Только ветер

Проходит ещё пара недель, и Кадзуха наконец-то завершает работу над афишей. Более того — делает сразу несколько вариантов, потому что не уверен на все сто ни в одном. Он старался сделать что-то, что будет максимально раскрывать стиль группы, составил огромный мудборд, прослушал все записи их выступлений и демки песен, даже опросил участников, пытаясь нащупать «то самое». И вот, стоя в центре кофейни под пристальным взглядом почти шести пар глаз (Син Цю близоруко щурится на него из объятий Чун Юня, а Сян Лин периодически отворачивается, проверяя духовку), Каэдэхара решается для начала рассказать о своей задумке. — В общем… Я подумал, что важнее всего — это то, чем для вас является группа и музыка в целом. Не пытаться притворяться суперзвёздами с нереально крутой афишей, а передать ваш вайб, дружбу и творчество… — он прокашливается и поднимает к лицу телефон, на экране которого открыта заметка со всеми ответами. — Синь Янь… Синь Янь: «Всё просто. «Клинки дождя» — это моя жизнь. В группе я могу быть собой, могу писать и играть ту музыку, которую хочу. Могу донести до людей свои идеи и мысли, вдохновить их. Я могу быть творцом, могу выражать свои чувства… Это то, ради чего я живу». Чун Юнь: «Группа для меня означает… Наверное, свободу. Свободу от ожиданий других людей, семьи, от рамок повседневной жизни. Сцена позволяет хотя бы на мгновение забыть, кто ты такой, и стать кем-то новым». Сяо: «Что для меня «Клинки дождя»? Странный вопрос. Я люблю музыку, люблю играть, а группа даёт мне возможность это делать. А? Сама группа… Это люди, которые не ждут от меня чего-то особенного. Они просто принимают меня таким, какой я есть». Юнь Цзинь: «Я думаю, «Клинки дождя» — это та самая тоненькая нить, связывающая меня с музыкой. Я всю жизнь пела в опере, играла классику… Но здесь я познаю музыку с другой стороны, и теперь действительно чувствую, что люблю музыку». Син Цю: «Я не являюсь участником коллектива, но он играет очень важную роль в моей жизни. Это моя вторая семья, люди, вдохновляющие меня и поддерживающие. Их творчество — это мой глоток свежего воздуха и порыв ветра, который пробуждает после долгого сна». — …сна, — пауза. — Итак, — Кадзуха достаёт из сумки заранее распечатанные афиши и кладёт на стол. Становится тихо. Очень тихо. Ребята поочерёдно рассматривают все варианты — их всего три, — пока Каэдэхара размышляет, не поздно ли ещё притвориться слепым и глухим, а затем свалить в закат. Только он косится в сторону двери, как колокольчик радостно нарушает тишину. Сян Лин приходит в себя первой, привычно улыбается гостю и приветствует, но почему-то быстро замолкает. Кадзуха скорее интуитивно оборачивается и понимает почему. — Что? — Скарамучча озадаченно хмурится, стряхивая с капюшона холодные капли. — Я докурил. Или у вас тут секретное собрание? — Хорошо, — Каэдэхара с необъяснимым облегчением выдыхает и переводит взгляд на компанию, застывшую в ожидании объяснений. — Знакомьтесь, это Скарамучча, мой… — Парень, — непринуждённо договаривает Скара и плюхается в мягкое кресло в углу. — Не обращайте внимания, мне просто нужно позаниматься, — он достаёт покоцанный ноутбук и кивает Кадзухе, — Нахида подкинула проект. Он продолжает с пуленепробиваемой невозмутимостью устраиваться в кресле, а все остальные наконец-то начинают отмирать. Вернее, отмирает Синь Янь, другие — по инерции. — Я так и знала! Я так и знала! — многозначительно оглядывает девушка Скару, успевшего надеть наушники (и правильно сделавшего, по скромному мнению Кадзухи). — Ой, архонты, Синь Янь, успокойся, — осаждает её Сяо, — давайте лучше побыстрее разберёмся с делами. Я домой хочу. — К своей блондиночке? — хихикает из-за прилавка Сян Лин, и, судя по лицу Сяо, от мгновенной смерти её уберегает только большое количество