Одуванчики

      Чай горячий само сердце греет, душу от ледяных оков освобождает, от страхов и одиночества тяжелого, он по венам вместе с кровью бежит, по телу разносится, холод страхов изгоняя. Надежда Эдуардовна рядом прихлебывает тихонько, чашку помадой яркой пачкая, и глаза прикрывает, напитком наслаждаясь, она печенье овсяное на кусочки мелкие в тарелке разламывает и Владу под нос пододвигает, улыбаясь нежно.       По окну дождь каплями крупными стучит, свет от фонарей в нечеткие пятна превращая, он машины скрывает и редких прохожих, что там, по улицам темным, домой спешат. Весь мир за стеной из воды скрывается один крохотный ресторан оставляя, руки теплые, родные и ласку давно уже очерствевшим сознанием позабытую. Стрелки на округлых часах у бара торжественно пересекают отметку в полночь, звеня едва слышно, и Череватый чашку красивую поднимает, улыбаясь расслаблено:       - С днем знаний, Надежда Эдуардовна.       - Спасибо, сынок, и тебя с праздником. – Женщина улыбается, по руке его поглаживая нежно, и Влад чувствует, как все напряжение в нем копившееся его покидает, с каждой минутой здесь все дальше уносясь, забываясь. – Тебе кипяточку подлить?       - Да, было бы неплохо. – Надежда Эдуардовна с места поднимается грузно, спину выпрямляя с трудом, и на кухню уходит, ногами шаркая. Владу на секунду стыдно становится: мог бы и сам себе за водой сходить, зачем же женщину уставшую напрягает, но спокойствие его сильнее совести оказывается.       Сзади на диванчике управляющая с охранником о чем-то шепчутся и смех их переливами тихими в шуме дождя теряется, они иногда на Череватого поглядывают, к лепету его прислушиваясь, но быстро интерес теряют, к своему обсуждению возвращаясь. Они тоже чай со сладостями уплетают, рожицы довольные корча, и Влад с облегчением диким про них забывает, на тараканах своих сосредотачиваясь и на Надежде Эдуардовне, что их одной только добротой и лаской по углам словно веником разгоняет.       Женщина чайник угловатый на стол опускает, салфетки под донышко подкладывая, и на место свое опускается с облегчением. Она на Череватого смотрит довольно, улыбается, глаза щуря, и лицо ее от это словно мягче становится, сетку морщин обнажая. Они Шевченко нисколько не портят, не для Влада - они лишь опыт ее показывают, переживания, все улыбки, что на лице ее сверкали, все слезы и печали, что она вынесла.       - Ты не переживай попусту, Владик. Все у тебя хорошо будет, не сомневайся даже. – Надежда Эдуардовна печенье в чашку опускает, чаем пропитывая, и откусывает с удовольствием, запивая. – Мы же тебя не бросим: ни я, ни Лизка твоя, ни Димочка. Если трудно будет, мы тебе поможем, но пока и не нужно. Ты ведь чудесно справляешься, мальчик мой.       Да, в последнее время он чудесно справляется: посидел в изоляторе временного содержания, стал отцом-одиночкой, живьем закопал любовь всей своей жизни, спалил адреса Димкиных складов бравой полиции, пригрел у себя замечательную крысу и бросил сына на своих родителей, которые ему даже не родители. Еще и кошек свои любимых не сберег. Интересно, где-нибудь выдают награду за самую отрицательную выработку? Если да, то Влад займет первое место с мировым рекордом – то дерьмо, что большинство людей не успевает сделать и за всю жизнь, он сотворил за месяц. Ладно, за два, но это все еще гарантирует ему пальму первенства, не так ли?       У Череватого никогда ничего своего не было, кошки только, да мечты разбитые: даже жизнь, и та алкашам-родителям принадлежала, а не ему самому. В школу он в отцовских рубашках ходил, те сигаретами воняли, да рвотой со спиртом вперемешку и даже одеколон от деда в наследство доставшийся этот смрад не заглушал, штаны он мамкины таскал, булавками под размер подгоняя, а вместо модного рюкзака, с бирками какими или рисунками яркими, у него старая вонючая сумка из потрескавшегося кожзама была и даже это он тогда роскошью считал.Мальчишки во дворах его за глаза бомжом называли, даром, что темные в переулках не устраивали – боялись, а девчонки просто так шарахались, глаза в ужасе прикрывая.       