Одуванчики

      Разбираться в себе, чувствах своих и эмоциях — занятие неблагодарное и даже бесполезное, до конца с чем-то столь бесконечным и всеобъемлющим всё равно никому не разобраться, лучше по наитию жить, силы в пустую не тратя, они, в отличие от всего высокопарного, вполне реальны и ограничены. Создавать себе проблемы на ровном месте, страдать понапрасну и быть глубоко несчастным, зачем все это? Не легче ли инстинктам доверится? Они проще, понятнее, они не превращают твои мысли в кашу, не заставляют тебя под взглядом чужим плавится, не просят от тебя невозможного, им не нужен конкретный человек рядом, чтобы хозяина своего счастливым сделать. Не нужен был, но сегодня вселенная решила, что жизнь у Олега не достаточна сложна и трагична.       Олегу страшно, так страшно, что зуб на зуб не попадает и коленки трясутся, у него кровь в ушах стучит, и за ней ничего, кроме собственного дыхания затравленного, не слышно. Сердце его искалеченное в истерике внутри бьется, комом горьким в горле встает. Оно болит, болит так сильно, что на глаза слёзы наворачиваются, и Олег их не сдерживает, всхлипывает, руками в волосы зарываясь, сжимается на протёртом диване и рыдает, сопли по лицу размазывая. Он не понимает, что с ним происходит, не понимает, почему альфа внутри побитой собакой скулит и наружу рвётся, не понимает, почему ему так плохо стало — ведь всё хорошо было, просто замечательно, а сейчас он глаз зажмуренных разомкнуть не может, не находит сил с места подняться, сейчас он едва дышит и руками ледяными за грудь ноющую хватается, пытается хоть что-то сделать, чтобы отпустило, чтобы все прошло.       В голове вместо панического ужаса, только тоска страшная, непонятная и незнакомая, словно чужая, от неё выть хочется, бежать куда-то сломя голову, но тело не слушается, в истерике лишь трясётся, альфу раздражая — зверь внутри рычит недовольно, скалится, он о рёбра скребётся, наружу просясь, он знает, что нужно, чтобы душу хозяйскую успокоить, знает, куда бежать и кого искать, чтобы сердце не от боли с ума сходило, а от счастья. Это Олег ничего не знает, ничего не понимает, он ведь не влюблялся ни разу всерьёз — не в кого было и негде, он этих чувств не испытывал, не проживал, оттого и страшно так, и больно. От неизвестности это всё: она любого напугать может.       Сердце в груди успокаивается неохотно, успокаиваются и слёзы, только тоска остаётся, печаль невыносимая — сама душа у Олега ноет, тянется куда-то. Тело ватным кажется, удивительно мягким и пластичным, словно скелет внутри в труху обратился, не держа больше мышцы крепкие. Альфа встаёт с трудом, на столик низенький опираясь, и перед глазами у него настоящие фейерверки взрываются, он сквозь зубы стиснутые стонет невольно, и от этого словно силы появляются, легче становится в полный рост выпрямиться и на ногах своих без поддержки устоять. Реальность перед глазами раздражёнными плывёт, растворяется в дымке от пролитых слёз, и Олег себя по щекам бьёт, стремясь в чувства привести, вновь контроль утраченный себе вернуть. Он к столу подходит, бумаги для Ольги в одну неаккуратную кучу собирая, в рюкзак суёт и ключи ищет почти на ощупь — те со столом сливаются, над альфой бедным издеваясь.       Выйти из враз ставшего душным помещения удаётся только через полчаса: Олег успевает прийти в себя и собраться с силами для марш-броска до дома — ночевать в шумном заведении совсем не хочется. К тому же, оставаясь в кабинете Ольги, альфа ощущает в себе парадоксальное желание бежать по неведомому следу, ощущаемую лишь зверем, сидящим внутри. Тот продолжает бесноваться и выть даже на свежем воздухе, но вырваться уже не пытается, только отчаянием обдаёт, да таким глубоким, таким непреодолимым, что Олегу самому скулить от него хочется.       На автобусной остановке многолюдно: одетые в куртки люди всех возрастов ютятся под небольшой пластиковой крышей словно пингвины, прижимаясь друг к другу в попытке хоть немного согреться. Последний день августа своей погодой совершенно не радует: тут и там проходит мелкая изморось, а холодный ветер беспрепятственно пробирается под лёгкие куртки — одно хорошо, солнце иногда выглядывает из-за свинцовых туч, поднимая настроение последними тёплыми лучами в этом году.       