Одуванчики

      Усталости больше не было, не было и желания поскорее домой вернуться и под одеяло забраться, чтобы блаженным сном забыться — Олег теперь только здесь и сейчас находиться хотел, на всю жизнь в этом моменте остаться и просто в красоте чужой раствориться. Он весь день встречи с Димой искал, по клубу шатаясь, словно сомнамбула, мечтал омегу ещё раз хотя бы издалека увидеть, а тот сам к нему пришёл, получается. Даже имя его вспомнил и поздоровался.       Альфа внутри урчит довольно, словно кошка домашняя, и к сущности чужой тянется, как к родной, в запахе приятном купается, не насытясь никак. Его зверь никакой угрозы для себя не чувствует, никакого подвоха не видит, просто радуется ярко, открыто, и Олег не может не радоваться вместе с ним, потому что омега перед глазами красивый, потому что в нём что-то родное чувствуется. Это чем-то нездоровым кажется, странным, и Шепс об этом подумает обязательно, разберётся, ощущения свои по полочкам расставив, но не сейчас, не когда Дима перед ним стоит, улыбаясь едва заметно, но так очаровательно, что сердце щемит.       — Так, в чём я успел провиниться? — голос на несколько тонов вверх скачет, слух режа, и Олег едва удерживается от желания рот свой рукой прикрыть. Уши его цветом наливаются моментально, и он прокашливается, пытаясь себя в руки взять, и Дима рядом в этом не помогает совсем, он глазами своими невозможными смотрит спокойно, не моргая, кажется, и лицо от взгляда этого печёт лишь сильнее. — Я здесь первый день, не думаю, что он прошёл настолько провально, что меня нужно закатывать в бетон.       Альфа стену с любопытством разглядывает, кожу на ладонях ногтями ковыряет смущённо, он за шевелюрой объёмной лицо прячет, но щёки его красные горят ярче любого светофора, и Дима легкого смешка не сдерживает — мальчишка просто умилительный в своей открытости.       — Ты на Череватого теперь работаешь? И как тебе? Только честно. — Матвеев на диван кивком осторожным указывает и первым на потёртой мебели располагается, глаза на секунду прикрывая от облегчения: нога от нагрузки огнём горит. Олег следом плюхается неосторожно, ноги длинные вытягивая, и всё это так их первую встречу напоминает, что альфа улыбки сдержать не может, он на омегу смотрит и радуется, сам не зная, чему.       — Ну, я впервые работаю в подобном месте, мне нравится. — Глаза светлые интересом лучатся, альфа всем корпусом вперёд подаётся, руками размахивая активно, про новые впечатления едва знакомому человеку рассказывает, не смущаясь, и действительно ни разу не врёт: — тут персонал хороший, мне все помогали и не ругали, даже когда я мусорное ведро на кухне опрокинул. Все очень добры ко мне, даже Владислав Сергеевич, хоть он и странный: он меня охранником взял, но почему-то заставил бумаги с ним весь день разгребать, за подписями бегать и кофе ему с кухни таскать.       — А сейчас он где, не знаешь?       — Без понятия, — Олег фырчит, глаза закатывая, а потом вспоминает, что перед Димой сидит. Перед тем Димой, который даже смеётся так, словно он из хрусталя сделан, не иначе, у которого даже в дыхании изящества больше, чем в альфе за всю жизнь будет. Стыдно становится сразу, и Шепс глазки блестящие прячет, в пол потупив, он выпрямляется, плечи расправляет и говорить пытается размеренно и тихо: — он сказал, что пошёл отвечать за ошибки перед вселенной.       Звучало не очень, но вполне в духе Череватого: тот и Богу каждое воскресенье молится, и наркоманов-должников сначала к своему священнику тащит на соборование и только потом на кладбище. С него станется и сейчас где-нибудь в приюте торчать, волонтерствуя или лекцию о вреде курения в социальном центре читать. Интересно, кто его вообще в такие места пускает, после того, как он в ИВС по обвинению в наркоторговле отсидел?       — И где его искать теперь, — Дима глаза прикрывает в разочаровании притворном, вздыхает тяжело, на Олега из-под ресниц густых поглядывая, и не сдерживает внутреннего ликования, когда тот ведётся.       Мальчишка всем корпусом в его сторону подаётся, и глаза его такой тревогой наполнены, таким чистым переживанием за него, Диму, что омега на мгновение укол совести, давно уже спящей, где-то внутри ощущает, но проходит это так же быстро, как и появляется, а альфа уже информацией важной фонтанирует громко:       — Ты расстроился? Не надо! Сегодня он уже не вернётся, но завтра точно тут будет.       Дима на него смотрит, скептицизма не скрывая, он бровь красивую вздёргивает изящно, и Олег уверенно ловит микроинфаркт в этот момент, едва за сердце, что в груди с ума сходит, не хватаясь. Ну, не понимает он, как может кто-то настолько красивый на свете этом существовать.       Внезапно вспоминается, что он после первой их встречи Диму с Ольгой сравнивал, и за это так стыдно становиться в миг — это оскорблением теперь кажется, кощунством. Женщина вся такая аккуратная и тонкая, словно из фарфора сделанная, и красота её не естественная, пугающая, ей не хочется любоваться, её не хочется восхвалять — от неё убежать хочется, как можно дальше и быстрее.       У омеги красота другая, она живая, завораживающая, от такой не оторваться, даже если захочется. Она неземная, непонятная, но такая настоящая при этом, в деталях едва заметных сокрытая: в движениях осторожных, в тёмной вязи татуировок, что с венами на коже светлой рисунки создаёт, в тонких пальцах, в аккуратных бровях и прямом носу, в голосе тихом, почти гипнотическом, во взгляде цепком и глубоком.       — И откуда такая уверенность? Ты же первый день здесь работаешь, — у Димы на лице нежном ни одной эмоции не видно, ни единого чувства прочитать не получается, его глаза пустыми, мёртвыми остаются, что бы он не делал, но при всём этом сам он парадоксально живым кажется, динамичным. Олег ничего не может с собой поделать, смотрит, не отрываясь, даже когда уши гореть адским пламенем начинают, даже когда Дима на него в ответ смотреть начинает взгляда своего не отводит, не может просто. — Всё в порядке?       — А? Да, всё хорошо, — Олег дёргается, из транса своего в реальность возвращаясь, и судорожно вспомнить пытается, о чём Дима его спросить успел, только в голове ничего, кроме набатом стучащего «красивый-красивый-красивый» нет и в помине. Альфа на диване сжимается весь в ужасе: мало ему отсутствия манер да башки грязной, сто лет по виду не чёсанной, так он теперь ещё и невнимательный до крайности в чужих глазах. Шепс не понимает, правда, почему его так чужое мнение о себе волнует, но и думать об этом ни сил в себе не находит, ни времени: отвечать что-то нужно.       Мальчишка мнётся заметно, и взгляд его такой стыдливо-напуганный, что у Димы не выходит смешка лёгкого сдержать, он улыбнуться пытается, так дружелюбно, как только может, но, кажется, только сильнее альфу этим пугает: тот на него смотрит, не моргая, и, кажется, почти не дышит.       — Так, почему ты думаешь, что Влад завтра здесь будет? — Дима голову поворачивает неудачно, и весь позвоночник болью простреливает так, что плакать хочется, но он только глаза на мгновение прикрывает и на диван облокачивается сильнее. — Ты тут первый день, но уже должен был сообразить, Череватый работать не любит. Обычно он здесь пару раз в месяц появляется.       — Да, начальство из него так себе, конечно. — Привычка сначала говорить, а только потом думать иногда играет с ним злую шутку: оскорблять собственного руководителя при его… а при ком вообще?       Ольга говорила, что Владислав Сергеевич с Димой только по острой нужде общается, из жалости и отсутствия альтернатив, а Аня вполне серьёзно называла омегу лучшим человеком на всей этой бренной земле, сравнивая Череватого с гороховым шутом, что вокруг отплясывает. Девушка столько искреннего пренебрежения в имя этого альфы вкладывала, столько непонимания в ней было, когда она его другом великолепного и несравненного Дмитрия Алексеевича называла, столько жалости к омеге искренней — Олег тогда невольно подумал, что они пара меченная и расстаться теперь не смогут, даже если очень этого захотят. Но сейчас Дима перед ним сидит, пусть помятый немного, но красивый, изящный и абсолютно точно без метки на запястье или шее. Мысль эта оказывается неожиданно приятной, но быстро тонет в стыде и ужасе: получается, у Димы и Череватого довольно тёплые отношения, они сотрудничают и дружат, а Олег только что оскорбил одного из них при другом. Верно люди говорят: язык мой — враг мой. Дима, правда, не говорит ничего, только улыбается едва заметно и в самую душу глазами своими тёмными заглядывает, будто мысли читает, а Олег и рад, сам взгляда не отводит, заворожённый.       Омега голову по-птичьи на бок склоняет, и чёлка тёмная ссадину на виске открывает: кожа там бордовая, слегка припухшая, и рана явно свежая, больная, но мужчину это, кажется, совсем не волнует, он бровь тонкую вдёргивает, и ранка в свете слабом блестеть начинает, корочку защитную теряя, а он не морщится даже, только смотрит с вопросом, одним своим видом продолжать говорить просит. И Олег говорит:       — Я с Ольгой живу, пока она на больничном, тут с документами работать некому, так что Владислав Сергеевич сам здесь страдает. Сегодня вот я ему помогал.       — Ольга, это местный администратор, да? — инстинкт самосохранения Череватого всегда вызывал опасения своим явным отсутствием, хотя, может, это раскаяние и смирение в нём говорят: сообщить о своем постоянном местонахождении, избавиться от свидетелей, Влад словно сам просит, чтобы его убили, приглашает и едва ли не с распростёртыми объятиями встречает. Подобное настораживает. Как и отсутствие здравого смысла в лице маленькой, но крайне бойкой беты. — А помощница Череватого? Лиза обычно Ольгу замещает.       — Не знаю, может, не видел ещё. По крайней мере, ни в выходные, ни сегодня с Владиславом Сергеевичем никого не было, — Шепс усиленно всех новых знакомых перебирает: пару охранников, работников кухни, бармена и приветливых официанток, но ни одной Лизы среди них вспомнить не может, только злого Череватого, проклинающего Лизку-Сосиску, отлынивающую от прямых обязанностей из-за какой-то ангины. — Она, кажется, болеет. Владислав Сергеевич благим матом на всё здание орал что-то про тапки и женскую безалаберность.       Дима рядом с трудом приступ удушающего веселья сдерживает: только Череватый может в одном предложении беспокойство совместить и оскорбление, да так, чтобы обидно не было. Омега тыльной стороной ладони рот прикрывает, смеясь тихо-тихо, но так искренне, что у Шепса сердце от восторга сжимается и гордости — это всё он, он рассмешил, он настроение поднял.       — Череватого по отчеству даже в налоговой не называют, Олег. Это звучит, как напильник в борще, — Дима улыбается до лёгких морщин в уголках глаз, и Олег эту улыбку собирается в памяти своей всю оставшуюся жизнь хранить, потому что она первая такая: яркая и абсолютно настоящая, с задором во взгляде и абсолютно точно ему одному адресованная, им самим вызванная.       