Антон до этого такое видел, но просто предполагал, что ради эстетики и красоты лишние бинты тратить никто не будет, так что рана должна быть большая. Или, может, она там не одна.       Какой же это кошмар. Мрак. — А… отец твой… говорил что-нибудь? Он навещает тебя?       Роме отвечать, очевидно, не хочется. И Антон его понимает прекрасно — Рома говорил об отце редко, делился только общеизвестными фактами, а всё остальное Антон узнавал либо от Бяши (который мог рассказать разве что какие ему наклейки нравятся и что от Полинки держаться подальше стоило), либо от взрослых. Петров был в курсе, что его отец прошел Афган, что сидел по малолетке, что с ним невыносимо пиздец, потому что он забухал, как чёрт, и что в целом доверие к нему у Ромки ощутимо пошатнулось в последние годы.       Но ведь это он его нашёл. И… не может же такого быть, что ему совсем на Рому плевать. Зачем они тогда вообще друг другу нужны? — Да, он приходит, — нехотя отвечает Рома, тем не менее, выглядя уже чуть живее. Видимо, даже об отце ему говорить приятнее, чем об их с Антоном взаимоотношениях. — Вместе с Тихоновым.       Ох…       Выходит, всё-таки здесь думают, что именно Ромкин отец виноват? Что он довёл? Если бы к нему было такое же доверие, как, допустим, к папе или, тем более, маме Антона, то и «надзирателя» рядом не надо. — Передачки носит, спрашивает, как я. Может, что-нибудь ещё сказал бы, но Тихонов же, — Рома пожал плечами.       «Что-нибудь ещё»       Эта формулировка Антону не нравится вообще, но Рома ничего объяснять не хочет, посчитав свой ответ достаточным. И снова они замолчали, снова в палате стало неуютно, будто они и не в больничке вовсе, а где-нибудь на допросе, притом даже не у Тихонова, к которому успели привыкнуть. А так, у какого-нибудь мутного дядьки, которому они оба заведомо не понравились.       Внезапно Рома весь будто сжимается, выглядит снова совершенно брошенным и несчастным, словно весь мир от него отказался. -…ты же уже пошёл в школу, да? — едва слышно говорит он, прекрасно зная ответ. — Там… говорят что-нибудь? — Все знают.       Рома целой — не порезанной — рукой зарывается в волосы, потом нервно потирает ладонями лицо, смотрит куда-то перед собой опустело. И лицо снова такое бледное, будто все краски разом сошли. — Пиздец, — покачал он головой. Голос сиплый-сиплый, будто при ангине. — Полный пиздец…       Антону его всё-таки жалко сейчас. Ромка, конечно, молодец, реально хуйню сделал, не подумал, когда надо было, не сообразил, что последствия у всего будут, но сейчас ему действительно тяжело. Мало того, что сам чуть не откинулся, так ещё и Бяшу подкосило — он после звонка Антону больше не мог говорить вообще. День то блеял, как после гаража, то вообще молчал, не издавая ни звука. Даже допросить невозможно было — Тихонов и так, и сяк пытался подступиться, но Бяша упорно молчал, беззвучно плача.       Но помимо всего этого, у Ромы теперь репутация уничтожена. Теперь все будут знать, что с ним случилось. — Полина спрашивала, как ты. Говорила, что соскучилась. И по тебе, и по Бяше.       Пятифанов только безрадостно кивает на это. Ему уже плевать, кто там по нему скучать будет. Как только он вернется, все будут пялиться и спрашивать, правда ли это или им напиздели. Он, хоть и закрыть рты слишком говорливым может, всё равно не хочет вспоминать, почему конкретно в больничке оказался.       Да и, признаться честно, Антон его слишком хорошо понимает. Никто бы такого не пожелал. Да, блять, даже врагу такой мести не захочется — всю жизнь испортить.       В двенадцать, сука, лет. — Давай это больше обсуждать не будем, — просит Рома. И Антон кивает. — Мне Тихонова хватает с его нравоучениями.       Тихонов ему даже обезьянник выделить обещал, блять. Приходил как-то, грозился, что заберёт к себе в участок и там растить будет. Вон, алкашей туда даже не пускает, чтобы не загадили ничего. Цветочек туда перенес, обещал ещё шарики надуть и мишуру повесить, как его выпишут. Еще и заверил, что если Роме там одиноко будет, он ему друзей приведёт и они все вместе там жить будут. И Пятифанову даже смешно немного с этого было, но следователя он всё равно прогнал, заявив, что лучше уже тогда в больничке тухнуть, чем в обезьянник переезжать. — Лучше приходи ко мне, как в гости. Не надо меня именно навещать, понимаешь? — попытался Ромка объяснить. — Не хочу, чтобы меня все жалели, будто я размазня какая-то…       Антон разумно промолчал, решив не говорить, что Рома как раз-таки размазня, да ещё какая. Пусть сначала придёт в себя нормально, потом уже Петров ему всё напрямую выскажет. Сейчас, может, действительно не очень подходящее время.       Петров вообще не знает, что сейчас правильно делать и говорить, а чего лучше избегать. Может, ему, как и Бяше, стоило бы походить к психологу и поговорить с человеком, который реально смог бы ему объяснить, как себя вести в таких случаях. Как бороться с осознанием, что твой близкий человек пытался покончить с собой, как теперь с ним — потухшим, чуть живым — общаться. Как правильно его поддержать, как показать, что он не один вообще-то и никто от него не отказывался ни до, ни после всего этого.       Антон хотел бы знать, что ему делать. Правда. Но он не знал. Не знал и Ромка тем более. — Хорошо, — соглашается Тоша. — Оля, кстати, тоже к тебе ходить будет. Она очень скучает.       Прежде чем Рома успел снова опустить голову, пряча лицо, Антон пытается вытянуть из самого себя все навыки по поддержке и заботе о других (во всяком случае, вспоминая маму и Олю), и кладет свою теплую ладонь на ледяную ладонь Ромы. Тонкие грубые пальцы, потемневшие от частых драк костяшки, узор вен, ставший гораздо ярче от всего пережитого.       Руки-то у Ромки, если так подумать, красивые. Не как у девочек — у девчонок ручки нежные, ухоженные, ноготочки аккуратненькие, — а именно как у парней и должно быть. Антону даже это объяснить более конкретно тяжело, просто… красивые. Не женственные. Грубые и именно от этого красивые. — Она хоть не знает?.. — с таким отчаянием спрашивает он, что кажется, будто ему на ответ уже плевать. Будто нет такого варианта, при котором Олечка не знает, что Рома — как бы лучший друг её любимого брата — убить себя пытался, а потому и лежит в больничке. — Нет. Она просто думает, что ты заболел, — сжав, наконец, ладонь Ромы, отвечает Антон.       Пятифанов вздыхает с облегчением. Впервые за весь день. — Слава богу.       Тем не менее, свой взгляд он не поднимает на Антона ни сейчас, ни парой минут позже, ни даже уже когда Петров засобирался домой. Ему хочется, конечно, ужасно хочется, но пересилить себя он не может.       Пока что.