Вчера был четверг

      Нельзя было описать, насколько этот день был хорош. Лужи совсем уже высохли и небо стало таким голубым, что глаза слепило. Через неделю Рома должен был вернуться в школу («должен был» только потому что хер его знает, зачем после сдачи домашки ему еще ходить в эту шакальню, где все будут на него глазеть, шушукаться и сплетничать о причинах появления шрама), а еще через неделю уже начнутся долгожданные каникулы. Мальчики с Олей сходят на речку и на рыбалку, побегают по полю, поиграют в футбол с ребятами, будут не спать допоздна, пожарят шашлыки и устроят ночевку.       У Антона никогда не было прям очень близких друзей, так что о подобных удовольствиях в компании сверстников он только читал в книжках о Томе Сойере, но сейчас все было иначе. Ромка резво шел на поправку и все чаще улыбался и встречал посетителей не лежа, а на ногах, иногда даже на пороге больницы. Ему пророчили скорую выписку, но правая и левая рука Вольтрона сегодня все равно намеревались зайти, чтобы больной там не дай боже не скис.       А еще проходя мимо столба с афишами Антон увидел постер к какому-то новому боевику про людей в черных плащах. Надо будет сходить.       Настроение, правда, немного изменилось на первом же уроке. Учительница литературы, озвучивая оценки за сочинение, сказала, что ставить Бяше ничего не будет. — Я все понимаю, — пояснила она, — «Маленький принц» — не самое интересное чтиво для вас, но, будь добр, останься после уроков и перепиши.       Антон недоуменно уставился на насупившегося друга. Бяша ответил ему грустной гримасой недопонятого гения. — Да не знаю я, че она прицепилась, на, — разочарованно жаловался он после урока Антону и Полине. — Я все как есть изложил. — А какую ты тему выбрал? — Поля облокотилась о спинку стула; она уже успела немного загореть на солнце и теперь на ее носу появились бледные веснушки. — Третью вроде. Там че-то про дружбу и любовь, на.       Антон удивился. Они с Полиной обменялись непонимающими взглядами. Бяша на них даже не глянул, смотря в свою тетрадь для сочинений, исписанную размашистым немного скачущим почерком. — Это ж самая легкая тема, — сказал Петров. — Что ты там написал? — Да как было, на, — Бяша пробежался глазами по тексту, вспоминая содержание абзацев. — Сначала они на дороге вот встретились, потом как они в догонялки на снегу играли и он ее обнял, а потом… — Стоп, что? — прервал его Антон; у него в голове ничего не складывалось. — Кто с кем на дороге встретился и в догонялки играл? — Пацан тот и Лиса, на. У них же любовь там была, все вот это. — О, боже, — выдохнула Полина, едва сдерживаясь чтобы не расхохотаться над мальчиком.       Антон тоже улыбнулся. Теперь он понимал, почему учительница впала в такой ступор. — Бяш, — начал он вкрадчиво, — там немного не так было. Маленький принц любил Розу, а с Лисом — да, это была не Лиса — он познакомился и подружился в пустыне.       Бяша со стоном потер лицо, откидываясь на спинку стула. Полина на передней парте весело раскачивалась, уже не скрывая, как ее это насмешило. — Знаете, — начал он, — наверное, я просто слишком опережаю наше время, на. Прогрессивный дохуя.       Полина захохотала и под общим весельем Антон сначала подумал, что нужно будет рассказать об этом проебе Ромке, а потом о том, что если Бяша сегодня остается после уроков, то это означает, что сегодня в больницу Петров пойдет один.       Оставшиеся уроки проходят в волнительном предвкушении. Антон места себе не находит и то и дело посматривает на часы, которые именно сегодня решили идти как никогда медленно. Бяша на нервозность товарища лишь ехидно улыбается, мол, «че, дождаться не можешь, на». И немудрено: Антон и Рома не оставались наедине уже очень долго и все это время пытались заново научиться коммуницировать адекватно, без этих неловких пауз и гнетущей атмосферы.       Антон в самом деле волновался. Почти так же, как в первый визит к Роме после звонка Тихонова. Как когда увидел его, попытался поговорить, а Роме этого не хотелось. Страх наткнуться на повторение этого опыта немного остудил горячую голову, когда Петров уже собирался чуть ли не лететь к Роме, вовремя поубавив шаг.       