Владу никто счастливого будущего не пророчил, никто помочь не пытался, кроме Лизы, что занозой в заднице с начальной школы торчала, зудя противно, она одна в него верила, она и ее родители замечательные, что ответственность за пропащего ребенка на себя взяли. Девчонка противная, что матом направо и налево ругалась первая за всю его жизнь к нему как к человеку отнеслась, а не балласту: она с ним всех пацанов дворовых построила и девочек крикливых заткнула, всех кошек у отца пьяного отбила, едва без головы не оставшись, она ему настоящую семью подарила, с нормальными любящими родителями, братьями и сестрами, с заботой и нежностью, в которой каждый ребенок нуждается.Но это все равно не свое было, чужое, заимствованное. Оттого и сердце сильнее болело всякий раз, когда он в родной дом возвращался: алкоголики, кидающие проклятия и стеклянные бутылки – вот, что было своим и на большее рассчитывать никогда не стоило.       Но Влад рассчитывал, рыдая по ночам в подушку и собирая осколки от бутылок по утрам, он надеялся, хватая очередное замечание за внешний вид и двойку по литературе, он молился, прячась по темным углам в пропахшей ладаном церкви, и к иконам прикладывался, и в голове его ничего не было, кроме «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Влад счастья хотел, простого, изысканностью не обезображенного: семью с любимым человеком, детей и дом где-нибудь на отшибе цивилизации.Но в детстве испорченном, в юношестве это все сказкой было, мечтой несбыточной, до которой как до звезд – не дотянешься, сколько не старайся.       А потом Лена появилась, луч света в темном царстве, любовь всей его жизни, его истинная омега, которая самой судьбой для него одного создана была. Которая первым своим человеком стала, самым близким, самым понимающим, которая настоящий дом ему подарила и семью настоящую, о которой он всю жизнь мечтал, в которой он всем сердцем нуждался. Она дала Владу все то, чего он желал. И все отняла.

Почти все.

      Лева вот на прошлой неделе зуб себе выбил, с кровати спрыгивая: тетушка сказала белугой орал, кухню светлую кровью заливая и слезами, а в начале августа в куст крапивы за мячом полез, до сих пор чешется наверное.       - Вот Леве четыре будет, а тебе двадцать семь. Объясни мне, почему ты с ребенком на одной ступени эволюции застрял? – Лиза всякий раз до слез смеется, едва ли не по полу катается, когда истории о похождении маленького племянника слушает. Она его любит, души в нем не чает, как и в отце его полудурушном, но за нервные клетки свои всегда отыгрывается, издеваясь. Череватый на это уже давно не ведется правда, сам посмеивается, тревогу чаем крепким запивая.       - Маленькая собака – всю жизнь щенок.       - Сказала лошадь.       Лизка последнее время от Влада не отлипает почти, издевается чаще обычного, обниматься лезет, гулять зовет – ее болезнь и та заткнуть надолго не смогла, сообщения как из рога изобилия сыпятся, даже звук отключить пришлось, чтобы от незатихающей мелодии мигрень не началась.       Лина недавно фото Луны из магазина одежды скинула: принцесса-воительница в школьной форме смотрелась удивительно органично, а счастливое пухлое личико явственно намекало на то, что одежду они достали со смертным боем, пройдясь по головам консультантов и нерасторопных мамочек с детьми-неваляшками. Девочка по видео-звонку рожицы корчила, повизгивая, и в гости напрашивалась так нагло, как только она и могла, а Череватый только головой кивал, улыбаясь мягко – как будто он может отказать своей чудесной крестнице хоть в чем-то. Лина их обоих ругала безусловно, но видно было, что только для галочки, она сама улыбку в вороте ветровки широкой прятала, очень неправдоподобно кашляя.       Маленькая, но очень храбрая омега уже сегодня утром в первый класс пойдет и Влад почку поставить готов, что малой кровью в этот день не отделается никто. Он хотел компанию Джебисашвили на этом празднике жизни составить, на камеру чужой триумф заснять, но Лина ему так и не написала где, да во сколько собираться. Она словно про Череватого забыла: несколько дней уже не пишет, не звонит и картинки свои убогие в чат не скидывает, как и Дима.       