Бяша
28 июня 2023 г., 04:08
Вроде как, дела стали налаживаться. Одна неделя подошла к концу, наступила другая, и уже в понедельник Антон заметно повеселел, заметив в классе Бяшу. По старой договоренности мальчик пересел к нему и уже ждал его прибытия — явно пришел пораньше, чтобы успеть перед уроками покурить. И пусть Петров предполагал, что все сразу станут на него коситься и шептаться, такого не было. Единственной, кто проявил к этому внимание, оказалась Полина, которая сама подошла, чтобы поздороваться.
— Здаров, Тох, на, — весело говорит Бяша.
Полина чуть хихикнула, видимо, не привыкши ещё к дружескому взаимоотношению с Бяшей — у них никакие интересы не пересекались, связующим звеном являлся сугубо Рома, даже после установления дружбы с Антоном.
— Привет, Бяш, — здоровается мальчик и, повернувшись к Поле, обращает внимание на неё. — И тебе привет, Полина.
— Доброе утро, Тоша.
Видимо, какое-то время Полина и Бяша всё-таки разговаривали, потому что потом никаких расспросов не последовало. Возможно, всё, что она хотела узнать, Бяша ей уже рассказал, а до начала урока времени ещё достаточно, чтобы просто поговорить.
Как одноклассники, в конце концов.
— Я кое-что принёс, на, — объявляет Бяша, потянувшись руками к карманам мастерки. Полина заинтересованно сложила руки на стол, ожидая самых разных интересностей: может, жвачки какие-нибудь? Блестяшки? Переводные татушки?
Но Бяша оказался куда более непредсказуемым, вывалив на стол жменю майских жуков.
Полина тотчас же разразилась громким смехом, а кто-то из одноклассниц с отвращением посмотрел на ещё живых, но явно душевно умирающих насекомых.
— Ты… в школу жуков принес, Бяша? — будто не веря в происходящее, спросил Антон. А Бяша кивает с таким видом, будто Петров совсем дурак какой-то.
— А что? Я их насобирал по пути, на.
Наконец, просмеявшись, Поля пальцем ткнула в ещё живого жука. Тот перевернулся на спинку, лапки хаотично двигались во все стороны.
— Ой! Точно! — воскликнула она, затем принявшись пересчитывать. Насчитав шестнадцать жуков, она посмотрела на Бяшу почти игриво, словно задумала что-то. И сразу же свой план объяснила. — Мы можем ими в шашки играть! Маловато, но чётное же число. Так что пойдёт!
— Вот это тема, на! — кажется, в этот момент Бяша понял, почему Ромке именно Полина нравилась, а не другая девчонка. Он на неё почти с гордостью посмотрел, с уважением, какого к самому Пятифанову не испытывал.
И… они в самом деле попытались жуками в шашки сыграть, хотя некоторые всё ещё пытались уползти и как-нибудь спастись. Антон наблюдал за этим молча: Бяша ходил своими жуками, Поля — своими, а Петрову нужно было только запомнить, где чьи жуки лежали. Они ж одинаковые. Уже в процессе самой игры до них этот просчёт дошёл, но корректор у Полинки закончился, да и фломастеров не было, так что даже пометить нечем. А одноклассницы вряд ли на такое важное дело свою канцелярию дадут.
Когда же цокот каблуков учительницы донесся до их ушей, Бяша быстро собрал свою «добычу», а Полина взяла с него слово дособирать жуков до нужного количества и пометить их чем-нибудь. Они так нормально играть смогут, а то сейчас «не то что-то».
С одной стороны, глупость детская, а с другой… Антону так хорошо стало. Появилось такое чувство, будто ничего плохого и не случалось, все друг с другом дружат, балуются, занимаются всякими глупостями. Бяша жуков в школу таскает, Поля предлагает с этими же жуками играть. И другие девочки смотрят почти с отвращением и испугом, хотя майских жуков сейчас везде хватает.
В кабинет за весь день семь жуков залетело.
Настроение было хорошее, когда уроки закончились. Бяша должен был зайти к Роме сразу после занятий — ему и к психологу нужно сегодня, и Пятифанов очень просил принести хотя бы половину сигареты, уж больно курить хотелось, — а Антону нужно было сначала зайти домой, так что они разминулись.
Оля встречала его особенно счастливо, потому что дома скучно, да и мама вырвала все одуванчики (Оля очень обижена на неё за это), поэтому во дворе тоже делать нечего. И когда она узнала, что Антон к Ромке собрался, то очень просила взять с собой. И он бы взял, честно, но пока что Рома ещё недостаточно в себя пришёл, чтобы нормально контактировать даже с Олей. Он её не оттолкнет, разумеется — у него сердце не выдержит отказать Олечке хоть в чём-то, — но Антону сначала нужно убедиться, что никого это взаимодействие не травмирует. Ни чуть живого Ромку, ни слишком обрадованную встречей с ним Олю.
— Я тебя в следующий раз возьму, обещаю, — уверял её Антон.
Девочка обиженно надулась, будто не веря.
— Точно возьмёшь? Не передумаешь?
— Обещаю. Вместе к Ромке пойдём, — уверяет он сестру.
Ей этого оказалось достаточно.
Но недостаточно было самому Антону. Когда он приходит к Роме, тот не выглядит ни обрадованным, ни несчастным. Скорее, будто ничего особенного не произошло. Он к нему даже не поворачивается, будто нарочно демонстрируя своё безразличие, обращая внимание уже тогда, когда Антон подаёт голос.
— Привет, — поздоровался мальчик.
— Привет, — отвечает Рома ему.
И больше ничего не говорит.
Пятифанов не стал сразу таким же общительным, как и был, не стал делиться немногочисленными новостями, возможно, потому что всё новое узнавал от Бяши. О семье говорить ему по понятным причинам не хотелось, обсуждать Тихонова — тем более. Самому Ромке реально было нечего рассказать. И пусть раньше он мог из любой мелочи развить хороший разговор, сейчас у него сил на это уже не было.