свидетелей. «Блондиночка…» — думает Каэдэхара и вспоминает мелькнувшую фотку на экране приятеля. Видимо, это действительно была его девушка. Неожиданно. — Да, вернёмся к афише. Интерес к его личной жизни смущает Кадзуху: в последний раз он ощущал на себе такие въедливо-любопытные взгляды… Когда только вернулся в университет после лета. После смерти Томо. Сейчас, разумеется, повод другой, да и никто, кроме Сяо и Скары, здесь не в курсе той ситуации, но… — Кхм, — подаёт голос Син Цю. Он выпрямляется, сбрасывая с плеч руку Чун Юня, и снова становится тем самым Син Цю — немного душным, придирчивым, но крайне эрудированным. — Я думаю, что вариант посередине — самый подходящий. Цвета более гармоничные, да и водно-морская тематика хорошо сочетается с названием группы. А ещё тут тёмный ровный фон, — парень слегка наклоняет голову, — значит, будет не сложно менять даты и прочую инфу. Короче, я за волны. Признаться честно, второй вариант самому Кадзухе нравится больше всего. Он вдохновлялся инадзумскими гравюрами, только изобразил волны более схематично и в одном цвете, без лишних деталей. Правда, в конце решил вместо просто голубого использовать разные оттенки синего — от светлых к тёмным, — отображая разные уровни глубины океана и души человека. Другие афиши получились более плоскими и яркими. Первая — в красно-чёрных цветах и слишком агрессивная, но соответствующая характеру и запалу Синь Янь. Третья — чересчур мрачная, но при этом с белым пятном света в центре. Похоже на тонкий голос Юнь Цзинь, однако всё же не то. — Это… — наконец, говорит Синь Янь, и её глаза светятся от восторга, Кадзухе даже кажется, что она вот-вот расплачется. Впрочем, не только ему: Сяо устало вздыхает и вынимает из кармана куртки пачку салфеток, а потом протягивает подруге. Но та лишь отмахивается. — Кадзуха! Сначала я подумала, что первая афиша — идеал. Ну, на ней есть всё, что я хотела видеть: гитара, молнии, софиты, красный цвет… Но эта, — она подскакивает и берёт в руки второй вариант так бережно, словно он выточен из нефрита, а не распечатан на простой фотобумаге в ближайшем центре полиграфии. — Здесь есть ещё больше. Вы можете сейчас снова закатывать глаза, — девушка сердито смотрит на Сяо, — или смеяться над пафосными словами, — взгляд в сторону Син Цю, — но это правда. Для меня музыка — это вся моя жизнь. И мне нравится, что волны уходят всё больше в синий, проникая в самые глубины океана, как музыка проникала в мою жизнь… И я… Я… Архонты, я сейчас расплачусь! — она всхлипывает и закрывает лицо руками. Секунда, и все, поддавшись единому желанию — успокоить и поддержать, — кидаются к ней с объятиями. Кадзуха последним приближается к собравшейся кучке из рук и голов, но успевает запечатлеть эту картину и оставить в своей памяти, как красивую фотокарточку. Сяо хмыкает, пытаясь подавить улыбку (Каэдэхара и не подозревал, что он умеет улыбаться), и ерошит волосы Синь Янь, а она заливисто смеётся сквозь слёзы. Юнь Цзинь почти падает (уже не почти) на Сян Лин, и та цепляется за Чун Юня. Он ловко обнимает её одной рукой, другой — крепко прижимает Син Цю. Они все настолько разные. Талантливый кондитер-экспериментатор, рокерша-бунтарка, парень из интеллигентной семьи (и его не менее интеллигентный бойфренд), сын экс-главы правительства, бывшая оперная певица… Возможно, именно поэтому Кадзухе было так сложно объединить все их ответы и мысли в единую концепцию. — Эй, иди сюда! — голос Синь Янь доносится до него, и он делает ещё один шаг, а затем его ловят руки. Он знает это чувство. Оно ему знакомо по ночным посиделкам в общаге Хэйдзо, по прогулкам по музеям под чутким руководством Янь Фэй, по настолкам в их любимом кафе… Это чувство, когда ты обретаешь вторую семью. — Ты тоже, — девушка пихает Скару, и тот вытаскивает