Дима. Красивый и манерный омега в их чудесную банду сирых и убогих на первый взгляд не вписывается ни одним из своих чудесных боков: он спокойный и уравновешенный, аккуратный во всем, от одежды, до предпочтений в еде, брезгливый и расчетливый, но благородный и милосердный. На первый взгляд.       Матвеев, обыденный образ которого стоит не меньше подержанной иномарки, способен лазить в обуви от Гуччи по навозным кучам, просто чтобы поймать сбежавшую из переноски кошку. Он может пить дешевое пиво, отдающее мочой, у мусорных баков на окраине цивилизации, потому что это атмосфернее, чем пить просекко в ресторане с шикарным видом на город. У него миллиарды на счету, но курит он дешевые сигареты с противными химическими отдушками, перекладывая их в дорогой портсигар, чтобы никто не лез к нему с расспросами. Вся его ванная тонет в баночках от уходовой косметики, но моется он гелем для душа из ближайшей «пятерочки», и при всей своей разборчивости в еде, килограммами точит самые дешевые эклеры в глазури оттуда же.       Дима ничуть не сложнее любого из них: он такой же простой и жизнью побитый, просто притворяется лучше остальных. Таким как они не деньги для счастья нужны, а люди, в которых сомневаться не придется, которые с тобой до самого ада пройдутся и даже там в одиночестве грехи отмаливать не бросят.Влад вот Диму не бросит, даже если тот ему голову откусить захочет однажды, так же как Лизу не бросит и Лину, так же как детей своих, друзей и даже подчиненных, и они его не бросят тоже – Череватый в это всем своим сердцем верит.       - Я в Бога не верю, ты же знаешь, он грехи не отпустит, никто, кроме тебя самого их отпустить не сможет. – Дима тогда в окно смотрел и глаза его пустые в печали едва ощутимой тонули, он улыбался нежно, подбородок рукой придерживая, и в дыме сигаретном иллюзией казался, галлюцинацией. - Но если тебе легче станет, поехали. Молиться вместе с тобой не обещаю, я уже ни черта не помню, но рядом постою.       - Ты знаешь, что я тебя люблю, Диман? – На глаза слезы предательски наворачивались, но Влад во всем туман едкий обвинял, взгляд блестящий пряча. Он бы тогда Матвееву предложение сделал, если бы уже женат не был. Омега только посмеялся легко, едва слышно и сигарету в форточку открытую выкинул, с места поднимаясь. Он Череватому щелбан легкий отвесил, на ходу толстовку натягивая, и улыбался-улыбался-улыбался:       - Еще бы ты меня не любил. Собирайся, православный.       Дима и Влад вместе огонь, воду и Химкинское кладбище прошли, они всех своих недругов похоронили по пути, всех предателей и тех соратников, что слабыми слишком оказались и давления мира ужасного не выдержали. И даже если они друг другу не принадлежали так, как природой задумано, они все равно близкими друзьями стали, сроднились и срослись так, что только смерть их оторвать друг от друга и сможет.       Даже без омеги под боком, семья у Влада есть, его и ничья больше. Странная, да, но он и сам в золотые стандарты не вписывался никогда, так отчего начинать должен?       - О чем задумался, сынок? – Надежда Эдуардовна альфу за руку трясет легко, в глаза заглядывая, и чай свой волшебный прихлебывает, чашечкой гремя. Череватый ее ладонь плотную к сердцу прижимает и ему так спокойно становится, так радостно, что он смеется, голову запрокидывая, хохочет, едва со стула удобного не падая.       Он себе нервы упорно мотает, о смысле жизни думает, об одиночестве и убогости своей, он в разочаровании тонет и безнадеге, которых на проверку и нет совсем. Маленькие неурядицы его из колеи привычной выбили, в руки отчаянию уже давно непривычному бросив, а он и рад был – повелся и на поводу у крыши своей протекающей пошел, совсем истины простые позабыв.       Какая разница, что раньше было? Кто в прошлом своем не страдал, кто ногти не грыз и Богу не молился? Давно уже все иначе и одиночество Череватому теперь только в кошмарах жутких и видится, не один он больше, не брошенный и не несчастный. А Ленка, дура несчастная, у разбитого корыта осталась и подохла с горя своего, она Влада уходом своим к счастью только приблизила, от оков условностей и обязательств избавив.       Улыбка на лице счастьем цветет и глаза темные сверкают в восторге, когда Влад впервые за всю свою жизнь без печали произносит:       - О семье.