Олег осторожно пристраивается под самым краем навеса, стараясь не доставлять бедным и измученным трудовым днём людям неудобств, но его быстро облепляют со всех сторон, утаскивая в общую унылую массу, зажимают безжалостно и в какофонии запахов и звуков топят так, что тошнить начинает. Он, к подобному непривыкший, с трудом на ногах стоит, дыша через раз, а зверь внутри буйствует, раздражённый, требует, чтобы хозяин его нерадивый от удушающей вони избавился, чтобы дал на след вернуться, вновь почувствовать что-то, что сам Олег до сих пор осознать не может.       — Молодой человек, имейте совесть! — Пожилая бета локтем костлявым в живот альфу пихает, возмущаясь, она фыркает недовольно и глаза закатывает, на Шепса недружелюбно поглядывая. — Что за молодежь пошла, вы хоть подвиньтесь! Не видите? На меня же капает!       Она руки вскидывает в раздражении, на визг срываясь, и Олег не знает, куда спрятаться от взглядов осуждающих, что на него направлены. Ему некомфортно так, почти страшно, и желудок от этого внутри едва ли не в трубочку сворачивается, желчью горло жжёт, говорить мешая, он булькает едва слышно:       — Извините, — сжимается весь, голову опуская низко-низко, но женщине будто мало: она брови тонкие к переносице сводит, ладонями морщинистыми в бока упираясь, и людей поблизости распихивает беспардонно, возмущение чужое игнорируя нагло, она на Олега напирает, причитает раздраженно, невеждой его называя, нахалом.       — Как таких мерзопакостных людей вообще земля носит: ни стыда, ни совести! Подвинься, кому говорю! — бета его в грудь толкает грубо, пытаясь с места сдвинуть, пыхтит недовольно, а Олег только извинения под нос мямлить продолжает, пятнами красными до самых пят покрываясь. Он от женщины разгневанной отступает в страхе, глаз не поднимая, и едва по ногам чужим не проходит в безуспешном бегстве, но людям будто этого хватает: они его в спину толкают, ругаются, проклятия шипя, словно змеи и всё, о чем Олег в этот момент мечтает — поскорее дома оказаться, подальше от пугающей толпы и осуждения.       В окружающих столько недружелюбия спонтанного, совершенно непонятного, столько злости на него, Олега, направленной, что ему страшно становится и обидно. И без того этим днём измотанный, он с трудом с чувствами своими справляется, с истерикой, что волнами сознание накрывает. Чем он такое отношение заслужил? Что плохого этим людям сделал? Альфа ведь ни на кого не напирал, не ругался, не требовал ничего, он просто рядом с ними стоял — неужели даже этого достаточно, чтобы неприязнь вызвать? Неужели он настолько отвратителен?       — Простите, — Олег глаза за чёлкой густой прячет, из толпы выбираясь поспешно. Шёпот недовольный и ворчание, что ему вслед летят, он старается не слушать, хватит с него на сегодня. На всю жизнь на самом деле хватит.       Мелкая изморось неприятно кожу колет, и Шепс уже знает, что придёт домой с кудрявой овцой, вместо волос, и заложенным носом, но это всё равно лучше, чем от стыда на крохотной остановке сгорать. Со всеми своими семейными неурядицами Олег так отдалился от нормальных людей, что забыть успел, как они жестоки по отношению к чужой слабости. Все его новые знакомые, коих в последнее время поразительно много стало, к нему добры и учтивы, они Шепсу улыбаются, помощь предлагают, они смеются вместе с ним и комплименты ему делают, в краску вгоняя — среди них, таких замечательных, легко бдительность потерять и про жестокость мира несправедливого забыть. Что ж, жизнь всегда была той ещё сукой, и она об этом бедному и несчастному Олегу любезно напомнила.       Альфа вбивает в картах адрес Ольги, смело шагая в нужную сторону по построенному маршруту, и старается не думать о том, что на очень свежем воздухе и под дождём ему придется провести минимум два часа, шарахаясь по незнакомым районам Москвы.