наушник. — Что? — Ты тоже, говорю, иди сюда, у нас массовые обнимашки. — Я не… — Да кто тебя спрашивает, — перебивает Чун Юнь и тянет его за рукав. — Давай, это особенный момент. Кадзуха видит, как в глазах Скарамуччи, на самом дне тёмных зрачков плещется тревога. Он чуть отдёргивает руку, но… Идёт. Чун Юнь сгребает его в охапку, и Юнь Цзинь абсолютно по-сестрински начинает его отчитывать. «Они с Янь Фэй точно подружатся», — улыбается мысленно Каэдэхара. Но на душе всё равно как-то… Не так. Что странно, сам он не испытывает чувства удовлетворения от своей работы. Афиша… Сумбурная? Странная, не совсем гармоничная, но в то же время притягивающая взгляд. Парадоксально. Всё получилось не так, как он себе представлял в самом начале. Работать с дизайном и делать что-то подобное было сложно, но особой радости от решения новой и не до конца понятной задачи он почему-то не испытывает. Он мог бы гораздо лучше. Просто всё… не так. Что-то в груди грызёт его изнутри, проедает органы и сворачиваются калачиком в образовавшейся норе. Но пока он здесь, пока его обнимают, с ним смеются, пока на него внимательно смотрят синие глаза с затаившейся тревогой на дне зрачка, всё чуточку менее не так.

***

— Как ваше самочувствие? — мягко спрашивает господин Ли. Однозначного ответа у Кадзухи нет. Как? Ну… — Я не знаю. Он запутался. Ему тревожно. — Что именно вас беспокоит? — Я… Глупо. Это глупо. — …не знаю. — Хм… Расскажите, господин Каэдэхара, о чём вы думаете в последнее время? Чем занимаетесь? — Я… Уф-ф, — парень шумно выдыхает, пытаясь подобрать слова. — Мне лучше. Наверное. Просто… Моя жизнь так резко меняется, и я не совсем понимаю… Помогают ли мне таблетки. Как будто на какое-то время стало лучше, а сейчас я… Снова чувствую себя подавленным и потерянным. Он выдаёт это скороговоркой, чтобы не было возможности передумать и замолчать. Потому что это действительно его волнует. В первые недели приёма антидепрессантов ничего не происходило. Не то чтобы он ждал чуда — успел почитать в интернете, что эффект проявляется спустя некоторое время. А потом… Стало так легко. У него появились силы, он радовался каждому дню, начал больше рисовать и даже будто вернулся куда-то в прошлое, туда, куда теперь путь закрыт. Теперь все краски снова поблёкли… — Это нормально, я хочу, чтобы вы понимали, что всё не наладится за месяц и таблетки — это не панацея. Кадзуха рассеянно кивает. — Вы можете чувствовать себя растерянным или даже потерянным, но это тоже часть пути. Антидепрессанты, — господин Ли поправляет очки, — это инструмент, позволяющий нам отрегулировать биохимические процессы в организме, чтобы гормональный дисбаланс не мешал восстановлению. Первичная эйфория закончилась: ваш организм привык к новому положению дел, обработал внезапный выброс эндорфинов, теперь время для вашей работы. Ваш мозг адаптируется к новой реальности — той, в которой у него в относительной норме гормоны, но это не излечит вас. Психотерапия и самостоятельная работа с собой — вот, в чём ключ к исцелению. — Сколько времени это может занять? — Прогнозировать тяжело, — мужчина разводит руками, — у кого-то этот путь может занять год, у кого-то — все десять лет. Всё, признаться честно, зависит от вас. И от того, есть ли у вас надёжная поддержка. Но, как я понял из нашей беседы, с этим проблем у вас нет. Они оба улыбаются — врач с отеческим теплом, а Кадзуха — с неизбывной благодарностью. Да, уж с чем-чем, а с поддержкой у него всё в порядке. — Наберитесь терпения и будьте ласковы к себе. К тому же, сейчас не самое благоприятное время года: осенью часто состояние депрессии ухудшается, но, — мужчина достаёт листок для рецепта и что-то на нём чиркает, — возьмите. Витамины помогут немного стабилизироваться. У вас всё получится. Я в вас верю, Кадзуха.