Шепс себя идиотом чувствует, потому что у него в голове всего одно слово вертится и связная речь с каждой секундой всё труднее даётся, как и дыхание. Ему кажется, что он прямо здесь и сейчас умрёт, счастливый и ни о чём не сожалеющий, просто потому что такого человека, как Дима, в своей бесполезной жизни встретил. Поэтому, когда очередная необдуманная мысль из головы дурной на язык ложится, Олег себя не останавливает:       — Ты такой красивый.       Дима знает, правда знает, что красивый: люди на него всегда смотрят, куда бы он не пошёл, что бы на себя не надел — взгляды, восхищенные и завистливые, его всю жизнь сопровождают. Оттого и удивительным кажется, что от таких слов простых у него уши печь начинает — словно он вообще покраснеть может. Это пугает, и омега ощетиниться хочет, защититься от чувства неприятного, незнакомого, но искренность чужая, восхищение ничем не прикрытое, любое желание оскорбить в себе растворяют, обезоруживая, и выдавить из себя получается только неказистое:       — Спасибо, я знаю.       Внезапно осознание приходит, что всё необходимое для себя Дима из этого диалога уже вынес, и это позволяет вернуть на секунду утраченный контроль. Омега теперь всё знает, а, значит, и смысла задерживаться здесь больше нет, можно поехать домой и наконец отдохнуть, а завтра вернуться сюда по душу нерадивого альфы.       Лицо мужское на глазах все краски теряет, пустым вновь становится и бесчувственным, и Олегу кажется, что он где-то очень крупно налажал, он с места вскакивает, едва не опрокидывая стол, неосторожно вставая на ноги, и с трудом сдерживает позорное желание начать носиться по кабинету, в попытках избежать неловкости и смущения, что накрывают его с головой. Вот зачем он это сказал? Дима теперь сидит совсем никакой, закрылся весь и страхом пахнет едва ощутимо. Наверняка думает теперь, что Олег маньяк какой-то.       — Может, Вам чая налить? Кофе тут кончился, но, если тебе хочется, я могу на кухню сходить. Здесь ещё сладости разные есть, принести? — альфа в нервном припадке край толстовки теребит и в глаза тёмные смущённо заглядывает, он даже не замечает, как с обращения на обращения скачет и трясётся едва заметно, готовый по первому требованию с места сорваться, лишь бы хоть что-то сделать, хоть как-то вину загладить. Мальчишка таким несчастным выглядит в этот момент, что Диму совесть изнутри подгрызает: смотри, говорит, до чего ребёнка довел, он тебе комплимент, а ты что? «Я знаю». И как его успокаивать теперь?       — Ко мне можно на «ты», не нужно соблюдать бесполезные условности, хорошо? — омега с дивана поднимается осторожно и на ногу больную припадет слегка, морщась: та совершенно не хотела вновь нести на себе тяжёлую тушку хозяина. Дима к альфе подходит, по плечу его осторожно хлопает, а тот взгляд в пол стыдливо опускает, лицо красное за волосами пряча, — мне приятно, что ты считаешь меня красивым.       И звучит это искренне, не наигранно совсем, и лицо у омеги пусть пустое до сих пор, но какое-то мягкое, открытое, и улыбка осторожная, лёгкая-лёгкая, нежная — Олега это внезапно легко и быстро успокаивает. Дима по плечу несколько раз проводит, пальцами тонкими ткань сжимая напоследок, и отступает, к выходу направляясь спокойно.       — Мне ничего не нужно, спасибо, — он дверь открывает, и та скрипит недовольно, музыку громкую в помещение впуская. Дима замирает на секунду, задумывается, а затем к альфе оборачивается, улыбкой задорной сияя, — ты тоже красивый, мальчик.       Лицо чужое вытягивается в неверии, шоке, и из ушей его красных едва пар не валит, а Дима смеётся, громко так, совершенно не стесняясь, и кабинет покидает, больше не оборачиваясь.       — До встречи, Олег.