Ромка уже был совершенно другой.
Антон, в свою очередь, всё равно терялся, когда не встречал желанной взаимности и отдачи. Он был больше человеком, который под общее настроение подстраивается, чем его задаёт — в этом их с Ромкой главное отличие. Если Рома умел заводить, то Антон умело это подхватывал и развивал, но никак не иначе, и это всё усложняло.
Привычный экстравертный Рома замкнулся, более интровертный Антон открываться не желал, и это все портило.
— О, — подмечает Антон скопление мёртвых жуков на тумбочке. — Бяша и тебя одарил уже?
— М? — сначала не понял Рома, а потом, глянув, куда уставился Антон. — А, да. Это его коллекция. Он обещал ещё принести, хотя их по всей больнице хватает с ушами.
— Зато теперь у тебя тут компания круглые сутки, — поддразнил мальчик, садясь на единственный в комнате стул.
— Счастье-то какое нахуй, — хмуро усмехнулся Рома, смотря на то как один из жуков с тихим стуком падает с тумбы на пол.
Антон внимательно его оглядел, задумчиво склонив голову. Волосы друга уже не были грязными и в комнате пахло хлоркой.
Тишина затягивалась и становилась давящей. Роме явно было трудно находиться под чужим взглядом, а Антон сейчас попросту не мог думать как обычные люди. Его мысли тяжелым невидимым облаком витали в воздухе, клубились и мешали дышать.
— Я вообще хотел с Олей прийти, — признаётся наконец школьник, не находя другой темы.
Ну, точнее тем-то в принципе куча, но развивать их — рушить всё, что ещё уцелело. Если бы нужно было визуализировать то, что сейчас происходило, то Антон нарисовал бы их вдвоём у сгоревшего некогда уютного дома. Рома бы застал эпицентр возгорания и сидел потом над пепелищем, сам обожённый и раненый, а Антон пытался бы найти в завалах то, что ещё уцелело и что может порадовать его приятеля.
Что вообще нравилось Ромке? Петров крепко призадумался.
Вещи? Ну, сигареты, нож этот, будь он неладен, мультики Оли, песни Аквариума.
Ничего из этого Антон сейчас достать не мог.
— Как она? — спросил Рома, глянув в его сторону.
— Мама одуванчики срезала, так что теперь она очень обижена.
Пятифанов хмыкнул и покачал головой.
— Как тебе вообще тут? — продолжил Антон, всё ещё надеясь разговорить его.
Мальчик вздохнул и поднял лицо к потолку.
— Кормят хуйней, лечат хуйней, пахнет везде хуйней и ощущаю я себя тут тоже хуйней, но в целом норм, — он переводит взгляд на тумбочку, где теперь происходили бои без правил. — Ещё и хрущи эти.
Он немного подумал.
— А еще я пиздец курить хочу, но Бяша мне только по полсиги носит.
Антон мигом цепляется за это, но не успевает подумать как следует, прежде чем рот сам произносит ненужное.
— Хочешь, я тебе тоже что-нибудь принесу? Чего бы ты хотел?
Рома смотрит на него долго, словно правда пытается решить.
— Бля, — наконец говорит он, — так драников хочется, Тох, ты не представляешь.
Антон шёл домой с тяжким сердцем и понурой головой. Нормального разговора с Ромкой так и не вышло: они всё время замолкали и не смотрели друг на друга, чужая нервозность передавалась как вирус за кратчайшие сроки и Петров практически чувствовал, как рядом с ним Роме плохеет. Было трудно вернуться к тому, что было, когда именно прошедшие события привели к тому, что в их старом статусе и общении Роме стало настолько невыносимо.
На самом деле это было больно и трудно. Антон не знал, что конкретно друга ранит, какие конкретные его действия расстраивают и вызывают те чувства, которые он больше выносить не может. Анализируя их последнюю встречу, отложившуюся в памяти нечётко по той причине, что не могла восприниматься как «возможно последняя», он не может вспомнить ничего из того, что могло бы ему помочь. Рома его не оттолкнул, они не поссорились и даже наоборот: обнимая друга Антон чувствовал, что они стали чуть ближе во многих смыслах: и в физическом, потому что их впервые разделяли только две тонкие футболки, и Антон мог поклясться, что ему в грудь било чужое сердце; и в моральном, потому что Рома словно понял, что конкретно до него хотят донести, и мальчик надеялся, что впоследствии он расскажет о своих волнениях; и, наверное, немного в любовном, потому что Антон не был уверен, что Рома хоть когда-то так прижимался и утыкался в плечо.
Антон правда в это все верил. Верил целый час, после чего узнал, что для Ромы, очевидно, всё это было не глотком свежего воздуха, а прыжком в вакуум космоса.
Для Ромы это была просто последняя капля.
Антон никак ему не помог.
Почему же так случилось? Потому ли, что он воспринимался Пятифановым как тот, из-за кого ему и мир не в радость? Возможно, он просто не может разделять свои чувства к нему на дружеские и любовные, поэтому как бы Антон не был к нему добр, это в конце концов только усугубляет ситуацию.
Всё так трудно. Рома словно совершенно другой человек для него и это странно, но делать нечего и нужно работать с тем, что есть. Как работать? Ну, для начала попробовать наладить коммуникацию хотя бы в компании тех, в общении с кем неудавшийся суицидник не чувствует себя как рыба на суше.
И Антон правда пытался. Приходил с Олей, которая вмиг завоевывала всё внимание Ромы, который первые минут десять показательно хмурился и делал максимально серьёзный вид, а потом уже сдавался под её напором и даже разрешал садиться к себе на колени, лезть под бок и оставлять раскраски в тумбочке. Но с Антоном всё так же был неразговорчив и безынициативен. Приходил Антон и с Бяшей, с которым у Пятифанова в общении проблем не было, и Бяша даже сам пытался Ромку подначить как-нибудь, вовлечь в разговор между ними всеми, но и это не работало.