Так. Рома вроде уже должен был к нему привыкнуть. Хотя бы частично. Они могут просто поговорить о чем-то отвлеченном. Он расскажет про Бяшино сочинение, обязательно, им обоим должно быть весело, и… Тоша может спросить, как у него дела с домашкой в принципе идут. Времени-то больше не становится, сроки сдачи горят, нужно поторапливаться. В случае чего, можно было бы уже и сжалиться и все-таки предложить помочь хоть с чем-то. Ну, немножечко совсем.       И… этого должно хватит для нормального взаимодействия наедине. Хотя бы на первый раз. А дальше уже Антон будет смотреть, что еще можно сделать и насколько они продвинутся.       Началось все, во всяком случае, вполне себе нормально. Ромка был в почти приподнятом настроении, от него пахло сигаретами, да и на появление Антона он наконец-то ответил хоть каким-то подобием улыбки. Разумеется, не как раньше — улыбался-то он широко, зубасто, что не ответить тем же невозможно было, — а только уголки рта приподнялись, но это уже что-то.       Он хоть немного рад его видеть.       Приветствия все равно были дежурными и привычно бесцветными, да и в палате все выглядело точно так же. Рома вроде и действительно шел на поправку, а вроде и не менялся вовсе. Все еще серый, хмурый, необычно для себя серьезный и потухший.       И майские жуки на тумбочке. Большая часть из них, к сожалению или счастью, уже подохла. — А Бяшу чего не взял? — как раз глянув на хрущей, спросил Пятифанов. — Сочинение переписывать заставили.       Рома в недоумении изогнул брови. — А с сочинением можно прям так сильно налажать?       Антон улыбнулся. Ни то от самой истории, которую хочет рассказать, ни то просто Ромке. — Он у нас слишком… опережает время. Кажется, он это так объяснил.       Пятифанов кивает, потом пару секунд просто стоит на месте и смотрит куда-то в сторону, будто вспоминая что-то. Затем, очевидно, вспомнив, направляется к тумбочке — или к хрущам — и опускается на корточки. Открывает дверцу, наблюдает за падением еще нескольких хрущей (Антон слышит как он матерится сквозь зубы), заботливо спрятанных Бяшей, и вытягивает оттуда полотенце и, кажется, шампунь. После этого он выпрямляется и уверенно направляется к выходу, проходя мимо Антона. — Пойдем, поможешь мне, — говорит он. — И расскажешь, че там у Бяши за беда с временем.       Петров только на полпути сообразил, с чем ему помогать надо, и то — Рома напрямую ему сказал, что не просил бы, если бы не рука. А «в этой дурке ебаной хуй что сделали адекватно, блять, чтобы голову помыть, нужно изъебнуться». Сначала Антон предположил, что здесь строение душевых как-то отличается или их нет вовсе, но оказалось все гораздо проще: либо вода была как кипяток, либо ледяная, что рукам больно было.       Пришлось все это дело как-то собирать и перемешивать, чтобы было хотя бы терпимо. И поливаться из ковшика, заботливо оставленного медсестрами как раз для этого. — У нас как раз же сочинение было по литературе, — начал Антон, когда они набрали воду. Рома терпеливо ждет, пока Петров намочит ему волосы, и потом уже принимается усердно их намыливать. — По Маленькому Принцу. Читал его? — Да, — односложно отвечает Рома. — Мне ж тоже эту хуйню писать. — Короче, Бяша сразил наповал прекрасной историей любви Принца и Лиса. Он немного перепутал персонажей, но постарался описать все в красках. Правда у него там вообще какие-то левые события образовались: и зима, и лес, и снежки. И вроде знакомо звучит, но откуда он это взял я не знаю. Даже не понял, что не так, пока ему Полина не объяснила. И все равно расстроился. Старался же.       Ромка тихо усмехнулся. — Он вечно такую херню придумывает, потому что пока читает, вообще о другом думает.       И это была вся его реакция на эту коротенькую историю. Хорошо, что он вообще понял, в чем комичность ситуации. — Можешь смывать, — оповещает Пятифанов, наконец, перестав размазывать пену по голове. И Антон безмолвно слушается его, стараясь лить воду поаккуратнее, чтобы не затекло за воротник футболки.       Смотрит на Рому, рассматривает, почти внаглую, открыто пользуясь моментом. Видит, как у Ромки подрагивает порезанная рука от напряжения, как позвонки выступают, как с каждым вдохом двигается грудная клетка.       Антон еще никому не помогал помыть голову. Ну, кроме Оли, когда мама была особенно занята, а сама Оля была еще крохой. И то — все совсем по-другому было. У Оли волосы были гораздо длиннее, чем у Ромы, и они мягкие такие были, почти как ненастоящие.       А у Ромы… какие волосы на ощупь? — У тебя тут немного осталось, — пояснил Антон, прежде чем попытаться узнать желаемое. Просто в очередной раз воспользоваться моментом, выворачивая ситуацию так, как ему надо. Это ведь не подозрительно и не странно, да?       