Одуванчики

      Глаза светлые восторгом искрятся и интересом, на каждое слово переливами отзываясь, на каждый жест. Олег с открытым ртом сидит, голосом тихим наслаждаясь и историями забавными — омега кажется про все на свете рассказывает: про глаз в шутливой драке с одноклассником подбитый, про пересдачу на даче у преподавателя, про дурашливых официанток из клуба, что на красивых альф напитки проливают, внимание привлекая. Он обо всем говорит и ни о чем одновременно, но Шепс едва ли внимание на избирательность чужую обращает, он просто радуется, с рвением завидным на вопросы чужие отвечая: о переломах своих рассказывая, о болезнях и любимом старшем брате, об Ольге, что его приютила любезно и о работе.       — Я иногда в подсобках теряюсь и лестницах, но вроде привык уже. Ребята прикольные, они мне помогают, если видят, что я завис с чем-то. — Олег улыбается, вспоминая, как вчера служебный выход минут двадцать искал: несколько технических помещений и четыре кладовки спустя он уже отчаялся выйти самостоятельно и просто пошел в сторону тихих басов общего зала, петляя по узким проходам.       В результате вывела его из нескончаемого лабиринта коридоров одна из официанток, выбегавшая туда покурить втихаря, да с охранниками поболтать. Они ему и вход до ближайшего метро подсказали, чтоб на автобусе через весь город не тащился, и сигаретку стрельнули — чудо, а не коллектив. Правда, мрачноватые они были и нервничали, и Олега к метро отправили просто, чтобы от свидетеля избавиться.

Не вышло.

      — Кстати, это нормально, что охранники пускают кого-то в клуб через задний ход? — Шепс брови густые хмурит, лица тревожные вспоминая и подозрительно дорогую машину у мусорных баков. Дорогую даже по меркам хорошего московского клуба. — Я видел, как они вчера мужика какого-то в здание заводят. Хотел Череватому рассказать, но он меня едва ли не с матом домой до этого отправил, а звонить я зассал.       — Ты уверен? — У Олега внутренности в узел от взгляда острого скручиваются, его сердце в пляс пускается и он никак понять не может: от восхищения это или от ужаса. Дима такой красивый, он щурится хищно, напрягается весь, каждое движение отлавливая, каждый вздох и Шепс чувствует, как зверь внутри голову преклоняет, боится. Омегу боится. — Не помнишь, во сколько это было?       Шепс головой качает, в кресло вжимаясь, и с желанием заскулить жалобно борется — не по мужски это как-то.       — Понятно. А как человек выглядел? — Глаза темные щурятся хищно и Олег чувствует, как внутри все замирает все на мгновение, он сглатывает тяжело и головой потяжелевший качает аккуратно, не дыша почти:       — Я его не видел почти, только со спины.       Дима вздыхает недовольно, плечами дергая нервно, и альфа рядом едва с кресла не стекает со стыда. Шепс же вернуться мог, посмотреть или спросить, мог Череватого вызвонить или Ольге рассказать и проблему бы уже решили наверняка, и омега бы в нем не разочаровался, не расстроился бы. Олег уже извинится порывается, оправдаться хоть чем-то, хоть как-то впечатление плохое сгладить, но Дима ему улыбается пресно и головой качает — словно мысли его сумбурные слышит.       — Мы разберемся, не в первый раз. — Шепс головой кивает вяло, лицо краснеющее челкой прикрывая, и извинения тихо под нос себе бормочет. В прочем, может и проклятия, Дима не вслушивается, честно. Он просто думает. — Ты хорошо охранников в лицо знаешь? Сможешь сказать, кто его пустил?       Олег брови густые хмурит, в уме имена чужие перебирает, лица, но никого, кроме официантки шебутной опознать не выходит. Словно он их и не видел до этого ни разу. Хотя, может и не видел. Сколько Олег в этом клубе работает? Откуда ему вообще знать сколько там охранников посменно трудится — может у Череватого там подряд на дни недели рассчитан, этот может себе позволить, у него денег больше, чем звезд на небе.       Шепс сжимается весь, краснеет, тужится и Матвеев с трудом вздох недовольный в себе давит, очередного извинения ожидая и глаз блестящих, но Олег только носом шмыгает громко и кивает яростно, едва с кресла от волнения не соскальзывая. Неожиданно.

Но приятно.