Рома расцветал со всеми, разговаривал с каждым, вёл себя почти нормально — почти как раньше, — буквально с кем угодно, но не с Антоном. Ему, блин, даже с жуками этими было веселее, чем с Петровым. И даже препираться с медсестрами насчёт этих же жуков ему нравилось больше, чем смотреть на Антона и тем более разговаривать с ним.
И это его просто пиздец как и злило, и обижало, и разочаровывало.
Очевидно, что теперь всё будет иначе, не как раньше, но Антон не мог принять, что всё будет именно так. Рома от него ни то отказался, ни то просто избегать пытается, ни то у него в голове ещё какой-то третий вариант. Хуй знает. Может быть и такое, что Пятифанов просто сам не в курсе, чего конкретно хочет, но разве у него нет хоть какой-то мысли на этот счёт? Прошло, в конце концов, не два или три дня. Счёт уже пошел на недели, вот-вот начнутся летние каникулы, а у них всё так же, как и было в конце апреля.
То есть, никак.
— Что мне делать, Бяш? — вздыхает он в пятидесятый раз и друг только сочувственно качает головой.
Антон не знал, о чём эти двое наедине пиздели, но это явно никак не помогало решить проблему. То ли Ромка не знал, как посоветоваться на тему неожиданной взаимности, то ли сам Бяша стеснялся спросить, какого хуя лучший друг ни с того ни с сего охладел к парню, за которым бегал.
Мысль об этом вдруг обожгла ужасом.
Блять, а что если Ромка реально просто остыл и ему теперь неловко перед Антоном или он в принципе теперь его ненавидит? Бывает же такое, что вот долго человек нравится, что аж плакать хочется, а как только до определенной стадии дойдёшь, то уже и не надо ничего. Вон, говорили же, что Ромка за Полиной бегал, чуть тапки не терял, а ничего — отвернуло. Правда, после этого к Антону повернуло, но не суть.
— Слушай, — начал встревоженный Антон. — А может его уже просто отпустило и я ему не интересен?
Даже в уме Петров не мог сказать что-то вроде «нравится» или «влюблён» по отношению Ромки и себя. Это казалось то ли слишком стыдно, то ли смущающе. Представить, как Пятифан говорит «я люблю тебя» — вообще что-то за гранью добра и зла, поэтому пока что Антон это и не представляет.
Бяша удивленно смотрит на него, а затем задумывается.
— Бля, да не, Ромыч не такой, на, — качает он головой. — Ему когда похуй это сразу видно, а раз он тебе даже слова сказать не может, то тут дело явно любовное.
Антон смутился. Слышать про их с Ромкой «любовные дела» было одновременно и приятно, и тупо.
— Думаешь? — с надеждой спрашивает мальчик.
Бяша уверенно кивает и даже хлопает его по плечу.
— Зуб даю, на, что он все ещё втюренный в тебя по уши, Тоха, — он улыбается и заговорщицки понижает тон. — Если б ты видел, как он на тебя смотрит бывает, ты б не сомневался.
Антон чувствует как краснеет сразу всем лицом и отпихивает друга. Тот радостно смеётся, но, слава богам, хотя бы не дразнит больше.
Разговор возобновляется к концу уроков.
— Кстати, а может ты ему от себя хоть подаришь что?
Они сидят на последней парте третьего ряда и тихо перешёптываются между собой. Никто прерывать их не собирается, потому что математичка оставила им номера на доске и съебалась то ли жрать, то ли ссать.
— Зачем? — не понял Антон, смотря на друга.
— Ну, блять, чтоб намёк какой дать, на, — неловко пояснил Бяша. — Ромыч в таких делах немного еблан и хуй знает, чё там себе думает о том, как ты к нему относишься. Покажи что тоже шуры-муры с ним не против завести.
Антон снова его толкает, но мысль кажется интересной. Рома всегда радуется когда ему что-то приносят; сам Петров обычно носил исключительно продукты. Он как-то даже и не знает, что такого он может принести Роме. Нож его любимый отберут (да и хуй ему теперь, а не нож), книги у него есть, телик он в сестринской смотрит. Оля ему всё цветочки таскает, но от Антона он их вряд ли примет. Хотя хуй знает.
— Да бля, не робей, на, — подбадривает Бяша. — Он от тебя и говну на лопате обрадуется.
Ближе к обеду погода портится, и Антон не может решиться. Они так и так собирались у Ромки позависать, потому что этим двоим прогульщикам нужно сверить домашки и, если что, переписать что-то, но мысль о подарке не выходит из головы. Недалеко от больнички в скверике ещё растут жёлтые одуванчики и он мог бы нарвать для Ромки их; или он мог пойти к пустырю у магазина и собрать там какие-то лютики-васильки. Идти к Пятифанову с букетом спизженных где-нибудь роз явно было плохой идеей. Да и не выросли розы ещё.
— Так чё, на, — вывел его из размышлений голос Бяши, с подозрением поглядывающего на серое небо, — куда идём-то?
Антон вздыхает и решается. Пусть одуванчики будут от Оли.
— На пустырь, — твёрдо говорит он.
Это на самом деле так странно и нелепо, похоже на сон — тревожный и непонятный сон, один из тех, что Антон начинает видеть, когда пропускает приём таблеток. Они всегда начинаются вот так же — вроде спокойно и неторопливо, но в любой момент могут стать кошмаром или добродетелью. По ощущениям всё было именно так, потому что под ногами было поле полевых цветов, а над головой сгущались тучи. Антон вдруг думает, что в тот самый четверг небо было синее-синее, и глаза Ромы отражали эту синеву, а уже в следующую их встречу стали такими же блеклыми. Мальчика передёрнуло, стоило вспомнить те первые дни, но он быстро отогнал от себя навязчивое воспоминание.
Пахло азотом. Точно скоро польет.
Сбоку раздался слабый смешок и Антон повернулся в сторону Бяши, неловко осматривающего полянку. Предвидя вопрос, тот поясняет, неловко почесывая затылок:
— Вот уж не думал, что буду помогать цветы для Ромыча собирать, на.
