Одуванчики

      - Ты идиот.       - Да, это давно не новость, красавица. Я думал, что за столько лет ты успела с этим смириться. – Череватый смеется истерически, в плед укутываясь зябко: после приступов его всегда морозит так, что зуб на зуб не попадает.       Лиза рядом только головой качает недовольно, чашку с ромашкой противной под нос подсовывая, и сама эту гадость прихлебывает радостно, глаза прикрывая. Она прикидывает лениво где бы им психиатра поустойчивее найти, да посговорчивее: вести Влада к обычному все равно, что в полицию с чистосердечным отправить – обратно он без конвоя уже не выйдет. Может, снова к Александру обратиться? Он отлично справился в прошлый раз, справится и в этот. С другой стороны, он настоятельно рекомендовал отказаться от алкоголя, пропить курс лекарств и не забрасывать терапию – Череватый не выполнил ничего из этого. Какова вероятность, что Шепс просто помашет ручкой им вслед после визита и скажет разбираться с этим дерьмом самим?       Бета вздыхает удрученно, кашлем тяжелым давясь, и часть ромашки из чашки выплескивается, растекаясь по паркету бледно желтой лужей, она в края пледа впитывается стремительно, ткань белую окрашивая, и Влад хрюкает, очередным приступом смеха давясь:       - На ссанину похоже.       - Сам ты ссанина. – Лиза чашку на стол ставит со скрежетом противным и за тряпкой убегает, едва на этой луже не поскальзываясь, а Череватый ржет, пополам складываясь, и жмурится до пятен бензиновых перед глазами, слезы непрошенные сдерживая. И так уже ревел больше, чем положено, хватит на сегодня.       На самом деле, все не так уж и плохо. После внезапного побега подполковника, Влад собрал себя в кучу и прибрался на кухне, принял душ и переоделся, дошел до дивана в конце концов и только потом начал орать так, что стены в квартире трещали. Он не знал почему, даже не пытался задуматься об этом, просто кричал и плакал, просто подушки раскидывал и любимый журнальный стол едва не сломал, стараясь липкое ощущение собственной ущербности заглушить хоть чем-то, хоть как-то от убогости своей природной избавиться. Хотя бы на миг.       Череватый не помнит почему успокоился, не помнит, как Лизе звонил, он только ярость бессильную помнит и обиду какую-то детскую, иррациональную, никакого отношения к ситуации не имеющую, помнит, как от крика бесконечного голос пропал, а потом он уже в пледе на диване сидит и сестра ему на мозги капает, словно никакого припадка и не было – только вещи все еще в беспорядке на полу валяются.       - Не надо было приезжать, я бы справился. – Лиза тряпку на лужу кидает лениво, на диван к нему забираясь и под плед подлезает, выдыхая тяжело. Она ничего не сделала еще, но на лбу ее уже испарина появилась и руки едва заметным тремором бьет. Болеть отвратительно. Болеть с таким братом, как Череватый еще хуже.       - А потом мне бы пришлось твою воняющую тушку из петли вытаскивать? Нет, спасибо. – Бета носом шмыгает забавно, сопли втягивая, и Череватый снова смеется, пока под дых локтем не прилетает.       Боль легкая, привычная до ужаса и родная в детство на мгновение возвращает: Лиза тогда его постоянно дубасила, дураком называя или кем похуже, а кулаки ее крохотные синяками и гематомами кожу на долгие недели раскрашивали, пятнами желтыми по ребрам растекаясь, да по рукам. Тогда все просто было, легко до безобразия, хотя до ужаса сложным казалось, темным и обреченным.       Влад вздыхает безрадостно, глаза прикрывая устало – может быть через пару лет его бедственное «здесь и сейчас» тоже будет лишь приятным воспоминанием или обычным серым пятном в автобиографии, а не катастрофой с кучей гробов вокруг и похоронным маршем на фоне. Лишь бы до этого дожить.       - Диана сказала, что возьмет отчетность на себя, пока я не поправлюсь. – Лиза ноги под себя подтягивает, облупившийся лак на ногтях рассматривает увлеченно, глаза сухие щуря, а Череватый никак не может от кислого вкуса во рту отделаться. Так похмелье ощущается и предательство. – Съезди к родителям, побудь с сыном и верни свои поплывшие мозги на место.       - Я не могу. – Желудок комом болезненным внутри сворачивается, желчью горло ожигая, и от тошноты сильной уши закладывает, а может и от нежелания Лизу слушать, Влад сейчас ни в чем не уверен.       На улице гремит что-то и мозг пьяный до сих пор распознать не может гром это или бомжи у подъезда снова машины бьют, Череватый к окну было дергается, да поясницу такой болью простреливает, что он обратно падает, на пружинах плотных подпрыгивая слегка. Нервный смех наружу тихим хрюканьем пробирается, но Лиза рядом его не замечает словно. Она ничего не замечает, продолжая ногти свои ковырять и сопли на каждом втором слове втягивать.       - Перед подполковником я извинюсь. Выпишем ему чек побольше или ежегодную госпитализацию его дочери оплатим и он все простит и забудет. – Бета на Влада не смотрит даже и слова его мимо ушей пропускает, лишь носом шмыгает, да головой качает безразлично.       В конце концов, куда он денется, этот Череватый: на нем обязательств больше, чем колючек на кактусах. Нет ни малейшего повода для переживаний – Лизе хочется в это верить.       Кусок цветастого покрытия с пальца отлетает падая куда-то на пол, а бета только фыркает безразлично, стараясь остатки краски вместе с ногтем вырвать. Не получается. - Лиза, я не могу уехать. – Череватый ногой дергает недовольно, губы поджимая. Если есть что-то, что он ненавидит больше собственной жизни, это наглое игнорирование. Особенно показное. Особенно от Лизы.       Та наверняка специально на нервы давит, надеясь что-то конкретное из Влада выдавить. Жаль, что забыла сценарий ему выдать и ботинки 50-го размера – альфа же так на клоуна похож.       - Чувствовать вину за то, что от тебя не зависит бессмысленно и глупо. С Димой все в порядке, я узнавала: максимум, что ему грозит – строгий постельный режим на ближайший месяц и очень больные уколы с витаминами.       Влад улыбается ломано, и думает, что Матвееву с его сдвигом по фазе даже полезно – и в кроватке полежать, и иголки в заднице почувствовать. Вдруг поможет? Мозги там на место вставит, чувство ответственности привьет или, чем черт не шутит, инстинкт самосохранения реанимирует – тот давно не подает признаков жизни, лет двадцать шесть уже.       У Влада этот инстинкт тоже помер, у всех них, наверное: сложно смерти бояться, если ты с ней работаешь. Она же рядом постоянно, в затылок дышит, людей твоих в гробы упаковывает, на венки и памятники тратиться заставляет – если каждый раз трястись можно и с ума сойти.