***

      Покрасневшая от ярости рожа Сафронова стоит всех пережитых Ильей страданий и заслуживает еще столько же сверху. Рыжий клоун с пеной у рта на подчиненных орет, кровавую расправу каждому обещая, клянется крысе язык вырвать и вместо шила в причинное место засунуть, чтоб неповадно было, а Ларионов торжествует, едва лицо спокойным удерживая. В глазах его черти пляшут, как ошалевшие, они визжат в восторге, и смех торжествующий и надменный в горле комом стоит, гортань раздражая, он наружу просится, и бета с трудом себе напоминает, что глумиться над проигравшими – это низко. Правда от шпильки удержаться все равно не выходит:       - Так, куда нам дальше, подполковник? Отменяем рейд или по горячим следам идем? – Никаких горячих следов у Сергея нет, и ежу ясно, что Череватый за собой даже пыли не оставил, не то что отпечатков или следов шин.       Хотя, зная Сафронова, даже если бы Владислав Сергеевич ему любезно дорожку из кокаина оставил, тот бы все равно мимо прошел, ботинками тяжелыми все улики сметая. При прекрасной выслуге лет и отличном проценте раскрываемости, Сергей не поднялся выше Ларионова даже после перевода в первое окружное отделение, просто потому что из-за гордыни неуместной и честолюбия ничего дальше собственного носа не видел.       - А что, сами не догадаетесь, подполковник? Вас за что в отделе держат? За мозги или за красивую задницу? - Сафронов ядом плюется, глазами покрасневшими молнии метая, но Илья их благородно мимо пропускает, вздыхая обреченно: как был придурком в академии, так придурком и остался. – Может у вас идеи есть? Вы же Череватого из изолятора выпустили, Илья Владимирович. Неужели ваш близкий друг не сказал вам о переезде?       - Эта операция ваша и я к ее планированию отношения не имею, не перекладывайте на меня ответственность за собственную неудачу. – Сафронов кулаки тяжелые сжимает и те наверняка белеют под тактическими перчатками, он бы сейчас с удовольствием на Илью бросился, силой собственное превосходство доказывая и честь свою защищая, как когда-то давно в академии делал, но разве может состоявшийся полицейский просто так кулаками размахивать. Не этично это и уважения у подчиненных от этого не прибавится. Ларионов только улыбается едко, глазами своими невозможными сверкая, и только от этого лицо у альфы пунцовым становится: он тоже прекрасно помнит, каким бета в академии был и что с нерадивыми обидчиками делал. - И для справки, спать я с вами все еще не собираюсь, но за комплимент спасибо, мне приятно.       Группа оперативников шуршать начинает, шушукаться и Сафронов звереет, отвращение и усмешку на лицах своих подчиненных усматривая, те на Ларионова теперь с большем уважением, чем на него самого смотрят, с восхищением каким-то странным. Чему там восхищаться? Длинному языку?       Альфа набычившись к Илье устремляется, собственных людей расталкивая безжалостно, он грудой безмозглых мышц над бетой возвышается, желваками играя, и все, чего ему хочется – стереть триумф, что на лице смазливом красками яркими играет. Сафронов замахивается, мечтая нос аккуратный сломать, но рука его цели так и не достигает, вместе с тушкой его грузной падая.       - Ты идиот, если считаешь, что я все еще не могу дать тебе сдачи, Сафронов. – Вода мутная штаны плотные пропитывает неспешно, в ткань въедаясь, и Илья едва заметно губы кривит в отвращении: свинья везде грязь найдет, да? Сафронов наверняка один во всем этом огромном мире может сесть в единственную лужу посередь почти сухой брусчатки. – Мы не в детском саду и даже не в академии, Сережа, мы на очень важном задании, за провал которого судья тебе голову откусит, не задумываясь. Вставай и командуй, подполковник.       Сафронов на колени опирается, в самую грязь их погружая, и Илья от восторга едва не визжит: вот о чем он мечтал в академии, вот о чем он мечтал весь этот бесконечный день. Все те, кто думают, что мелочные обиды можно перерасти и пережить просто никогда не пытались за себя отомстить. Это низко? Да, но Илье не стыдно.       Оперативная группа осматривает склад и все выезды с территории, но закономерно не находит ничего, кроме сломанной швабры у мусорки и пары красных ведер, невыносимо воняющих хлоркой – красноречивее этого была бы только надпись где-нибудь посреди склада со знаменитым русским «пошли нахуй мусора».       Легкая изморось волнами накрывает стремительно сереющую улицу и Илья уже готовится признать, что план Череватого провалился, когда Сафронов, приросший к ближайшей стене, внезапно оживает вместе с телефоном в своих руках:       - По коням, господа, у нас новый адрес. – Альфа едва в ладоши не хлопает на выход устремляясь и на Ларионова с превосходством смотрит и ликованием, мимо пролетая. - Мы приехали за головой Череватого, значит без нее мы обратно не вернемся.       Уже сварившиеся в тактическом обмундировании оперативники радостно выскакивают вслед за начальством, размахивая автоматами, словно дети.       - Смелое заявление.       Илья спешно сообщение с адресом набирает, подальше от Сафронова в машине садясь, и телефон выключает, в кармане пряча. Он глаза прикрывает устало и в голове его лениво мысли о скрытом гении и идиотских масках проносятся, с фоновым шумом сливаясь.       «Ты прав, Стрешнево»       Изморось сменяется ливнем.