***

      — Господи! — Ольга в ужасе руки к груди прижимает, и её воспаленные глаза слезами ужаса блестеть начинают, она кашлем заходится нездоровым, но всё равно к Олегу, что мокрую крысу напоминает, подскакивает резво, рюкзак отбирая и из куртки вытряхивая неосторожно. Альфа шипит недовольно, кожу мгновенно покрасневшую растирая, а женщина и не замечает совсем, только одежду промокшую в ванну утаскивает.       Она носом заложенным дышит с трудом, по квартире носясь в панике: полотенца из шкафа достаёт, носки теплые, тапочки, сменную одежду ищет, чайник на кухне ставит и ни секунды на одном месте не стоит, словно самая настоящая юла вертится. Олега от её мельтешения подташнивать уже начинает, когда она рядом останавливается, за руку его хватая, до боли ногтями длинными в кисть впивается и кашляет страшно, пополам сгибаясь. Шепс её за плечи придерживает на автомате, на пол осесть не давая, но женщина быстро в себя приходит и вновь всё свое внимание к альфе возвращает.       — Что вообще случилось? Почему ты промок так? — она в глаза ему заглядывает тревожно, её трясет едва заметно, и Олегу так стыдно в это мгновение становится: Ольга ведь болеет, сама вон на ногах еле стоит, а он её за себя переживать заставляет, нервничать. Ещё и нагрубить ей хотел за то, что к нему лезет, словно это она во всех его проблемах виновата, а не он сам и голова его непутевая, что из обычного рабочего дня настоящую трагедию сотворила.       — Прости пожалуйста. Я не специально, так просто получилось. — Олег плечи опускает понуро, вздыхая тяжело.       Он правда не хотел под дождем по тёмным переулкам скакать, дорогу домой отыскивая, но телефон его, предатель, разрядился на середине пути, а спросить у прохожих альфа бы ни за что не решился, не после гневной бабушки на остановке. Вот и вымок весь, как собака бродячая, только хвоста ободранного да бирки в ухе не хватает, зато дошёл-таки до квартиры тёплой и дошёл сам, без подсказок и помощи.       Он бы собой гордился, будь лет на десять младше, но сейчас этот подвиг сомнительный скорее дуростью кажется и говорить о нём, грудь колесом выпячивая, не хочется совсем. Хочется от стыда сгореть побыстрее, чтобы Ольга бедная отдохнуть нормально смогла, а не вокруг него чечётку отплясывала, переживая понапрасну.       — Ну, ты что, Олег, всё хорошо, — она его за щёки обхватывает аккуратно, не давая взгляд печальный спрятать, улыбается тепло, носом заложенным шмыгая забавно. — Давай, нужно принять тёплый душ, чтобы не заболеть, и переодеться, а потом мы с тобой выпьем чаю, и ты мне всё расскажешь, хорошо?       Олег лишь головой мотает, соглашаясь, и капли с его волос по всей прихожей разлетаются, мокрыми пятнами стены светлые украшая, а Ольга выдыхает облегчённо, ладошку крохотную к груди прикладывая.       Она весь день места себе не находила, переживала, как Олег с работой справится, как с людьми новыми поладит и с Владиславом Сергеевичем. Начальник ведь человек своеобразный, к нему тоже подход особенный нужен, а ещё терпение и понимание, альфам обычно не присущие.       Ольга так боялась, что не получится ничего, что не справится ребенок, и домой его ждала, варясь в отвратительном коктейле из предвкушения и ужаса, а когда он вовремя на пороге не появился, едва не поседела от страха, что с мальчиком её случилось что-то. Она ему сообщения писала, звонила и по квартире носилась, пытаясь хоть как-то с эмоциями совладать, и когда Олег пришел наконец, с ног до головы мокрый и несчастный, сердце её едва из груди не выпрыгнуло от облегчения и печали — пусть ничего, кроме страдания бесконечного, отчаяния и злобы, не было на лице его юном, зато он сам живой и здоровый перед ней предстал, а не Владислав Сергеевич с струпом на руках и извинениями за забитого в приступе ярости ребенка.       