***

      На выходе из административной зоны омегу Лина встречает, она пальцами тонкими кутикулу ковыряет, и Дима её по рукам бьёт едва ощутимо, из темноты выплывая незамеченным.       — Плохая привычка, — девушка дёргается и Матвееву едва по лицу локтём не прилетает, но он не придает этому особого значения и за руку старшую омегу к выходу тянет, — пойдём.       — Напугал, чёрт! Зачем так делать? — Лина хнычет обиженно и по плечу его бьёт пару раз, но не вырывается, хвостиком сквозь людей за ним петляя.       Они на улицу выбираются спокойно Дима девушку отпускает, не боясь больше в толпе потерять. Без запахов чужих и духоты бетонной коробки дышать легче становится, и Матвеев не отказывает себе в этом удовольствии, лёгкие кислородом наполняя до боли в груди. Улыбка шальная с губ его так и не сходит, и весь он таким восторгом светится, что даже самого себя пугает.       Лина рядом с этим, кажется, согласна, она по сторонам оглядывается тревожно и спрашивает тихо, удивительно нерешительно:       — Ты подозрительно довольный. Чери точно в порядке? — конечно, она за Влада переживает, а как иначе.       В глазах её настоящий страх плещется, и Диму вновь совесть под рёбра колет неприятно. Она в последнее время удивительно часто голос подаёт, на решения его влияет, её бы заткнуть вновь, спрятать подальше, но у Лины глаза блестят от слёз непролитых, и побитая жизнью нравственность всё-таки побеждает в нём холодный расчёт.       — Не переживай так за своего благоверного, ваша любовь проживёт по крайней мере до завтрашнего утра, — он девушку обнимает, и та в ответ к нему прижимается, смеясь облегчённо.       — Язва, — в плечо тёплое омега бубнит, буквы некоторые проглатывая, а Дима никак от улыбки избавиться не может, от неё уже щёки жжёт непривычно, но губы занемели словно, никак не расслабляются. — Почему до завтра?       — Потому что сейчас его здесь нет, как и его администратора, и Лизы. Только милый маленький щенок, которого он взял на работу сегодня.       Лина облегчённого выдоха не скрывает совсем, от омеги отлипая, она секунду предложение переваривает, и глаза её светлые интересом загораются, да так ярко, что Дима уже жалеет, что про парнишку ей сказать решил: она ведь не отстанет теперь, допытываться до правды будет, а как узнает — не избавиться больше от издёвок, не в этой жизни. Девушка на него наваливается всем телом, за руки хватает и трясёт, сил не жалея, а у Матвеева пятна перед глазами от боли расползаются, реальность смазывая: запястье, что в ладони девичьей зажатым оказалось, огнём обжигает, и он шипит недовольно, ещё сильнее руку больную в хватке крепкой выворачивая. А Лина, в попытках любопытство свое удовлетворить, чужой дискомфорт игнорирует напрочь.       — Щенок? Я жду подробностей. — Дима вырывается наконец, отходя от воодушевленной омеги, и руку больную баюкает осторожно, волком на помощницу глядит, но та и не замечает: — есть кто-то, кого ты, король жеманства и надменности, считаешь милым, и я должна знать об этом существе всё, что только можно!       — Я отвезу тебя домой, Луна наверняка соскучилась по своей чудесной маме. Только представь, как она о тебе переживала всё это время.       — Филигранно свинтил, поганец, — Лина его по плечу кулаком бьёт, совсем сил не жалея, и пальцем тонким перед носом машет угрожающе, — ты мне всё равно расскажешь.       Всё это абсурдно до невозможности, но неожиданно уместно: обыденные препирания и наглость на девичьем лице. Словно ничего и не случилось, словно всё как раньше — они просто едут по домам после вечерних посиделок у Череватого, оставив того разгребать горы мусора в кабинете в компании неунывающей Лизы. Словно они не планируют вендетту, и всё хорошо, всё в порядке.       Грусть незаметно подкрадывается, она улыбку яркую печальной и блёклой делает, бесцветной совсем, от неё глаза слезятся и в горле першит, но Дима сильный, Дима терпит. По крайней мере, до тех пор, пока не окажется в своём безопасном доме, вдали от любых свидетелей его минутной слабости, а сейчас он лишь смеётся, глаза блестящие щуря, и резинку у Лины с волос под вопль недовольный стаскивает.       — Конечно, расскажу, но только не сегодня.