***

      Влад с победоносным криком со стула вскакивает, едва в пляс не пускаясь, и Надежда Эдуардовна рядом улыбается понятливо, с успехом поздравляет. Череватый женщину обнимает ласково, а та по голове его гладит, как дитя маленькое, и вместе с ним радуется.       - Ты меня навещай почаще, а то совсем уже забыл.       - Обижаете, Надежда Эдуардовна, на следующем ужине как штык буду.       - И Диму с Лизой захвати, я по ним тоже соскучиться успела. – Женщина на место свое опускается, чашку поближе подтягивая, и вздыхает тяжело, глаза прикрывая. Наверняка о детях неблагодарных думает и советском воспитании.       - Диман вас разве не навещал в прошлом месяце? – Череватый хорошо помнит, что Матвееву к Надежде Эдуардовне ездить не нравится, тот ее издалека любить предпочитает, но в отличие от самого Влада, всегда раз в пару недель на глаза женщине показывается, чтоб сердце немолодое успокоить.       - Подумаешь, прошлый месяц. – Женщина фыркает недовольно, губы накрашенные кривит, чашку покрепче пальцами сжимая. - Вон сколько всего произойти успело, пусть хоть покажется, а то не звонит, не пишет, может помер уж где, а я не знаю.        - Ой, нашли из-за чего переживать. Этого камаз переедет, а он отряхнется и дальше пойдет. Водителя только прикопает где-нибудь. – Они смеются дружно и Влад на корточки опускается, к женщине на прощание прижимаясь.       Была бы возможность, он бы никуда отсюда не уходил, так бы и сидел в объятиях теплых, но кто-то же работать должен. Тем более, он решительно пообещал Лизе, что обязанности свои выполнять теперь самостоятельно и с полной отдачей.       - Кроха, погнали, нас ждут великие дела! – Череватый куртку на ходу натягивает, к выходу устремляясь и в глазах его обещание расправы кровавой с диким триумфом в коктейль жуткий смешивается.       Охранник тоже с места своего поднимается нерешительно, управляющей куртку подает и дверь придерживает, под дождь вместе с начальством выскакивая, он уже хотел было на водительское сесть, как Влад его едва ли не за шкирку от машины отдирает, к ресторану подталкивая:       - У тебя сегодня другая задача, Вовочка, ты сегодня с Надеждой Эдуардовной сидишь, пока наш бравый подполковник сюда не явится и ко мне его везешь. – Влад бровями поигрывает, управляющую на заднее сидение беспардонно заталкивая, и смеется, когда та его шарфом придушить обещает. Альфа на охранника своего смотрит, по плечу мужчину растерянного хлопает и ликует внутренне: не растерял хватку еще, вот, Вовочка привычный, и тот с его вдохновляющим взрывом не справился. - Надо же отблагодарить героя дня.       - Машину тебе пригонят, я уже попросила.       - Спасибо, Диана Сергеевна.       - Ну, бывай, мы поплыли на встречу приключениям. – Череватый машину заводит, отъезжая стремительно и свет фар через пару секунд в дожде скрывается, оставляя бедного Вовочку под ливнем в гордом одиночестве мокнуть. Он пару минут машине вслед смотрит в ступоре и под нос себе шепчет растерянно:       - А куда везти-то?