***

После приёма его встречает Скарамучча. Он ждёт у автобусной остановки, нервно теребя пачку сигарет, но явно не решаясь закурить — вдруг Кадзуха выйдет прямо сейчас. Каэдэхара выходит в задумчивости и даже не сразу реагирует на зов парня. — Всё в порядке? — Да… Вроде да. — Понятно, — Скара кивает и берёт его за руку. Он ведёт Кадзуху по улицам, сворачивая то на широкий проспект, то в закоулки, и тот лишь спустя пару минут молчаливого следования задаёт вопрос: — Парк же в другой стороне? — Да. — И куда мы…? — В место, которое тебе понравится. — Почему это звучит так, будто ты меня в подворотню ведёшь… — Не думаешь, — Скарамучча резко тормозит, и Кадзуха врезается в его плечо, — что это какой-то неоправданно замороченный план получился? — Какой план? — Начать встречаться, чтобы однажды завести тебя в подворотню и, — парень проводит пальцем по шее. «Или…» — мелькает в голове Кадзухи, но он отгоняет от себя мысль, что жест мог бы быть совершенно другим. — Справедливо. Так куда мы идём? — На крышу. — А… Кадзуха не успевает договорить, потому что Скара, воровато оглянувшись по сторонам, затыкает его поцелуем. — Меньше вопросов, Каэдэхара. В какой-то момент они оказываются в обычном спальном районе — одном из множества в Ли Юэ. Кругом угрюмо стоят серые многоэтажки-близнецы, и Кадзуха с растущим любопытством осматривается. Он хочет спросить о… о многом, но Скарамучча начинает говорить первым. — В этом районе я часто работаю. — Ты, конечно, говорил, что выбрал район подальше от универа и общаги, но чтобы настолько… Парень пожимает плечами. Он сворачивает к одному из зданий, ныряет под козырёк, привычно набирает код и толкает входную дверь. Они действительно идут на крышу. Почему-то осознание этого факта настигает Кадзуху запоздало — когда они выходят из лифта на одиннадцатом этаже и поднимаются по боковой лестнице выше. Скарамучча роется в кармане куртки, щурясь и бормоча под нос, а затем выуживает связку ключей. — Отку… — Делал дубликаты для одной старушки, когда менял ей замок, сделал себе ключ от крыши. И не смотри на меня так. — Как? — Осуждающе, — Скара оборачивается. — Я затылком чувствовал этот взгляд. Я не сделал ничего плохого. — Только дубликат ключа, — бурчит Каэдэхара, но не слишком уверенно. Ссориться точно не хочется. Ему интересно — что за крыша такая и почему Скарамучча так явно нервничает, ведя его сюда. То, что он нервничает, стало понятно после шутки про подворотню: он всегда себя так ведёт, когда пытается скрыть волнение. О том, когда он успел выучить Скару и его повадки наизусть, он задуматься не успевает, потому что в лицо ударяет сильный порыв холодного осеннего ветра. Это просто крыша. Ни красивого вида, ни обустроенного «логова» — ничего. Бетон, антенны, лужи от недавнего дождя и подгнивающая опавшая листва… Обычная крыша в спальном районе, каких ещё бессчётное множество. — Я никогда никого сюда не приводил. Да и ну… Некого было. Это «моё» место. — Здесь… — Грязно, пусто и непримечательно. — А? — Ничего особенного. Это просто крыша. Она имеет свой смысл только для меня. — Теперь и для меня тоже, — Кадзуха осторожно берёт его за руку. У Скарамуччи всегда ледяные