Петров вздрагивает и тут же собирается с мыслями, хотя звучит всё это действительно смешно. Он наклоняется и срывает первый цветок. Бяша наблюдает за ним, а затем тоже принимается собирать растения, выбирая наиболее аккуратные и целые.
Антон слышит, как он мычит себе под нос какой-то мотив, но не знает, как себя вести и о чём заговорить. Когда Бяша впервые намекнул ему, что в курсе о… «ситуации», Петрову на самом деле показалось, что он не до конца всё понимает. Бяша не выглядел каким-то очень проницательным человеком и было стыдно понимать, что глаза друга видят намного больше, чем ожидаешь. Вроде в том самом первом разговоре он пытался намеками уточнить, замечает ли Антон то, как Рома к нему относится, но делал это так неловко, что суть всех его завуалированных допытываний он понял только перед сном, когда прокручивал в голове дневные воспоминания. На самом деле даже смешно, что первым обо всех этих заигрываниях заговорили не Антон с Ромой, а именно Бяша. Хотя, кому он пытается врать? Это не смешно. Учитывая то, к чему всё привело, это грустно.
Но не так грустно, как могло бы быть, сочти Бяша всё это мерзостью, и это тоже так, блять, дико. Почему ему нормально? Почему он может и пошутить об этом, и совет дать, а Рома… А Рома едва не убился? Разве так бывает? Они ведь дружат уже чёрт знает сколько, они родились тут и росли здесь. Как же так вышло, что Бяше нормально?
— Поторопиться надо, на, — говорит вдруг он, словно ощущая напряжение Антона. — Тох, тебе много?
Серьёзно, как вообще так вышло?
— Почему ты такой спокойный? — выпаливает резко Антон, тут же раздражаясь от самого себя.
Блять, самое время всё это выяснять и мусолить.
Антон не поворачивается, но слышит чужое копошение, а потом вздох.
— Ну, как сказать-то, — Бяша неловко мычит. — Я долго думал, короче. Сначала пиздец злился.
Петров удивлённо поворачивается и они практически сразу встречаются взглядами. Бяша вопреки всему выглядит скорее виновато.
— Злился? Почему? — спрашивает Антон.
Цветов в его руке уже достаточно, но ему кажется, что если они сейчас не поговорят об этом, то он не сможет нормально функционировать.
— Да блять, тут же за такое и ебало раскрошить могут, и пырнуть. У Ромки вон батя всегда говорил, что педикам головы резать надо. Понятия, все дела, — нехотя говорит Бяша. — И я когда за Ромкой замечать стал, как он глазеет на тебя, то как-то так и отвратило.
Внутри холодеет, потому что слова эти — то, чего Антон боится настолько сильно, что колени колотятся.
— А потом смотрю на него, думаю: не изменился же совсем. Глядит на тебя, потом чёт шутки травит, гуляем, все дела, на. Всё ещё пацан нормальный. Да и ты тоже, — Бяша начинает говорить урывками, словно каждое слово из себя клещами достает. — Я как представил, что вот расскажу всем и его нахуй где-нибудь в том же лесу запинают. Или что отец его узнает — тогда вообще сразу в гроб.
Он вдруг встаёт и начинает шарить руками по карманам, а затем достает помятую сигарету. Чиркает спичками и блаженно затягивается. Антон впервые видит его таким — словно и не судьба Ромы и Антона под угрозой, а самого Бяшу в любой момент могут выцепить какие-нибудь отбитые мрази.
— Ты с ним говорил об этом? — тихо уточняет Петров, тоже вставая на ноги.
Бяша вдруг мрачнеет и на мгновение Антон пугается. Ему представляется, как Бяша начинает сыпать на Пятифана угрозами и оскорблениями, а тот только стоит, опустив взгляд.
— Бля, я, если честно, ему ебало разнести сначала хотел, на, — вдруг он хохотнул. — Но он тогда сам ещё, видимо, не понял, что запал на тебя, и вообще не догнал, чё я там от него хочу. Спросил тип мы пиздиться будем или чё и мне так смешно с его лица стало, потому что он словно на матеше у доски стоял и нахуя не вдуплял.
Бяша докуривает до половины и быстро тушит сигарету, затем убирая её обратно в карман. «Для Ромки» — понимает Антон.
— Ну и я тогда присматриваться стал, а он такой счастливый с тобой, аж неловко, а ты на него тогда ещё внимания не обращал и мне так за него обидно стало, пиздец, на, — в его голосе начали проскальзывать искренние весёлые нотки. — Я короче так и не решил, с кем из вас пиздиться надо, а против двоих не вывез бы, такие дела.
Антон с секунду тупо на него смотрит, а потом смеётся. Бяша переводит на него взгляд и тоже по-доброму скалится. В этом, в общем-то, весь он.
— Ну ты даёшь, — отсмеявшись, говорит Антон. — И это вся причина?
Бяша пожимает плечами.
— Ну, а хули ещё делать. Если у братанов шуры-муры какие-то, то, наверное, всегда такими были, на, — он вдруг смотрит под ноги.
Кажется, с неба начало капать.
— А ты-то сам, Тох, почему спокойный? — задаёт уже Бяша вопрос. — На тебя как ни глянь, всегда на девчонок пялишься. Даже Катьку оценить успел, на. А тут Ромка. И ты чёт нихуя не был против с самого начала.
Антон призадумался. Ему было объяснить это так же тяжело, как и в принципе поверить, что это по-настоящему: что и он, и Рома влюбились друг в друга, что у них это так же впервые и так же неожиданно для них самих, что даже и мысли никогда подобной не проскакивало, хотя сколько хуйни они уже успели вместе пережить и натворить.
Почему Рома? Почему он, хотя раньше нравилась Полина? Да, блять, почему не какая-то другая девочка?
Как вообще так вышло?
— Я не знаю, — честно отвечает он. — Сначала я не понял, что конкретно происходит. Потом не понял, что с этим делать, но… Рома же ничего плохого не делал, так зачем с ним ругаться или ещё что-то такое?..