***

      — Меня не удивляет провал, знаешь. Было глупо рассчитывать на то, что всё получится с первого раза, — дождь по большому окну стучит монотонно, убаюкивает. В последний день лета осень уже заметно вступает с свои права: город с самого утра стоит в нескончаемых пробках, а лужи на улице в своей глубине уже готовы топить небольших декоративных собачек и их порой не самых умных хозяев. — Но меня удивляет гробовщик, который выскочил из взрывающегося здания со своей бравой боевой подругой и не получил не единой хоть сколько-нибудь серьезной травмы.       Респектабельное заведение в хорошем районе сейчас больше походит на не самый ухоженный склеп: пара слабых ламп с трудом освещают пространство у входа в зал, не добираясь до большинства заправленных в жемчужные скатерти столов, они превращают их в уродливые грязные кляксы на фоне тёмной отделки, а скудный серый свет с улицы покрывает ресторан налетом старости и уныния. Марьяна подобное любит — в подобных местах она неумолимо притягивает всеобщее внимание своей яркостью. Только слепой может назвать её заурядной. Слепой и Гецати.       — На всё воля Божья.       — Да, с такими убеждениями только людей и убивать. — Романова улыбается едко, к бокалу с вином тёмным прикладываясь, и на город в сумерках тонущий через окно смотрит, любуется. Там сейчас всё тоже представляется унылым и абсолютно безнадежным. — Ладно, всё равно неплохо вышло, скажи?       Гецати вздыхает тяжело, головой качает, и в глазах его укор мягкий угадывается, но вслух он ничего не произносит, лишь кофе в чашке взбалтывает осторожно, осадок со дна поднимая. На улице молния яркая сверкает близко-близко, и за ней гром раздаётся раскатистый да такой сильный, что несколько впечатлительных женщин в помещении вскрикивают и в ужасе слёзы из глаз прекрасных на скатерти убогие роняют.       Гецати глаза прикрывает, и брови густые на переносице сходятся. Марьяна бы пальчиком тонким их разгладила, поцеловала бы, да неприлично так в ресторане себя вести. Она бокал на стол со звоном неприятным опускает и руки у груди складывает, на стул откидываясь довольно: ей хорошо сейчас, просто замечательно, а скоро ещё лучше станет, лишь подождать немного.       — Что же ты смурной такой, а, Костя? Деток жалко? — она улыбается обворожительно, и у алана не получается не улыбнуться ей в ответ, он ей ладонь большую по столу протягивает, и Марьяна в неё с радостью свою аккуратную вкладывает, ещё ярче восторгом сверкая. На фоне вновь вскрикивают визгливо, но замолкают быстро, словно в страхе, что услышат.       — Это печально, не находишь? Они еще так юны.       — Возраст не оправдание для преступлений, не так ли? Если кто-то ошибся, он должен за это заплатить.       Чужой плач режет слух, и Марьяна морщится, с недовольством глядя на трясущихся супругов у соседнего столика: местные посетители поражают своей невоспитанностью.       За окном сквозь тёмные свинцовые тучи проглядывает багровый закат, раскрашивая скучные скатерти в весёлый красный цвет, и люди вокруг наконец затихают. Гецати осторожно помогает Марьяне с места подняться, в щёку, удачно подставленную, целует аккуратно и позволяет себе лёгкую улыбку, тенью за женщиной следуя.       — Ты права, звезда моя. За всё нужно платить.