Мальчик снова льет воду, смывая остатки пены с его шеи, самыми кончиками пальцев скользнув к затылку, едва касаясь коротких Роминых волос, отрывистыми движениями массируя кожу головы. Он ничего не говорит, спокойно ждет, пока Антон закончит, и только потом принимается лишнюю воду с лица и шеи стирать ладонями. — А ты какую тему взял для сочинения?.. — интересуется Петров, потянувшись к полотенцу, чтобы подать Роме, который с большим облегчением вздохнул, наконец-то выпрямившись.       Школьник накидывает полотенце на голову и принимается усердно растирать мокрые волосы. Он не отвечает и Антон было думает, что он его не услышал, но тут Рома останавливается и тихо вздыхает. — Я, — он немного медлит, словно решает говорить или нет. — Я тоже про любовь написал.       Он только искоса поглядывает на Антона и тот неожиданно чувствует ступор. Ромка никогда вот так на него не смотрел и до этого момента Антон даже не знал что глазами можно так много передать. В краткий миг этого взгляда, который сначала робко поднялся, встречаясь с собственным взглядом Антона, а потом пристыженно опустился, можно было уловить и нежность, и симпатию, и боль, и страх.       Рома по нему тосковал, хотя он находился на расстоянии меньше вытянутой руки.       В тот миг Антон чувствовал к нему так много чистой нежности и заботы, что не задумываясь сократил между ними расстояние еще больше, практически соприкасаясь грудью с предплечьем одноклассника. Рома мелко вздрогнул и его челюсти сжались. — И что там было? — чуть тише спросил Антон.       Ромка не двинулся с места и не посмотрел на него. — Про Розу и про то, что с ней было трудно, — мальчик сглотнул, не зная, куда себя деть, — но Принц ее все равно любил.       Антон протянул руку и дотронулся до чужого запястья, но приятель упрямо шагнул в сторону. Он опустил голову и ссутулился, словно пытаясь закрыться и спрятаться, но ничего не вышло: Петров сделал быстрый выпад и прикоснулся к его голым предплечьям горячими ладонями. Ромка вскинул голову и замер, неожиданно смотря почти в ужасе, как будто перед ним вдруг чудище возникло, а не человек, к которому он вроде как неровно дышит. Антон тоже замер. Чем он его так напугал и почему он так от него бежит? Разве не ясно, что у них все взаимно? — Ром, — начал было Антон, но одноклассник его перебил. — Нет-нет-нет, не говори ничего, — он практически закрывает чужой рот ладонями. — Я не хочу ничего об этом от тебя слышать!       Антона берет такая злость, что он едва не рявкает. Они молчали об этом все это время, они не затрагивали эту тему и позволяли недосказанностям расти. Он не может простить ни себя, ни Рому, ни Бяшу за эти вечные побеги и игноры. Он не может перестать думать, что если бы Ромка знал о том, что его чувства взаимны, он бы не оказался тут при смерти. — Да в чем проблема?! — громким шепотом цедит Антон, уворачиваясь от чужих рук. — Что не так?! Ты же понимаешь, что я это не из жалости делаю, а потому что хочу?!       Ромка выглядит как загнанный зверь, разрываясь между желанием заткнуть Антона силой и убежать в безопасное место. Белки его глаз краснеют и рот кривится, и он снова тянется закрыть другу рот, но тот хватает его за запястья (за левое очень ласково, почти жалея, а не удерживая). Пятифанов злится на то, что замечает это. — Проблема в том, блять, что я не девчонка. И ты тоже, — цедит он сквозь зубы. — Мне нахуй не упало в этой хуйне топиться.       Антон едва руками не всплескивает, но положение не позволяет, поэтому он только закатывает глаза. — Какой хуйне?! — говорит он в полный голос. — Ты из-за этой хуйни в больнице! Почему ты просто мне не рассказал?!       Им так везет на самом деле только потому, что больница полупустая и ванная находится в самом конце коридора, где их никто не услышит. Внутри на самом деле так много копилось что у Антона, что у Ромы, и они оба понимают, что сколько бы не скрывали и не прятали эти чувства, они все равно не могут не злиться друг на друга за все, что довелось пережить и что они переживают сейчас. — Потому что я не хотел, чтобы ты, блять, знал! — Рома скалится и сжимает кулаки. Разговор ему дается не в пример тяжелее. — Почему? — у Петрова стабильное ощущение, что он говорит со стенкой. Очень упрямой стенкой. — Ты хоть понимаешь, что я чувствовал, когда узнал, что после всего ты просто решил умереть?!       