пальцы, но от его собственного тепла они становятся не такими холодными. Они долгое время молча сидят прямо на парапете. Но в какой-то момент Скара тихо произносит: — Ты когда-нибудь хотел умереть? — Умереть или убить себя? — А есть разница? — Ну, когда ты хочешь умереть, ты не хочешь совершать какие-то действия для этого… — Те же яйца, только в профиль, — фыркает Скара. — Один хер, что ты не хочешь жить. Просто хочешь перенести ответственность за свою смерть на кого-то — мол, смотрите, это не я, оно само. Кадзуха молчит. — Да. Хотел. — Я тоже, — Скарамучча поворачивается к нему, и они смотрят друг другу в глаза. В упор. Кадзуха — с немой решительностью, Скара — с вызовом. — Я тогда залез на крышу приюта, стоял на краю, всё думал прыгнуть… — Почему ты передумал? — Звучит так, будто ты этим расстроен, — усмехается Скара и тут же одёргивает себя, — я… — Просто хочу понять, — Кадзуха снова смотрит куда-то вдаль, — почему одни решают жить, а другие — умереть. — Не знаю. Я просто стоял, думал… И меня почему-то очень разозлило то, что я умру, а эти ублюдки, доводившие меня, останутся жить. Почему я должен умирать? Почему не они? Я тогда был таким злым на это всё… Знаешь, иррациональная злость, которую не можешь ни объяснить, ни выплеснуть? Вот такая херня. — И ты решил просто стать лучше их всех? — Да я и так был лучше их всех. Но да, — парень кивает, — я хотел оставить их всех позади, чтобы они сдохли в той грязи, а я смотрел на это со своего пьедестала. — Скара? — М? — Стало легче? Ну, когда ты добился этого. — Нихера, — он качает головой. — Я уже потом понял это. — Я так и думал. — Но знаешь, есть и плюсы. Эта злость и ненависть дала хороший такой буст, меня подпитывали эти чувства и толкали дальше. — А сейчас? — Что сейчас? — Скарамучча непонимающе смотрит на Кадзуху, и тот отводит взгляд от горизонта, мягко улыбается. — Что тебя толкает дальше? — В науке — интерес. В жизни… не знаю, наверное, тоже. Я… — он запинается и вдруг начинает говорить тише, — я много где не был и многого не видел. Хочу это наверстать. Они снова замолкают на какое-то время. — Почему ты передумал? — А? — Каэдэхара слегка вздрагивает. — Умирать. — Ну… Я знаю, каково это — когда твой близкий уходит, не оставив тебе ответов. Не хочу, чтобы мои родители и друзья терзались теми же вопросами, что и я. — Я понимаю, что это не поможет, но… Не на все вопросы есть ответы. И не всегда они нужны. Это немного другое, но всё равно, — Скарамучча осторожно переплетает их пальцы, — я в душе не чаю, почему моя мать меня бросила, и я всё хотел это понять, найти ответ, а потом я понял, что ну… А что это изменит? У меня появится вмиг счастливое детство? Или что? Это случилось. И никто изменить этого не сможет. — Да, я тоже об этом думал… Просто, наверное, мне нужно время, чтобы перестать искать. — Знаешь, вот все говорят, что время лечит? Нихуя, — лаконично выносит вердикт Скара и продолжает философствовать, — оно не лечит. Оно просто стирает детали. Меняет фокус и приоритеты. — Ты говоришь, как Чжун Ли, — Кадзуха улыбается. Скарамучча лишь закатывает глаза, а потом, воспользовавшись заминкой, целует его. И фокус Кадзухи снова меняется.