Бяша в этот момент заметно помрачнел.
— Просто решил, что пусть делает, что хочет. Может, потом сам бы как-то отошёл от этого или, не знаю, — Антон неловко потер шею ладонью, — поговорили бы, как всё прояснилось.
«Было бы время» — думается ему в тот же момент, как он снова открывает рот.
— А потом… я как-то привык, и всё так закрутилось, что вроде и… понравился что ли… — Петров стал чаще запинаться, чувствуя, как лицо вспыхивает. Бяша же улыбался всё шире, ещё и глядя на него так пристально, будто на допрос вызвал. — Блин, Бяш, ты уже всё понял!..
Бяша смеётся, толкнув его рукой в плечо.
— Давай, не робей, на, — изрекает он бордо и весело. — А то как ты его охмурять собрался, а?
Антону очень захотелось спрятать лицо, потому что он готов был поклясться, что сейчас оно было абсолютно красное.
Он взглянул на Бяшу, ожидая от него чего-то ещё, но мальчик уже смотрел куда-то в сторону совершенно серьёзным взглядом. Мягко подул прохладный ветер, чуть колыхнув сорванные цветы в его руке, и он вдруг протягивает их Антону.
— У меня, короче, мать чуть с ума не сошла, на, — начал он неожиданно. Антон как-то на автомате берёт цветы и прикладывает их к остальным. По его прикидкам, букет вышел внушительный. — Зарядила, такая, тип, «руки давай показывай», а я и не понял, нахуя даже. Ну, уже после того, как Ромку забрали. И психолог тоже потом про эту хуйню спрашивал, типа, можно ли посмотреть, хуё-моё.
Он замолкает, будто думая, стоит ли продолжать.
И продолжает.
— Думали, что я следом за ним пойду, на. Мы ж с Ромкой почти всю жизнь вместе, все дела. Ещё до школы дружили. Он мне как брат.
Антон понимающе кивает. Он и предполагал, что дружить Рома с Бяшей стали не год или два назад, а гораздо раньше, так что и уж кому-кому, а Бяше реально ебано было. Гораздо хуже, чем Антону, который имел наглость злиться на Рому за его попытку убить себя и последующий игнор. Возможно, знай он его так же хорошо, как и Бяша, который, к слову, о симпатии лучшего друга узнал даже раньше его самого, он мог бы и помочь более основательно, и вести себя как-то понятливее и правильнее в такой ситуации. Может, всё было бы по-другому.
— Он мне свой шрам показал, — произнёс отстраненно Бяша. — Это пиздец, Тох. Я вообще в душе не ебал, чё сказать и чё сделать, на. Типа… блять.
Петров слышит какой-то шелест и смотрит на Бяшу, который, к его глубочайшему ужасу, закатал рукав мастерки. Внутри резко похолодело настолько, что руки самого Антона мелко задрожали.
— Попробовал так же, на, — объяснил он, показывая, наконец, порез на собственной руке. Конечно, не от запястья, как у Ромы, судя по всему, да и не так внушительно, но сам факт его существования выбивал воздух из его легких. Это ужасно. — Не чтобы убиться, на, не подумай. Я такой хуйней страдать не буду. Просто хотел понять, каково это.
Антон смотрит на Бяшу. Погода вокруг стояла уже совсем мрачная, дождь начал капать, шелестя по цветам и листве деревьев. Бяша выглядел бледным и разбитым.
— Он меня ещё тогда впервые за хуй знает сколько по имени назвал. Я… просто сразу ему всё рассказал, на, — признался Бяша. — И всё, что он сказал — «Игорь». Знаешь так… Меня таким же тоном мамка звала, когда его забрали, а я съебывать не хотел.
Бяша, наконец, снова спрятал руку за рукавом мастерки, пряча порез. Посмотрел наверх, в тёмно-серое небо, и на Антона, который совсем притих.
— Ебано это, Тох, — заключил, как оказалось, Игорь. — Реально ебано, на.
Чтобы переварить всё это, нужно было время. Немало времени. Сначала один его друг, который ещё и испытывает к нему нежные чувства, пытается себя убить, потом другой друг это его настроение подхватывает и пытается ощутить всю эту муть на себе не лучшим способом. У Антона просто мозг взрывался от происходящего пиздеца.
И при всём этом он продолжал обижаться и злиться на Рому, пока его лучший друг резал себя, чтобы попытаться просто понять его.
А Антон не пытался.
— Так тебя зовут Игорь?.. — зачем-то говорит мальчик.
Бяша в лице меняется настолько резко и очевидно, что ему мгновенно становится жаль за свой неуместный и откровенно идиотский вопрос.
— Тох, бля, ты чё, не знал, как меня зовут? — спрашивает Бяша с искренним непонимаем. — Реально? Ты щас не прикалываешься?
Антон стыдливо молчит.
— Пиздец, Тох, мы ж не первый день знакомы, на! — воскликнул он пораженно. — Я ебал. Даже твоя сестра это знает.
— Я просто как-то не задумывался… — попытался оправдаться он.
— Меня, по-твоему, в роддоме так окрестили? Нихуя себе, — и вздохнул, видимо, приняв плачевное своё положение. Выходит, один из его лучших друзей попросту не знал, как его зовут, хотя уже почти полгода вместе гоняют. Пиздец. — Ладно, горе ты луковое, пойдём уже милого твоего одаривать, на.
И, наконец, рассмеялся. Потому что это реально пиздец. И с ним такой хуйни ещё не случалось.
Дождь лупит с такой силой, что за плотной стеной воды почти не видно дороги. Мальчики вымокают до нитки менее чем за минуту и несутся к больнице со всех ног под ругательства и гомон редких встречных прохожих, которым, как и самим Антону с Бяшей, не повезло оказаться на улице.
Петров несётся в неудобной позе, пытаясь прикрыть собой глупый полевой букет, чтобы тот не размозжило каплями, нещадно бьющими по макушке и плечам.