***

      - Простите меня, я больше не буду! Я больше никогда вас не предам! – Калугин кричит, в хватке рабочих крепких ужом вьется, сопли собственные глотая, он рыдает, в голос воя, визжит, ногами в воздухе болтая. Беднягу от ужаса трясет и рожа его бледная, в крови вымазанная, еще светлее становится, когда управляющая зубы торжествующе скалит:       - Конечно ты больше никогда меня не предашь, хрюшка. – Она смеется довольно, а Марат вырываться с новой силой начинает, от страха себя не помня, слезы из глаз его каплями крупными катятся кожу содранную раздражая, и он скулит псиной побитой, сжимается весь. - С кишками наружу предавать некогда будет и некому.       - Пожалуйста не надо! – Столько ужаса в его глазах, столько страха и надежды хрупкой, что Владу смешно становиться: альфа ведь знал, что делает, знал, что без головы останется, если его поймают и все равно продолжал полиции помогать, а теперь в истерике животной бьется и о пощаде просит, всего пару раз по роже своей нахальной получив, ну что за прелесть.       - Ух, кроха, ты посмотри, что сотворила с бедным и несчастным альфой. Он же сейчас в штаны наложит.       - И что?       - Заканчивай давай, знаешь, как здесь вонять будет, если он реально обделается? – Влад корчится, нос рукой зажимая, и Диана смеется, от Марата отходя. Она через ворота проходит, рядом с Череватым останавливаясь, и ждет, пока работники ее Калугина за ворота затащат: тот ногами за ограду кованную цепляется, орет, как резанный, кожу прутьями металлическими стесывая, а Влад только глаза закатывает недовольно, пощечину легкую невежде отвешивая. - Это дом Божий, тут так нельзя.       Калугин замолкает, слезами вновь заливаясь, всхлипывает, хрипит и прощение тихонечко просить продолжает, пока его в храм конвоируют. Влад крестится, голову склоняя почтительно и за двери тяжелые проскальзывает, для управляющей их придерживая. Милая бабушка за прилавком улыбается дружелюбно, о здоровье у Череватого справляется и к алтарю отправляет, уже привычно за свечками к шкафам оборачиваясь. Она две тонких вытаскивает, в салфетку их заворачивая осторожно, и альфе протягивает, хорошего дня желая, а тот только благодарит тихо и тысячу в руки трясущиеся сует, возражения игнорируя.       - Батюшка, доброго утречка. – Череватый к старичку суховатому с объятиями раскрытыми подлетает, к себе прижимая нежно. - Мы к вам с подарком.       - Своеобразные у тебя подарки, Владик.       - Не мы такие, жизнь такая. Вы его подготовьте, милейший, как обычно, а ребятки уж его проводят в путь-дорогу.       - Хорошо. Расскажешь мне о своих грехах, мальчик?       Влад свечку у иконы зажигает, молится, едва слышно, глаза прикрывая, а Калугин за стеной рыдает, храм весь своим голосом противным наполняя, он кричит, воет, не затыкаясь ни на секунду, помощи просит, пощады, но разве его тут кто послушает.       На улице крики его почти не слышно, стены каменные все в себе удерживают, только окна стеклянные от звуков потрескивают слегка, словно от мороза. Череватый за калитку выскальзывает, выдыхая облегченно – одной проблемой меньше.       - Вы сами его хоронить не поедете? – Управляющая пачку сигарет из кармана достает, спокойно одну выуживая и под взглядом удивленным от спички прикуривает, затягиваясь довольно. Она на оградку спиной опирается и та скрипит несчастно, крики глухие разбавляя.       - Нет, мне лень. - Череватый, честно говоря, думал, что она электронные курит, девочки их любят, но кажется все окружающие его люди задались благородной целью избавить его от стереотипного мышления. - А вот ты поедешь и проверишь, что хлопцы реально его по всем правилам упаковали, поняла?       Диана головой кивает смиренно, глаза прикрывая и голову чешет недовольно: последние два дня времени домой заглянуть не было, а кожа нежная от пота чешется постоянно.       - Умница, кроха. Лизе привет, я сегодня весь день в клубе с бумажками сидеть буду. – Диана все кивает-кивает-кивает, головой вяло потряхивая и мечтает уже со всем этим закончить и отдохнуть. Она от мыслей безрадостных отвлекается только когда Калугин в храме особенно визгливо вскрикивает, затихая.       - Хорошего дня, Владислав Сергеевич.       - И тебе, Диана Сергеевна.