      — Здравствуйте. — Дима на голос чужой оборачивается, медсестру взглядом недружелюбным буравя, и та мурашками покрывается, привередливого пациента из нейрохирургии узнавая.       Вся больница уже про него знает, про охрану его дотошную и деньги на новое оборудование. Врачи возмущались, по ординаторским прячась: ради одного омеги всю больницу закрыли — где это видано? — а санитары слухи по отделениям разносили, мол мужчина молодой — муж какой-то важной шишки в правительстве, вот его и опекают, как могут.       Они бы уже наверняка вызнали все: из охранников не дружелюбных пару слов бы за чашечкой кофе вытянули, из самого омеги за ужином невзначай, да только старшая медсестра почему-то просила рядом с ним не отсвечивать и вопросов лишних не задавать.

Теперь-то понятно почему.

      — Ты что-то хотела? — Омега улыбается бесцветно и у санитарки сердце в груди от ужаса замирает и от восхищения. Мужчина красивый, до невозможного красивый, да страшный ничуть не меньше: на коже бледной татуировки кляксами черными растекаются, змеями, что вместе с мышцами в движение приходят, лицо аккуратное пустым кажется, усталым и улыбка на нем пугающе смотрится, неестественно и чужеродно до мурашек противных и дрожи в коленках.       — Аппарат снять. — Она заикается, лоток металлический в руках сжимая, и чувствует, как форма от пота на спине намокает. Внешне маленький и хрупкий, этот мужчина почему-то кажется достаточно сильным, чтобы при желании свернуть ее тонкую шею. — Можно?       — Проходи. — Девушка взгляд испуганный в пол опускает, по стеночке в сторону Олега пробираясь, поднос в ее руках гремит противно и Дима морщится, глаза прикрывая. Голова, только-только полегчавшая, вновь чугунной кажется, неподъемной, и омега напрягается невольно, губы в недовольстве ощутимом поджимая. Громкие звуки — зло. Трусливые женщины тоже.       — Тебе плохо? — Шепс в лицо его исподлобья вглядывается тревожно, и Матвеев на мгновение уши повисшие в густой шевелюре видит и лохматый хвост у подлокотника, но это, безусловно, последствия сотрясения и недостатка сна.       Хотя, в амплуа Олега эти детали смотрятся как нельзя кстати: что поделать, если он больше на щенка смахивает, чем на грозного альфу. Диме нравится.       — Нормально. Так что там про охрану? Узнаешь? — Медсестра у кресла устраивается, салфетки спиртовые раскрывая, и аппаратуру рассматривает внимательно, но ни одного показателя не видит, не понимает. Омега в ней дыру взглядом недовольным сверлит, не моргая кажется, и девушка быстрее за провода тонкие хватается, в надежде побыстрее кабинет покинуть и новостями с подругами поделится. Кто бы мог подумать: не из-за богатого женишка или депутата больницу закрыли, а из-за убийцы и мошенника.       Нет, она в глупые стереотипы не верит, правда: татуировки не всегда клеймо, иногда это просто искусство ради искусства, а про охрану не только депутаты разговаривают, но и владельцы элитных заведений например — много вариантов, на самом деле, но все они омеге не подходят будто, как издевка звучат, насмешка.       Есть люди по которыми сразу видно — что-то не то. По этому тоже видно: у него глаза пустые, безжизненные, но цепкие настолько, что кожа мурашками покрывается, он будто человека перед собой препарирует, внутри ковыряется с места не сдвигаясь и от ощущения этого мерзко настолько же, насколько и страшно. От него смертью тянет сильнее, чем от трупов в морге, такой голыми руками удавит и дальше пойдет, ни капли сомнений.       Олег на кресле ерзает нетерпеливо, губы кусая, то краснеет, то бледнеет, стараясь слова подобрать, но в результате просто как есть говорит, углов не срезая и слов красивых не выдумывая. Все равно не умеет ведь.       — Нет, я лица их не очень помню, но я официантку знаю, которая с ними была. Так ведь тоже пойдет?       — Пойдет. — Дима улыбается едва заметно, головой кивая, и Олег готов счастливой лужей с кресла стечь, но медсестра хватает его за руку и все, что он может — сверкать довольной красной мордой со своего места.       Молоденькая санитарка оборудование снимает споро, следы проколов на коже пластырями заклеивая, и всем богам молится, лишь бы ничего лишнего не услышать и не увидеть.       — Спасибо. — Девушка лишь головой кивает дергано. Она аппарат отключает, мусор в герметичный пакет упаковывая, и к выходу едва ли не бежит, в ногах собственных путаясь. Наплевать, лишь бы от страшного пациента подальше.       Олег с кресла поднимается осторожно, с ноги на ногу переступает, стараясь кровь по затекшим конечностям разогнать — после пары часов в кресле, даже очень удобном, тело деревянным кажется, отекшим и неповоротливым. Кожа под пластырем чешется противно, зудит, и глаза от усталости слипаются, но Шепсу еще до дома добраться нужно, прежде чем нормально отдохнуть получится.       Альфа волосы поправляет нервно, на Диму поглядывая — ему прощаться не хочется, но едва ли у омеги время на него есть: он же тут тоже не просто так, ему покой нужен и лекарства, а не Олег, который пары слов связать не может.       Погода на улице все хуже становится, все больше тоски нагоняет и Шепс впервые в жизни задумывается о том, что метеозависимость бывает не только физическая. Хотя, может он просто надумывает? В последнее время ему все время грустно, от погоды это не особо-то и зависит.       Дима встает медленно, пытаясь голову больную не тревожить, и думает где бы еще на пару часов спрятаться, чтобы довольную рожу Череватого не наблюдать. Скотина наверняка думает, что за счастливого щенка Матвеев ему все его речи простит. Не дождется.       — Пойдем, провожу тебя до выхода. — Лучше по темным коридорам хромать, чем Череватого слушать.       Что угодно лучше, чем треп Череватого.