Когда наконец за ними закрывается скрипучая больничная дверь, то на мгновение Антону кажется, что он оглох — после шума улицы тишина помещения почти оглушает и только собственное хриплое дыхание даёт понять, что наконец-то можно отдохнуть.
— Пиздец, на, — ругается рядом Бяша, выворачивая карманы. — Все сиги нахуй искупанные.
Только Антон хочет тоже повозмущаться, как сбоку раздается окрик.
— Молодые люди, вы это к кому?
Мальчики поворачиваются и видят рядом с регистратурой двух медсестрер, неодобрительно косящихся в их сторону. Одна из них, похоже, узнаёт во взмокших курицах постоянно приходящих мальчиков и лицо её из недовольного становится сострадательным.
— Ой, это же вы к Пятифанову Роме? — уточняет она, а после синхронных кивков качает головой. — К нему такими мокрыми нельзя. Подождите, сейчас скажу, что вы пришли, и полотенца вам дам.
Антон только кивает, но внутри разрастается тепло — он словно лишь сейчас понимает, что с волос течёт неимоверно и приходится постоянно отфыркиваться. Холодная мокрая рубашка неприятно липнет к телу, и чтобы хоть как-то спасти положение он наскоро ее стягивает, оставаясь только в нательной майке. Положение это не спасает ничуть, но хоть не так противно.
Мальчик передает другу чудом выживший букет и наскоро протирает очки — линзы покрываются влажными разводами, но пока альтернативы нет.
Ушедшая медсестра возвращается уже с полотенцами и зовёт их за собой, провожая к палате больного. Под её присмотром им немного неловко и они лишь надеются, что их не выгонят слишком быстро, боясь заразить и так не совсем здорового пациента.
— Рома, к тебе пришли, — говорит девушка, открывая дверь палаты и пропуская мальчиков вперёд. — Только на кровать не садитесь.
Антон благодарно кивает, принимая из её рук полотенце, а затем, стоило ей уйти, поворачивается к Ромке. Тот, видимо, или собирался спать после приёма лекарств, или наоборот только проснулся — вид у него был помятый и взъерошенный, но, сконцентрировавшись на посетителях, он удивленно округляет глаза.
— Вы чего тут? — непонимающе говорит он, медленно поднимаясь с кровати.
— Навестить пришли, на, а чё? — говорит Бяша, но вдруг осекается.
Антон и сам не сразу понимает, но потом до него доходит — Ромка, хоть и сказал «вы», смотрел только на него, словно и обращался исключительно к Петрову. Его поражённый взгляд бегает по нему, словно мальчик действительно поверить не может, что видит Антона перед собой.
— А, эм, — мнётся тот, даже не зная, что сказать. — Не надо было?..
Выражение лица Ромы медленно меняется и он хмурится, подходит ближе и, выхватив полотенце из антоновых рук, накидывает ему на голову, усердно растирая.
— Ливень идет, балда, — поясняет он. — Нахер в такую погоду переться?
Антон лишь фыркает. Они не были друг с другом так близко и непринуждённо уже давно, и сейчас он ощущает, что словно возвращается в то самое время, когда Рома всё ещё его не сторонился, не пугался и не старался отгородиться от всего мира.
Только сейчас Антон думает, что, показывай он взаимность более открыто, всего этого могло и не случиться.
Он немного склоняет голову, открывая доступ к затылку, и произносит:
— Ну так тебя увидеть хотелось.
Ромка на секунду замирает, а затем переводит на него удивлённый взгляд и Антон даже успевает испугаться, что тот сейчас снова отпрянет, но вместо этого Пятифан вдруг хмыкает.
— Пиздец приятно куриц мокрых встречать.
Он снова ворошит волосы на чужой голове, но делает это значительно мягче, почти гладя, и Антон может поклясться, что видит на его губах слабую улыбку.
Сбоку ненавязчиво покашливают и в следующую секунду Бяша как бы невзначай втискивает в ладонь Антона ранее собранный букет, который до этого ему доверили нести, а затем скромно отступает, давая этим двоим простор. Рома недоуменно изгибает бровь, но быстро сориентировавшийся Петров резко выпрямляется (руки, сжимающие полотенце, перемещаются с его головы на плечи) и протягивает подарок вперед.
Повисает молчание и отчего-то Антон вспоминает ту дурацкую репетицию для Полины, когда Рома точно так же стоял перед ним с невесть откуда взявшимися подснежниками. Сердце немного кольнуло, но мальчик быстро отмахнулся от промелькнувшей на глубине сознания ревности — вот уж к кому, а к Поле ревновать как-то совсем уж странно, учитывая то, какой странный в то время у них был любовный треугольник. Интересно, как бы в то время отреагировал Рома, если бы знал, к чему всё приведет?
— Это чё, — говорит хрипло Пятифан, тем не менее принимая букет.
Васильки и ромашки пахнут свежестью, но Ромка с ними смотрится непривычно: то ли потому что лицо у него не выражает ничего кроме недоумения, то ли потому что на самом деле всё это очень рискованно. Антон вдруг мнётся, запоздало понимая, что вообще не представляет себе дальнейшую реакцию приятеля с учётом его недавнего суицида. Вдруг становится страшно — с Ромки станется взорваться и вышвырнуть их отсюда, а потом удавиться на веревке из постельного белья.
Неожиданно даже для себя мальчик выпаливает:
— Я, это… проводить!
Пятифанов непонимающе глядит на него несколько секунд, а потом до него доходит и он тут же страдальчески стонет.
— Блять, Тоха, — несмотря на видимое недовольство, его голос скорее весел. — Нашёл что вспомнить.
Напряжение как-то спадает и в следующую секунду Рома глядит уже хоть и не совсем бодро, но всё же улыбаясь.
— Да это реально тебе, — пытается исправиться Антон, но в ответ ему качают головой.
— Да-да, я понял, — Рома поворачивается спиной и отходит к кровати, чтобы поставить цветы в банку, которую обычно держал рядом для одуванчиков Оли.