Олег в крохотной ванной всё время чувствует себя неуместно, он здесь, словно слон в посудной лавке, не может развернуться между стиральной машинкой и крохотной раковиной, каждый раз роняя что-нибудь из жутко дорогой косметики с подвесных полок. Ольга, конечно, его не ругает, только улыбается устало, осколки собирая, и, с каждым днём, уносит всё больше стеклянных баночек к себе в комнату, спасая их от неминуемой гибели.       Сырая футболка второй кожей на теле ощущается, она тяжело снимается, болезненно, и Олег рычит недовольно, горловину до треска жалобного натягивая. Он в ткани мокрой путается, но упорно с себя стянуть её пытается, едва не крича от гнева, что внутри закипает. Ноги в носках влажных по плитке разъезжаются, тело тяжёлое не удерживая, и альфа на стиральную машинку заваливается, взвизгивая:       — Да ёбаный в рот.       Он на пол скатывается, в попытке на ноги подняться, и, наконец, избавляется от футболки, там же стягивает предательские носки и едва не выпрыгивает из джинс, осторожно выпрямляясь в полный рост. Раковина под его весом скрипит недружелюбно, но опереться в комнате больше не на что — стиральной машинке Олег теперь не доверяет.       — Олег, всё нормально? — голос у Ольги хриплый, и усталость в нём почти физически ощущается, на плечи Шепсу виной неподъёмной опускается и стыдом. Злит это только сильнее.       — Да-да, я скоро выйду.       — Не торопись. — На кухне противно повизгивает чайник, давя на уставший за день мозг, и теперь Олег ненавидит его ещё больше. Ольга гремит скрипящими дверцами, доставая свою волшебную заварку и чашки, и Шепс даёт себе пару секунд на то, чтобы прислушаться к знакомому шуршанию и успокоиться.       Ничего плохого не случилось, всё хорошо, он провёл прекрасный день на замечательной работе, он познакомился с огромным количеством прекрасных людей, он встретил Диму, в конце концов. Олег мечтал об этом с их знакомства, пусть и не понимал, пока в глаза тёмные не взглянул сегодня. Ни одна злая старуха не в состоянии отнять у него всё это: новые ощущения, воспоминания, они лишь ему одному принадлежат. и чужое недовольство их отравлять не должно.       Вода горячая кожу обжигает приятно, мышцы затекшие расслабляет. и Олег понимает, насколько на самом деле измотан: усталость вся, что за день внутри скопилась, его вниз, к полу тянет, веки свинцовыми делает, неподъемными, она осадком тёмным в лёгких лежит, дыхание замедляя, усыпляет ласково, в паре тёплом укачивает неспешно. Шепс к стене приваливается, тяжести утомления поддаваясь, глаза прикрывает на мгновение. и воображение его образ нечеткий рисует, непонятный совсем, но какой-то родной, знакомый будто — зверь внутри от него на дыбы встаЁт, воя, сердце хозяйское в ужасе биться вновь заставляет, в тоске беспричинной сознание топит и всЁ зовЁт-зовёт-зовёт куда-то, тянет, что есть мочи. Только Олег, ребёнок наивный, не понимает ничего, не слышит просьб в рычании гортанном, не видит мольбы в скулеже тихом, надрывном, отчаянном, он только угрозу чувствует и не понимает откуда. Глупый, глупый мальчик, который не может понять даже самого себя.       Из ванной комнаты Олег едва не вываливается, на ходу одежду сухую на мокрую кожу натягивая: та по швам трещит жалобно и садится криво, не аккуратно, но альфа внимания никакого не обращает, на кухню бросаясь.