***

      — Че ревешь, кого хороним? — Череватый гундосит забавно, у него синяк на пол-лица и разводы кровавые на зубах, да одежде. Он на корточки присаживается, в глаза девчонке дрожащей заглядывая, носом разбитым шмыгает, сопли кровавые сглатывая, и улыбается: Аня от улыбки этой отшатывается с визгом и в угол только сильнее вжимается, слезами горькими обливаясь. — Эй, мелочь, ну хватит, все. Че сырость-то разводишь?       Влад растерянно по плечу ее хлопает, в лицо, пятнами красными покрытое, всматривается тревожно: девчонка ведь Димина, вдруг случилось что, а та, словно издевается, мычит что-то невразумительное, голову пряча, и воет протяжно, за волосы хватаясь. Она соплями давится, кашляет, Череватого до мурашек пугая — он за секунды в голове все перебрать успевает: от остановки сердца до очередного ментовского произвола, и все, на что его сил душевных хватает — улыбка инсультная и смех истерический:       — Вставай давай, жопу отморозишь, и так больная вся с головы до пят. — Влад бету за плечи хватает, едва ли ни силком на ноги ставя — та шатается, трясется вся, взгляд пряча, икает, но на своих двоих держится. Альфа бы ее похвалил, да сам едва по стенке обратно на пол не сползает, у него искры белые перед глазами вспыхивают и кровь носом с новой силой идет, на губы стекая. Да, удар у Матвеева всегда хороший был, но чтоб настолько — видно сильно его Влад обидел.       Девчонка пищит испуганно и непонятно от чего: от вида его премерзкого или от страха, что он на руках ее сдохнет. Интересно, Дима ее целиком за него похоронит или по частям? Она Череватого к сидениям неудобным подтягивает, вокруг мельтешит, не зная за что хвататься, как помочь, и слезы от этого из глаз с новой силой литься начинают.       — Хватит скакать, дура. Голова из-за тебя кружится. — Аня икает задушено, за кудри пушистые себя дергает нервно, но двигаться перестает.       — Простите.       — Если скажешь за что, может и прощу. — Влад улыбается криво, глаза прикрывая: с открытыми его тошнит. Он по месту рядом рукой хлопает лениво, девчонку к себе подзывая, и та садится послушно, соплями давясь. — Что случилось?       Бета под боком воет тихо, ерзает, раздражает, но ее жалко почему-то. Не как знакомую какую, Череватый с ней разговаривает-то едва ли не в первые, как человека горе переживающего, настоящее горе, тяжелое, что-то внутри надламывающее.       — Если кто-то умер, скажи сразу — вместе рыдать будем. Вместе не так плохо. — Влад сопли кровавые по штанине размазывает, но руки все равно липкими остаются и грязными. Ему, впрочем, все равно, он девчонку к себе тянет, обнимая неуклюже, по голове гладит, как ребенка. Хотя, почему как? Сколько ей там, хоть двадцать-то есть?       Аня не вырывается, ближе жмется, изворачиваясь, слезы об альфу вытирает, окончательно одежду поганя, но Череватому не жалко, честно. Лишь бы успокоилась уже.       — Никто не умер. — Голос у беты осипший, ломанный, она дышит прерывисто, сопли втягивая, дрожит, дергается, но больше не воет и волосы на голове не рвет. Уже победа. Девчонка в объятиях устраивается поудобнее, губы дует, слюни глотая, и глаза красные руками трет.       — Но умрет, да? — Влад усмехается траурно, думая, что к ночи плаксе потребуется офтальмолог, если она продолжит грязными пальцами в слизистую лезть, но не говорит ничего. Это уже не его дело, в конце концов, пусть делает, что хочет.       — Нет. — Она глаза опухшие закрывает, носом забитым шмыгая, и видом своим мопса больного напоминает сильнее, чем человека, а Влад мопсов ненавидит. Мерзкие, вечно больные, они больше похожи на ошибку природы, чем на домашних животных.       Череватый хихикает мерзко, понимая, что этой девчонке как нельзя кстати эта живность подходит, но затыкается быстро, вновь все внимание к истеричке обращая: сначала успокоить, потом издеваться.       — Тогда нехуй плакать. Пока все живы — все поправимо, кроха. — Аня себе что-то под нос бухтит, головой качая, и кашляет, соплями давясь. Вот недотепа. — Что случилось-то? Накосячила?       Она сопит тяжело, стену взглядом сверлит и на глазах ее многострадальных вновь слезы наворачиваются. Влад в ребро ее тычет неласково, уже жалея, что подойти к ней решил, смотрит недовольно, губы с коркой кровавой поджимая, и всем видом своим скорее маньяка напоминает, чем заботливого знакомого, но ему как-то все равно, что о нем девчонка про себя думает. Лишь бы вслух не ляпнула, а то он обидится.       — Ну не реви, а. Придумаем что-нибудь, Димка отходчивый. — Аня истеричный смешок давит, всем телом дергаясь, и едва на пол не валится, икая. Влад смеется, в щеку красную пальцем тыкая, и по стулу в новом приступе головокружения растекается. Да, сильно его отходчивый приложил.       Кровь из носа вновь потекла и Череватый ее об девчонку вытер, нисколько своей маленькой пакости не стесняясь. Она хрюкнула недовольно, еще больше псину блохастую мордой надутой напомнив, и Влад в голос заржал так, что она с него все-таки скатилась, по грязному полу распластавшись.       — Ладно, не отходчивый он, но мы что-нибудь все равно придумаем. Успокаивайся и рассказывай, маленькая недотепа.