Рому эти слова, кажется, задевают особенно сильно. — Ой, ну извини что не пришел и не сказал «Ахаха, Антош, я педик». Мне это нахуя было делать? Чтоб еще больше себя закопать?       У Ромы мутнеют глаза и он физически ощущает что вся его личность рассыпается, расслаивается и рушится. Он же только начал приходит в себя, почему все так? — Чтобы я был рядом, — Антон горячо прикладывает руку к груди. — Чтобы я с тобой во всем этом был и ты не думал, что это не взаимно.       Рома замирает, а затем едва не кидается вперед. Ему неожиданно так сильно хочется стереть это героическое выражение лица, но он просто не может. Он не может Антона ударить и ненавидит себя за то, что такой слабый перед ним. — В гробу я такую взаимность видал, блять, и на хую вертел все эти пидорские встречания, понял?! — он не орет, но ощутимо повышает голос. — Не вокруг тебя мир ебаный крутится, хоть ты сто раз скажи, что тебе нормально. Я не такой блять и быть таким не хочу!       Антон пялится на него непонимающе и зло. — Я не понимаю, — говорит он. — Конечно, блять, — Рома зло сплевывает в раковыну чтобы горло не так сдавливало. — Вы ж с Бяшей пиздец шутники и вам все заебись легко принимать. Тебе нахуй ничего не будет стоит свалить отсюда, как только жареным запахнет, а я нахуй не хочу, чтобы меня в этом селе ебаном под забором запинали или в лесу башку прострелили. Я лучше всю жизнь буду нахуй один жить, чем каждый день гадать, узнает ли кто сегодня, что Ромка Пятифанов пидарас ненормальный и не подумает ли, что его за это надо нахуй уничтожить.       Антон делает шаг в его сторону; на его лице впервые с начала разговора понимание. — Ром, никто не узнает, — наконец говорит он. — Ни я, ни Бяша никому не расскажем. Ты будешь в порядке. Ты не ненормальный.       Ромка опускает плечи и глядит так затравленно, будто Антон все это время не поддерживал его, а гнобил. Антону действительно никогда не понять этого полностью — он к геям неприязни не испытывал и в семье у него в принципе разговоров о ненависти к каким-то группам людей не было. Рома же вырос в глуши с отцом сидельцем-военным. Не удивительно, что он предостаточно знал о том, как многие люди за такое готовы без преувеличения убивать даже самых близких. — Нет, я такой, — Рома давится воздухом, когда пытается продолжить и едва сдерживается чтоб не зареветь. — Я это знаю каждый раз, как на тебя смотрю.       Антон делает шаг вперед и берет в руки Ромино лицо. Тот испуганно отступает и не успевает спохватиться, когда за спиной оказывается холодная настенная плитка и Антон вжимается в него, то ли обнимая, то ли хватая. Немного заторможенно Рома осознает три вещи: чужое лицо так близко, что не дает разглядеть ничего вокруг; руки одноклассника горячие нежные; губы Антона прижимаются к его собственным.       А потом мир меняется.       Лицо горит и по телу проходит трепет, все внутренности будто разом испытывают судорогу, сжавшись, а затем пульсируют сладкой болью. Сердце стучит так сильно, что в ушах звон и кровь кипит как лава. Антон вдруг чувствует, что никогда до этого на самом деле не мечтал об именно поцелуе, но сейчас он казался ему самым правильным способом все показать. Кто бы стал целовать так друга, если не испытывал к нему чувств? Кто бы стал так осторожно держать его в руках, так ласково касаться щеки? Антон не стал бы и Рома должен был это понять. И должен был осознать, что если им обоим не противно, то в этом ничего плохого нет, и если им так комфортно стоять настолько близко, то они могут быть еще ближе.       Но все это рушится через секунду.       Рома выдыхает и всхлипывает в чужой рот и отпихивает Антона от себя, едва соображая, что вообще происходит. В груди болит так сильно и дышать так тяжело, но Антон все еще рядом, и мальчик пугается, что сейчас его снова поцелуют.       Он толкает Петрова изо всех сил и тот едва не валится на пол, но вовремя хватается за раковину. — Блять, за что… за что ты так со мной? — сипит Рома, чувствуя как его колотит. — Рома, я…       Антон было протягивает к нему руки, но Пятифанов отшатывается от него как от чумного. — Уходи, блять, — говорит он. — Просто уходи. Не мучай меня больше.       Антон сглатывает ком в горле и выскальзывает за дверь. Делает несколько шагов и переходит на бег. Хочется орать.       Какой же он идиот.