***

      В этот раз время на разговоры Сафронов благоразумно решил не тратить и, разделив зоны для работы между группами оперативников, бодрым шагом направился на склад. Его светящееся от предстоящего триумфа лицо в мгновение перекошенное от разочарования и ярости Илья будет хранить в своем сердце до самой смерти: красные пятна, покрывшие отвратительное рябое лицо с едва заметными веснушками, скрипящие зубы и наливающиеся кровью глаза – эта незабываемая картина, словно бальзам на душу.       В разворошенном складе, среди груды мусорных пакетов, старого технического оборудования и деревянных балок, на единственном чистом месте ровно по середине этого хаоса одиноко лежал потрепанный смартфон с треснутым экраном.       - Подберите, это улика. – Сергей недовольно за телефон свой хватается, сообщение строчит гневно, брови хмуря, но ответа на него, очевидно, не получает. Он в ярости ногой топает, словно ребенок маленький и набирает кого-то, гудки длинные слушая до тех пор, пока аппарат на полу не оживает, трелью противной помещение наполняя.       Сафронов на месте замирает на мгновение и Илья с неприсущим ему злорадством чужое замешательство и страх отмечает: сильный и смелый альфа контроль над ситуацией потерял и в миг неуверенным стал и слабым.       Сергей к телефону, что все еще посреди мусора валяется подскакивает, руками за него, как за свою последнюю надежду на успех хватаясь, и как только смартфон в руках его оказывается, он с хлопком громким на части взрывается, дробью в разные стороны разлетаясь. Звук глухой от стен отражается по помещению проносясь и для Ларионова это звучит как победа.       Сафронов со склада уезжает на скорой, рыча от ярости и покрывая матом каждого, кого только вблизи заметить успевал, подопечные его оружие складывают неспешно, вместе с уликами в машину загружая и тоже отчаливают. Они Ларионову хорошего дня желают и выпить с собой как-нибудь приглашают, обещая номера для связи в отделе оставить и смену за него сдать – прекрасные ребята, жаль только, что с Сафроновым работают. Этот петух из любого себе подобного рано или поздно сделает.       Илья спокойно в гражданское за забором спрятавшись переодевается, форму в пакет плотный пряча и такси вызывает, Череватому о завершении рейда отписываясь. Тот благодарностями бету осыпает и похвалой, обещает отдать ему свое сердце и душу, поставить за него свечку в храме и еще много бреда вываливает, смайликами уродливыми заправляя и похабными комплиментами. Это не злит совсем, даже забавляет, Илья обещает ему личную встречу в течение дня и с чистой совестью домой отправляется, надеясь хоть немного до обеда вздремнуть.       Надежда Эдуардовна ненавидит, когда он пропускает их деловые обеды.

***

      Охранники у входа в клуб улыбками белозубыми сверкают, с начальством здороваясь, они руки жмут дружелюбно, новости последние рассказывают и сплетнями делятся, двери радостно перед альфой распахивая.       - Вчера вечером аврал был, Саня сказал, что месячную кассу за пару часов на баре собрать успели. – В помещении пол блестками усыпан, серпантином, бедные официантки вместе с бабулей-уборщицей всю эту прелесть метлами в совки сгребают, тряпками мокрыми глитер стирая. Они хором голосов звонких здороваются, птичками по залу порхая, улыбаются, глазки красивые пряча и Влад им в ответ улыбки широкие дарит.       - Студенты лето провожали? Лучше бы сегодня пришли, хоть денег бы сэкономили, бедняги. – Бармен стойку скрупулезно протирает, ногтями грязь ковыряя, и начальству лишь кивок головы легкий дарит, бутылку воды из бара охранникам протягивая, те гогочут благодарно, на стульях высоких устраиваясь и Череватый рядом встает, не желая разговор легкий прекращать.       - Мы им листовки на подарочные коктейли раздали, может придут еще. – Бармен под нос себе что-то о детях неразумных бурчит, брови в недовольстве сводя, и за губкой на кухню уходи спешно. - Дмитрий Алексеевич заглядывал, кстати, вас искал.       Влад зависает на мгновение, запоздало думая, что стоило отдохнуть хотя бы пару часов: вторые сутки на ногах явно отрицательно сказываются на мыслительном процессе, но все это забывается, стоит смыслу до мозга добраться наконец – Дима его искал. И не нашел.       