***

      У регистратуры непривычно пусто: нет ни медсестер, ни пациентов – непривычно тихо и темно, тревожно, но Диме так в разы спокойнее. Чужие люди всегда несут в себе опасность.       Тяжелые тучи давят, дождем мелким на землю осыпаясь, противным таким, колючим. Ветер его капли острые в лицо снопом бросает, жмурится заставляя, и омега жалеет на мгновение, что из больницы вылез: там тепло, сухо и запах плесени влажной нос не забивает. Но там все еще Череватый.       - Сигарет нет? – Олег кивает быстро-быстро, пачку мятую с зажигалкой подбитой протягивает, ушами краснея, и капюшон накидывает, ежась зябко. Осень только началась, а на улице уже холод собачий.       Дима зажигалку рассматривает придирчиво, нос морща, в руках это убожество вертит, но сдается, из пачки рваной сигарету кривую вытягивая. Выбора у него все равно особо нет.       – Спасибо. – Шепс не отвечает ничего, кивает только, с пятки на носок перекатываясь, и почти пустую парковку рассматривает. Все это апокалипсис напоминает: пустынные коридоры, с мигающими лампами, небо темное, дождь и тишина. Словно все живое вымерло, пока альфа пару часов в процедурной сидел.       Издалека вой сирены раздается, над парковкой медленно загораются фонари, а изморось легкая в ливень перерастает, на улице темнеет стремительно, а они так и стоят у дверей больничных, сигарету за сигаретой раскуривая в тишине странной, непонятной какой-то, незнакомой.        - Ладно, стоит вернутся, пока меня не потеряли. – Дима волосы поправляет небрежно, куда-то сквозь Олега смотрит расслабленно и глаза его, все такие же пустые, удивительно живыми кажутся. Омега руку протягивает и рукопожатие его крепкое кожу обжигает, но Шепс не против, ему нравится.       В лабиринте темных коридоров худая спина скрывается удивительно быстро и бесшумно, но Олег еще пару минут в след смотрит, в надежде на что-то, чего точно случится не может, не с ним. В прочем, этот день и так хорош, верно?

Не стоит ждать всего и сразу, но Олег подождет. Вдруг получится.