Не то чтобы Влад не сошел и без этого.

      Интересно, у подполковника также? Он же человек семейный: с красавицей-женой и лапочкой-дочкой, дорогой квартирой, парой машин и садовым участком где-то под Тверью, у таких обычно бронежилет вместо майки и ствол под каждой подушкой в доме. Правда, и с организованной преступностью они обычно дружбы не водят, и малознакомым мужикам не дрочат. Не вписывается Ларионов в привычный шаблон, как не пытайся.       Грохот на улице сменяется воем полицейских сирен и истошными воплями, и Череватый мелочно надеется, что пойманные бомжи разобьют кому-нибудь из верных блюстителей порядка морду – хоть какое-то отмщение за поруганные честь и достоинство.       Может и правда уехать? Взять Леву под бок, снять пару миллионов со счетов и улететь куда-нибудь в Никарагуа на пмж? Интересно, там дают гражданство за вклад в экономику? Влад слышал что-то про Корею, но там пауки и маленькие квартиры, а его душа королевского размаха требует, бесконечных хором и отсутствия членистоногих.       - Если я уеду, я уже не вернусь. – Альфа глаза прикрывает устало и на мгновение шуму в ушах окружающую реальность заглушить позволяет. Мгновение тишины перед взрывом.       - Ты совсем ку-ку? Куда ты блядь денешься? – Лиза глаза закатывает, усмехаясь ядовито, и головой качает. – Можешь врать мне сколько хочешь, но хоть себе не пизди, Влад. Ты по средам ларьки из спортивного интереса с двенадцати обносишь, будь твоя воля – ты бы с ножом в зубах по улицам за прохожими носился и лезгинку на проезжей части танцевал. Тебе все это нравится и никакая минутная слабость это у тебя не отнимет.       Она почти кричит, задыхаясь, и глазами сверкает до того яростно, что Влада передергивает, но он ничего ей не отвечает, в сердцебиение свое вслушиваясь лениво – сердце размеренно стучит, успокаивающе, словно и не его вовсе. Словно оно уже все решило.       Лиза рядом беснуется, реакции не получая, за руку альфу дергает, щипает до красноты на коже и говорит-говорит-говорит, но за биением ровным Череватый ни слова разобрать не может, да и не хочет вовсе.