Антон и Бяша молча переглянулись и, хоть буря миновала, Петров внутренне ощущал скорее тоску. Всё как-то скомкано получилось, вообще не с тем посылом и не так романтично.
Только он успевает смириться с провалом, как слышит Ромин голос.
— Спасибо.
Но, когда Петров снова к нему поворачивается, тот всё ещё стоит спиной и Антону не хочется напрасно себя обнадеживать и думать, что красные щёки Ромы ему не привиделись.
Хотя, конечно, одёргивать себя очень трудно.
— Блять, кстати, — вдруг говорит Рома, поворачиваясь и выглядя уже скорее неловко. — Хрущи все убежали. Искать надо.
Бяша в стороне возмущённо хватается за сердце — он свою армию ещё Оле показать обещал.
— Етить твою мать, Рома, — выругался он, — я их от сердца оторвал, на, а ты всех растерял!
К счастью, хоть какую-то часть хрущей удалось обнаружить в самой палате и в коридоре, а недосдачу Бяша обещал компенсировать в ближайшие дни своими силами.
Рома не был особо рад его планам.
***
— Ого, как много! — восхищённо вздохнула Оля, подойдя к тумбочке, на которой отдыхал не один десяток майских жуков. Рома искоса глянул на это детское восхищение, а затем перевёл взгляд на явно гордящегося своей коллекцией Бяшу. — А нам мама не разрешает их домой приносить… — Мне так-то тоже нельзя их тут хранить, — честно сказал Пятифанов. — А почему тогда они здесь? — Ну вот у Бяши это и спроси. Он тут хрущебарон. Мальчики расположились на кровати, уступив Оле единственный стул, чтобы она могла порисовать. Однако внимание девочки привлекли чуть живые хрущи, поэтому нарисованные Антоном нераскрашенные принцессы были оставлены ей на том самом стуле, пока она выясняла обстановку у жуков. Сегодня нужно было заняться математикой. Помочь нужно было как и Бяше, так и Роме, а задания у них были практически идентичные, и Антону было попросту впадлу объяснять одно и то же дважды. И всё бы ничего, но Оля очень рьяно просилась навестить Рому, успела расплакаться, пожаловаться маме, и её пришлось тянуть с собой, экстренно прихватывая всё, что могло ее отвлечь хоть на час. — Бяша, — девочка подбежала к мальчику, попытавшись залезть на кровать, чтобы сесть рядом, — а почему… почему Рома жуков здесь держит, если ему нельзя? Ругаться же будут. Бяша помог Оле забраться, и она вполне себе счастливо устроилась у него под боком, заглядывая в тетрадь с уравнениями. — А он у нас бандит, на. — Бяша! За языком следи! — строго выпалил Антон. Рома закрыл лицо рукой, пытаясь скрыть улыбку. — А что такого? Я ж ничё не сказал, — возразил Бяша почти обиженно. Антон уставился на него ещё строже, словно бы ожидая очевидного завершения любой фразы Бяши. Тот это видит и издевательски улыбается. Антон медленно качает головой, мол, только вздумай. — Только попробуй, — предупредил он. — Да ладно, Тох, чё ты начинаешь. Не буду я, — заверил его Бяша. Оля не без интереса наблюдала за мальчиками. Здесь у нее друзей, кроме Тоши, не было, поэтому автоматически каждый ребёнок, который имел какое-либо отношение к её брату, зачислялся в её список друзей. Бяша и Рома очень отличались от тех ребят, которых она видела в городе, когда ходила с мамой гулять или куда угодно еще. Во-первых, у Антона не было друзей, которых он приводил к себе в гости. Во-вторых, он никого при ней до этого не ругал. И, в-третьих, никто другой не рассказывал ей такие вещи, которые рассказывали они, стоило Антону отойти хоть на минуту. Конечно, всех потом ругали, но было весело. Они такие смешные. — Оленька, — позвал Антон сестру. — Ты лучше иди порисуй. Нам уроки делать надо. А у тебя там принцессы нераскрашенные. Оленька, будто на части разрываясь, смотрела то на стул с рисунками, то на Бяшу с Ромой. Мальчики старательно делали вид, что их происходящее не смешило, но получалось у них это не очень. — Хорошо, — всё же согласилась она. — Я очень быстро! — Бяша с Ромой будут тебя ждать. — Угу. Наконец, началась наискучнейшая часть этого дня — домашка по математике. Если бы Рома с Бяшей хоть как-то соображали в этом предмете, было бы гораздо проще, но Антону приходилось разжёвывать им буквально всё, но хватало этого ровно на минуту. На какое-то время Антону даже стало жалко учителей математики — ему не хотелось бы провести жизнь в попытках научить малолетних оболтусов науке, если это было настолько тяжело. Им вообще по-хорошему было бы просто хотя бы слушать, о чем болтают во время учёбы, чтобы иметь хоть какое-то представление об уравнениях и способах их решить, но для них это было слишком скучно. А ему, что очевидно, было слишком тяжело объяснять всё подряд. Когда была сделана примерно треть от заданного, Оле стало откровенно скучно. Принцессы были почти раскрашены, мальчики беседовали только об учёбе, а ей это слушать никогда не нравилось. Она как-то просила Тошу почитать ей что-нибудь из учебников, но её всегда клонило в сон после этого, поэтому очень быстро такие просьбы прекратились. Внимание снова приковали к себе несчастные хрущи на тумбочке. Олечка осторожно подошла к жукам, с детским любопытством рассматривая их. Жуки то лежали на спинке и болтали лапками, то забирались друг на друга и падали, то пытались взлететь, но не могли найти сил на полет и опускались. Какие они интересные! И совсем не страшные! — Тоша, — позвала она. Мальчик посмотрел на сестру. — А нам совсем-совсем нельзя их в дом принести? Антон тяжело вздохнул. — Оль, ну мама же сказала, что нельзя. — Ну почему? Бяша взглянул на Антона с озорством в глазах. Взгляд его так и говорил «ну давай, попробуй