Ему страшно.

      Ужас и паника с тоской в сердце смешиваются, воздух из легких выбивают безжалостно — они Олега совсем не жалеют, не щадят. Ему бы в угол забиться, как в кабинете злосчастном, сжаться в комок скулящий, спрятаться, да только лучше ли от этого? Страх ведь не уйдет никуда, он в лапах тёмных сердце сжимать будет, пока бедное не лопнет, как воздушный шарик, ошмётки по грудной клетке раскидывая вместе со всеми тревогами, вместе с жизнью. Олег бы и рад, это бы все проблемы решило: и его от мук избавило, и окружающих, но внутри что-то противится упрямо, твердит, что не время ещё, что всё хорошо будет обязательно, просто справиться с этим нужно так же, как со всем остальным всегда справлялся.       Альфа на кухню небольшую вваливается, на стул скрипящий почти падая, и за голову руками дрожащими хватаясь, за волосы себя тянет до боли, виски простреливающей. Он пятнами красными от стыда покрывается, потеет, дыша через раз, и никак решиться ни на что не может — ни с места встать, ни слова из себя выдавить, только сидит, глаза свои светлые зажмурив, и едва не скулит от бессилия, что клеймом позорным на коже ощущается.       Стульчик скрипучий по полу ножками проезжается звучно, и Олег вздрагивает, мурашками покрываясь. Ольга рядом присаживается, ладонь осторожно на волосы влажные опуская, она через пальцы тонкие прядки пропускает, из плена рук окоченевших их вырывая, и к себе мальчишку тянет легонько совсем, в объятия тёплые заключая.       — Расскажешь, что произошло? — её голос, хриплый и тихий от болезни, всё равно нежным кажется, мягким, ласковым. Она вся такая: открытая и заботливая, об Олеге непутёвом беспокоится, помочь всё время пытается, порадовать, она добрая и всех этих неудобств и переживаний не заслуживает. Никто не заслуживает, кроме него самого, но в объятиях тёплых тело само расслабляется и слёзы каплями крупными проливаются, все замки с собой унося, всю сдержанность. Олег к телу чужому жмётся, ласку ища, и проблемы все, переживания и страхи на язык ложатся так правильно и уместно, что замолчать уже не получается:       — Мне так хреново, Оль, — он про всё рассказывает, рыдая: про тревогу неясную, про зверя бунтующего и сердце умирающее, про тоску страшную, что душу рвёт, и про злую старую каргу, что его с остановки согнала, проклиная. Олег про Череватого, что его одного бросил, говорит, про усталость и кофе, который ему нельзя, про чудесных работников и пугающие горы документов, а ещё про Диму, который его красивым назвал. Про Диму, от которого воздух в лёгких колом встаёт, дышать не давая, и желудок в трубочку сворачивается. Только имя его у альфы произнести за весь вечер так и не выходит ни разу — язык не поворачивается, и зверь внутри рычит угрожающе. Словно под запретом об омеге разговоры, словно никому знать о нём нельзя.       Олег замолкает лишь тогда, когда все мысли тяжелые из головы его в реальности озвучены оказываются, место в голове для пустоты блаженной освобождая. Он выдыхает легко-легко, плечи расправляя, и ничего, кроме смирения в себе больше не ощущает. Глаза покрасневшие щиплет неприятно, и, чтобы взглянуть на Ольгу, приходится подслеповато щуриться, щёки жжет солью, что со слезами утекла, а спина от положения неудобного ноет, но Олег чувствует себя удивительно свободным, когда произносит:       — Я наконец умираю? — и не видит в нём Ольга тревоги или страха, наоборот, в мальчишке словно надежда больная проклёвывается, она на дне зрачков блестит пугающе, внимание к себе привлекая. Женщина ещё обязательно об этом подумает и Саше непременно расскажет, но пока она лишь смеётся легко, рот ладошкой прикрывая, и в глазах её задор детский блестит, и сочувствие в её голосе тёплое, радостное:       — Да нет, ты просто влюбился.