Ему и так хорошо. Ему спокойно.

***

      Трясущиеся руки с трудом попадают крохотным ключом в замочною скважину на новенькой двери, Илья вваливается в квартиру мешком картошки, запутавшись в собственных ногах, и едва не прикладывается головой об острые крючки на стене.       Ларионов с самого начала знал, что ничего хорошего из его сотрудничества с Череватым не выйдет, знал и все равно согласился: потому что денег много предложили, потому что Шевченко отказывать страшно было, потому что интересно было до дрожи. Илья ведь втянулся сразу, азарт почувствовал, давно уже угаснувший – с каким удовольствием он любовался кислой миной на лице любимого начальства, с какой радостью наблюдал за яростью Сафронова – впервые за долгое время он рабой наслаждался, он покой в ней находил и забывался.       Что ж, больше не будет.       Узкая прихожая похожа на склад: коробки с не распакованными вещами распиханы по углам, занимая все свободное пространство и преодолеть это минное поле в темноте кажется задачей для профессионального гимнаста или шпиона из старых американских фильмов. И откуда у Ларионова столько вещей?       Бета пару раз щелкает выключателем у двери, и лампа на полотке отзывается жалобным морганием, потухая с громким хлопком.       - Заебись.       Жизнь никогда не была к Ларионову благосклонна, у него не было чудесной удачи или заоблачных успехов – все, что у него когда-либо имелось, он получал с кровью, потом и отбитыми почками. Страдать ради результата было привычным, каким-то близким и родным, понятным, но страдать просто так? Илья бы не хотел, но сучья вселенная решает все сама, не прислушиваясь к мнению надоедливых тараканов, вроде него. Последние пару лет жизнь с завидной регулярностью отвешивает ему смачные пинки под зад – почему сейчас должно быть иначе?       Бабушка когда-то говорила, что Бог не дает человеку груз больший чем тот, что он может выдержать, но Ларионов уже тогда знал, что это чушь собачья и страдания с высшими силами никак не связаны – они просто есть и сколько их будет конкретно у тебя решает ебучая лотерея.       Пробираясь сквозь гремящие коробки Илья позволяет себе истерический смешок: хоть где-то победил. Интересно, можно ли этот джек-пот на квартиру обменять или на здоровые нервы? Ларионов уже на все согласен, даже на деревянный ящик и белые тапки.       Узкий диван в гостиной и вонючий плед, оставленный арендодателем, кажется по меньшей мере королевской кроватью – Илья во весь рост вытягивается, суставами поскрипывая и в тряпку колючую заворачивается, словно гусеница в кокон. У него в голове белый шум вместо внятных мыслей и чувства все диким коктейлем внутри бурлят, но стоит глаза воспаленные прикрыть – тихо становится и спокойно: ни тревог не остается, ни обид только усталость серая, привычная и безвкусная. Илья ей поддается радостно, в сон глубокий проваливаясь, и никакие сновидения его не беспокоят, никакие переживания и огорчения его не трогают, даже мышцы натруженные расслабляются неохотно.

Только кожа на шее зудит раздраженно, пятнами красными расцветая.