объяснить». И Антон пробует. — Им лучше на улице будет. Они не любят находиться в помещениях. — Но они же в помещении сейчас! Блять. — Это потому что Бяша их сюда принес. Хотя ему сказали, что так делать нельзя, — особенно чётко выделив последнее слово, объяснил Петров. — Но он же принёс! — не понимала малышка. — А почему я тогда не могу принести их домой? Антон отложил лист с заданиями, строго посмотрев на сестру. — Ну вот принесёшь ты жуков домой, а потом придёт мама, ругаться станет, спрашивать, что это такое, — принялся объяснять Антон. — И что ты тогда скажешь? — Облава! — с детской наивной уверенностью воскликнула Оля. Рому с Бяшей прорвало на смех моментально, хотя самому Антону вообще нихуя не было смешно. Оленька тоже смеялась, пусть и не понимала, что конкретно мальчиков рассмешило, а Антону убивать хотелось. Это когда они её такому успели научить? И какого, собственно, хуя они вообще её этой гадости учат? Дело было даже не в том, что его за это отругают, а именно в том, что ему такого влияния на свою сестричку не хотелось прям вообще. Бяша и Рома были хорошими друзьями, да, но их образ явно отличался от образа тех мальчиков, которым он доверил бы свою маленькую сестру даже на час. Потому что после этого у нее появляются подозрительные знания о тюрьмах, ментах и прочей подобной хуйне. — Оля! — возмущённо выдал Антон. — Нельзя так говорить! Нас с тобой мама отругает потом! Девочка насупилась почти обиженно: почему это её ругать будут? Она же ничего плохого не делала. Вот Бяше сказали, что жуков нельзя таскать в больницу, но он же их все равно носит! Вот эти жуки — много-много — и никто не приходит ругаться! Почему тогда Тоша так говорит?! — Да за что? Мы же ничего плохого не делаем, — всё ещё не могла понять она. — Но мама же сказала, что нельзя так. Слушаться старших нужно, помнишь? — попытался помягче объяснить Антон. Понимая, что у него это вряд ли получится, он решил перевести тему, отвлекая внимание сестры от жуков. — Давай лучше посмотрим, что ты уже успела раскрасить. Это работает; девочка отходит от тумбочки и собирает свои «раскраски», направляясь затем к брату. Она передаёт ему листы с рисунками и смотрит на брата выжидающе, зная, что сейчас он её похвалит. Только он не успевает и рта открыть, как девочка, к его ужасу, снова возвращается к обсуждению жуков, будто ничего другого для неё сейчас не имело такой ценности, как установление истины в данном вопросе: — Ну так почему нам нельзя взять пару маааленьких жучков, и… и никому нельзя, а здесь они всё равно живут? Антон напряжённо уставился на Бяшу, искренне желая его отругать за эту дурацкую привычку таскать насекомых куда угодно и в каком угодно количестве. Не хватало ещё, чтобы Оля тоже начала страдать такой херней. — А Бяша потом подзатыльника отхватит, — уже не выдерживая, говорит Антон. — И больше так делать не будет. Пятифанов усмехнулся, глянув на него. — А почему это только я отхватывать буду? У Ромки теперь иммунитет или чё? — возразил Бяша. Оля, оставив рисунки у всё ещё сердитого Антона, подобралась ближе к Бяше, присаживаясь рядом. — А Тоша сказал, что Рома ему больше нравится, — честно пролепетала она, забравшись под бок к мальчику. Опачки. Антон так и застыл, точно его на какой-то шалости поймали. Рома уже смеялся во весь голос. — Них… — запнулся вовремя Бяша. Сделал глубокий вдох. Выдохнул и повернулся к Антону лицом. — Ничего себе, пацаны! Тоха, это чё такое? Ромка вообще-то МОЙ лучший друг, ты попутал чутка. — Да я не то имел в виду, Бяша… — попытался оправдаться Петров. Бяша не был на него даже хоть чуть-чуть сердитым, но его ужасно смешило то, как быстро Антон перешел из режима строгого старшего брата в своё обычное оправдывающееся состояние. — Вот так значит? — обращаясь уже и к Роме, продолжил Бяша. — Я теперь и без лучшего друга остался. Класс. Кидаловы. — Я буду твоим лучшим другом, Бяша! — уверенно заявила девочка, для пущей убедительности приобняв мальчика. — Мы с тобой дружить будем! Антон хотел было сказать что-то Оле насчет её великих планов на дружбу с Бяшей, но промолчал. — Ой, Оля, только ты меня и понимаешь. Только на тебя положиться можно, — погладив малышку по плечу, сказал Бяша. Девочка призадумалась; какое-то время в палате было почти тихо, пока Рома не успокоился и не перестал смеяться. Только когда наступила полная тишина, до Антона вообще дошло, что Рома смеялся, как раньше: громко, заливисто и очень заразно. И только сейчас он понял, насколько сильно ему этого не хватало. — Мы с Тошей договоримся и… и Тоша будет делиться. Правда? — наконец, выдала гениальную мысль девочка. Петров ничего не понял. — Чем делиться? — задал он вопрос, а потом, подумав, выдвинул самое правдоподобное предположение. — Ромой что ли? — Ну да, — серьёзно ответила она. — Мы сделаем расписание, чтобы все дружили. Вот… в понедельник и вторник вы будете гулять, — загибая пальчики, перечисляла девочка. — А в среду и четверг Рома будет дружить с Бяшей… Пятифанов поднял брови, с наигранным удивлением уставившись на Оленьку. — А в пятницу и субботу снова с Тохой? — обратился к малышке Бяша. — Оль, ну это нечестно как-то. Опять меня динамят, получается. — Ну… тогда в пятницу Рома будет с тобой, а в субботу с Тошенькой… — А в воскресенье? — спросил уже Антон. Наконец, голос подал Рома: — А в воскресенье у меня выходной, — поставил точку в этих рассуждениях мальчик. — Отдыхать от вас буду. А затем, немного подумав, добавляет: — И от хрущей этих.