Ему конец. Его расчленят на крохотные куски, запакуют в стерильные пакеты и разбросают по области так, чтобы даже днем с собаками ни у кого найти бедного Череватого не вышло. Альфа судорожно оповещения проверяет, в историю вызовов заходит, в каждом мессенджере переписку проверяет, но ни единого сообщения от омеги не находит.       - А чего хотел хоть?       - Да кто ж его разберет. Он с мальчишкой этим, Олегом, пересекся, да уехал. Не говорил ничего, указаний не оставлял. – Влад выдыхает облегченно и крест под водолазкой в руке сжимает: может и прокатит. Главное о растлении малолетних не шутить пока, а то Дима ему припомнит все и сразу.       На самом деле, это удивительная удача – Дима, появляющийся в клубе не чаще пары раз в месяц, решил без предупреждения наглянуть именно в тот день, когда Влада тут не оказалось, зато оказался милый маленький альфа, явно неровно дышащий в сторону Матвеева. Что это, если не Божественное проведение?       Владу обидно, конечно, немного совсем, по-детски как-то – с первого дня из экстравагантного знакомства, Череватый единственным альфой в окружении Димы оставался, не встречая ни сопротивления со стороны омеги, ни конкуренции, а теперь его мальчишка без роду и племени теснит, ничего толком для этого и не делая. Но Влад не против, честно, он и сам подвинется, лишь бы все сложилось удачно. Олег ведь Диме куда лучше Череватого подходит: он вспыльчивый, но терпеливый, искренний и прямой, как рельса, а Влад в собственной голове потеряться может – куда ему в дебри омеги лезть. А еще Шепс красивый, красивее любого, кто в себе смелость к Диме сунуться находил.       Олег глупый еще, наивный и простой, хотя жизнью побит не меньше любого из их дурной компании. Он на Диму смотрит, как Влад на Ленку когда-то смотрел: с восхищением и страхом – как на Бога и Дьявола в одном лице, как на проклятие и благословение. Эта смесь ядерная внутри кислотой много лет растекалась, разум туманя, и в дурмане чумном не понять было отчего сердце в груди с ума сходит – от любви или от ужаса. И никаких пресловутых бабочек, только страх, стыд и масса нервирующих сомнений. Преотвратительное ощущения, от воспоминаний о котором никогда избавиться не получится.       Череватый дергается непроизвольно, наваждение прогоняя, и к кабинету своему шагает неторопливо, под нос насвистывая – настроение у него сегодня ужасное. Не в том Влад уже возрасте, чтобы несколько суток на ногах переживать, оптимизма своего больного не теряя. Безусловно, удача с Калугиным его по самолюбию погладила, да и встреча с Надеждой Эдуардовной настоя боевого прибавила, но глобально все это ничего не меняло – жизнь его все еще остается серой и унылой, лишенной всяких благородных красок и желания эту самую жизнь в теле сохранять. Какой в этом смысл? Что изменится, если его вдруг не станет? Каждая подобная мысль загоняла все глубже в пучины беспросветного отчаяния, которое Череватый ненавидел больше всего на свете.       Реальность под действием таких эмоций тянется, словно резина, одной сплошной галлюцинацией становится, симуляцией. Психолог говорит, что это дереализация, но Влад считает это шизофрения. Примечательно, что переубедить его давно уже никто не пытается.       В маленьком кабинете из-за стопок бумаг зловещих воздуха не хватает и света, оттого и в сон клонить начинает удивительно быстро: Влад носом клюет уже на пятой странице отчета о закупках для клуба, путая лимоны с лимонадом. Он документ дважды перечитывает, прежде чем до него доходит, что им два ящика не бутылок нужно, а фруктов, и с ужасом на оставшиеся смотрит, стараясь с участью своей примириться.       - Да ну нахуй. – Основная задача хорошего начальника: грамотно делегировать свои обязанности. Влад многое может, честно, с людьми ладит, отлично нагрузку распределяет и думать у него неплохо получается, когда очень надо, но с бумажками возиться – ниже его достоинства.       Диван в кабинете неудобный, промятый в нескольких местах, с выпирающими пружинами, он абсолютно точно не походил на хорошее место для сна, но все еще был куда привлекательнее холодного пола. Подлокотник под головой жесткий и лицо явно к кожзаму дешевому прилипнет намертво, но Владу так хорошо с глазами закрытыми под курткой тонкой лежать, что все это мелочью кажется. Он зевает, вздыхая грузно, устраивается поудобнее и надеется, что кто-то из его прекрасных женщин выйдет на работу до того, как он утонет в макулатуре, с которой он совершенно точно не будет ничего делать в гордом одиночестве.

В конце концов, начальник он или кто?