***

      - Доброе утро, подполковник. Вы к Анне Сергеевне? – Ассистентка за крохотным столом в приемной улыбается, стоит только Илье показаться в дверях. Он оглядывается незаинтересованно, знакомые статуэтки на потрепанных полках находя, пыльные дипломы в рамках и фотографии: в этом офисе время словно замерло, за последние пару лет он ничуть не изменился – лишь грязи прибавилось. Отвратительно.       - Здравствуй, Диана, она на месте? – Илья плечами дергает нервно, стараясь не дышать той пылью, что в помещении вместо воздуха витает, но выходит ужасно. Он шею сквозь водолазку почесывает раздраженно и глаза щурит, чувствуя, как те жечь начинает. И как бедные девушки здесь работают?       - Да, проходите. – Диана в папках роется увлеченно, под нос что-то бубня и в сторону двери рукой машет, все свое внимание к документам обращая. - Ближайшая запись через полчаса.       - Спасибо. – Девушка кивает довольно, головы не поднимая, и Илья вновь ее энтузиазмом восхищается: кажется, из всех помощниц его чудесной жены эта единственная продержалась больше месяца.       Никто не выдерживает отвратительных условий и мерзкого характера.       Аня сидит в кресле у окна, увлеченно ругаясь с кем-то по телефону, женщина губы дует недовольно и брови красивые на переносице сводит, обнажая морщины, что ни одна подтяжка уже не спрячет. Она беглый взгляд на Илью бросает, от разговора своего не отвлекаясь, и на диван в углу ему указывает, как псине дворовой на мусорку.       Ларионов не обижается, он устраивается поудобнее, ноги длинные вытягивая, и папки на стеллаже напротив считает лениво, стараясь не дергаться конвульсивно и не чесаться.       Один из минусов долгого неудачного брака: ваша милая женушка всегда будет знать, когда вы нервничаете.       - Если тебе что-то нужно, мог бы просто позвонить. – Женщина телефон на подоконник откладывает, зевая, и на Ларионова смотрит недовольно.       - Я телефон потерял.       - Печально. – Аня улыбается гадко, глаза темные щуря, а Илья продолжает увлеченно папки с делами пересчитывать. На двух верхних полках ровно пятьдесят семь. – Зачем пришел?       - Можно я заберу Катю завтра? – Бета старательно лицо держит, но голос его все равно дрожит заметно.       Он дочь не видел почти два месяца – с последней госпитализации: его тогда со смены выдернули и он несколько дней провел с Катей в больнице, пока она задыхалась и плакала. Аня тогда не приехала даже на выписку, попросила оставить дочь Кислицыну и вновь на гены плохие посетовала.       Илья соскучился до ужаса, до дрожи в руках и болях в сердце. Ему нужно дочку увидеть, обнять, нужно дурацкие косички ей заплести, что никогда ровными не выходят, с литературой помочь и рисованием - ему нужно ее любить, потому что ничего, кроме нее у него не осталось.       Правильно когда-то Кислицын сказал, что отец из Ларионова никудышный – нельзя ребенка, как лекарство использовать, как пластырь, но разве может Илья что-то изменить? Его жизнь светлее становится, стоит Кате ему улыбнуться.       - Нет. – Женщина даже не задумывается. – Мы уже говорили об этом: тебе следует предупреждать меня заранее.       - Хорошо. – Ни черта не хорошо, но как будто Илья мог на что-то рассчитывать. Всегда одно и то же, стоит просто смириться и привыкнуть.       И заработать побольше денег.       - Ты какой-то странный, у тебя все в порядке? – Участие мнимое раздражает до скрежета зубного, до дрожи яростной, но бета лишь улыбается бесцветно, с места поднимаясь стремительно. Ему нужно на улицу, последнее, что он может себе позволить – плакать рядом с этой женщиной:       - Да, я пойду пожалуй.       Из кабинета Ларионов почти вылетает, пугая ассистентку в приемной до нервного вскрика. Он обязательно перед ней извинится за это, но не сегодня. Сегодня у него достаточно паршивый день, чтобы ни перед кем не извиняться.       - Илья, подожди. – Аня из-за двери выглядывает и в первые на его памяти выглядит неуверенно, почти тревожно. Она вздыхает тяжело и на миг, всего один, Илья в ее глазах беспокойство видит и мягкость, как когда-то давно, в самом начале. Она улыбается едва заметно и словно сама с собой борется в это мгновение. – В среду мы улетаем на море. Можешь забрать ее на две недели, ей все равно нельзя.       Женщина, в кабинете скрывается быстро, словно от собственных слов прячется, но Ларионову до ее внутренних конфликтов никакого дела нет. Он чувствует, как по лицу улыбка счастливая расползается и едва на месте от счастья не прыгает.

Скоро он увидит дочь.

      - До свидания, Илья Владимирович. – Диана рукой машет на прощание и вновь к своим бумагам возвращается. Это полицейским с кризисом середины жизни можно от работы отлынивать, ей – нет. У нее еще опись имущества не подделана и договор долгосрочной аренды, Лиза с нее шкуру спустит, если к Череватому полицейские с налоговой нагрянут.       Интересно, ей выпишут премию за сплетни?