Одуванчики

      — Почему ты в соплях? Это отвратительно. — Череватый с кровати улыбается погано, как только он и может, бровями поигрывает, от боли морщась едва заметно. Всем своим видом он больше бомжа напоминает, чем состоятельного мужчину и Дима от этого укол злобной радости ощущает: поделом. — Ладно, нет. Я не хочу знать. Выметайся.       — Я подарил тебе милого влюбленного ребенка, а ты мне «выметайся»? Это жестоко даже для тебя. — Влад улыбается, с кровати сползая, и реверанс вычурный отвешивает, едва не падая от наклона глубокого, шатается, словно пьяница, и выпрямляется резко, глаза зажмуривая и за нос разбитый с присвистом нездоровым хватаясь.       Лучше бы действительно упал: ударился бы башкой дурной, да посильнее. Может, человеком бы стал. Может, даже нормальным.       — Тем страннее, что ты меня слушаешься. — Дима устраивается удобно, подушки под спину подгребая, чтобы сесть ровно и расслабиться наконец — этот день его вымотал.       Жизнь в последнее время в целом на удивление утомительна: будто в болото угодил и барахтаешься там, барахтаешься, изо всех сил на твердую землю тянешься только чтобы глубже в топь уйти. С головой. Дима все ждет когда эта лужа поганая его переварит и выплюнет, чтобы можно было отряхнуться и дальше пойти, а она кажется не торопится совсем, процессом наслаждается.       В прочем может быть это просто сотрясение. Никто не мешает на это надеяться, верно?       — О? Лапочка хочет, чтобы я остался? Прости, красавчик, но мне нужно спасти мир. Кто, если не я или как там говорят эти юродивые в трико. — Улыбка у Череватого совсем не героическая выходит: лицо перекошено, словно у него инсульт, нос распухший, как маячок сигнальный всеми цветами радуги переливается, а под глазами уже синяки отечные заметны становятся. И так жалко он выглядит, так неопрятно и немощно, что смотреть на него больно становится.       Да, абсолютно точно среднестатистический московский бомж.       — Не скучай, красавица. — Воздушный поцелуй у альфы тоже жалкий, неопрятный и немощный, но Дима улыбается едва заметно, глаза закатывая, и рукой на выход машет лениво, в подушках утопая.       — Исчезни, чудище.       Влад хихикает пакостно, под нос себе что-то о запретной любви и героической гибели щебечет, куртку на плечи набрасывая, и из палаты едва не вылетает, нисколько радости своей безумной не теряя.

На смерть так с песней, верно?

***

      В жилых районах удивительно тихо для вечера четверга: ни людей, по домам спешащих, ни машин, что в поисках парковочных мест разъезжают обычно до глубокой ночи. Может, это дождь всех в квартирах скрыться раньше времени заставил, может атмосфера — мрачная и мерзкая, она словно все жизненные силы вытягивает, стоит в окружении этих домов темных оказаться.       Влад никогда не понимал, как люди в таких местах живут, семьи строят, о чем-то мечтают: ему самому при виде этих серых панелек хочется лишь веревку покрепче подыскать и крюк понадежней. Дима как-то сказал, что это психологическая травма из детства, плохие воспоминания и все такое, что это нужно просто перебороть. Вот только пиздили Череватого по черному не в пережитке советской архитектуры — в доме своем, красивом и ухоженном, пестром, с палисадником и цветочками, с красивым заборчиком на полтора метра от земли и бетонной брусчаткой, о которую так чудесно зубы ломались и кости. А в квартире был почти санаторий — только бутылки летали и его коты, да и те не насмерть, так, то лапы переломают, то хвосты.       — Идем? Или дальше ссать будешь? — Лиза рядом ежится зябло, окурок в ближайшую лужу выкидывая. — Давай, быстрей зайдем, быстрее выйдем. Мне тут тоже не нравится.       Под ногами слякоть темная, вязкая — она к обуви липнет так, что даже с мылом потом не отстираешь, а где ее нет — лужи мутные, бесконечно глубокие и ледяные, не угадаешь по щиколотку в такую встанешь или по колено. Изморось мелкая кожу колет противно, ветер под одеждой гуляет, ткань легкую продувая, и ощущение внутри сразу, словно ты болен чем-то, словно холод этот не только снаружи, но и внутри.       Лиза такую погоду не любит, но вот она, рядом, в три слоя кофт кутается и ругается, как сапожник, когда вода грязная в кроссовки затекает. Это ничего, это не страшно. В конце концов, едва ли можно заболеть туберкулезом из-за мокрых ног, верно?       — А зачем ты вообще со мной потащилась, напомни. — Влад так-то никого за собой в ад раньше времени тащить не планировал, но Лиза вот сама как-то притащилась. Стоит тут, смотрит как на слабоумного, брови забавно заламывая, и улыбается легко так, снисходительно. Словно не боится вовсе.       — Чтобы ты рот вовремя закрыл и не сделал еще хуже, чем уже есть.       — Да, точно. А можно сделать хуже? — Влад хихикает истерически, нос разбитый потирая, и думает, что нет, хуже уже вряд ли будет, но Лиза его похоронный юмор явно не ценит, она его за ухо хватает, как провинившегося пятилетку, вниз дергает со всей дури и шипит так, что любая змея позавидует:       — С твоими-то талантами? Твои шутки пробивают дно даже там, где его нет, поэтому пожалуйста, пожалуйста, Влад, не открывай свой поганый рот не к месту. — Череватый кивает осторожно, надеясь, что ухо ему в профилактических целях отрывать все же не будут, и Лиза отпускает, по плечу хлопая легко и знакомо, разом все напряжение сбрасывая. — Ты и так на клоуна сегодня похож больше обычного, смени амплуа для разнообразия. Блесни интеллектом, а не слабоумием.       Воздух в подъезде сырой и затхлый, он в легких пылью оседает, полной грудью дышать не дает, и Влад на мгновение думает, что вся эта затея жертв таких не стоит, но Лиза сзади в спину подталкивает и альфа вспоминает, что выбора у него, в общем-то, нет.       По лестнице темной они молча поднимаются, за перила грязные хватаясь, чтоб не рухнуть — ступеней не видно почти, они со стенами сливаются, с грязью, что здесь в каждом углу. На этажах ни лампочек нет, ни номеров квартир — одни двери безликие, да и те словно дегтем измазаны.       — Здесь квартира сгорела недавно, наверное не убирались еще. — Лиза головой в сторону машет, указывая на что-то, но из интересного там только крыса сдохшая и пара бутылок разбитых. Если у Череватого когда-нибудь спросят, что такое безнадега, он отведет этого человека сюда и вопросов больше не будет. Человека в прочем тоже, но это лирика.       Влад с трудом носом разбитым в этой клоаке дышит, все выше по лестнице поднимаясь, и надеется, что если у небес сегодня есть планы на его смерть, то воплотят они их незамедлительно — лучшее гиена огненная и котел с личным чертом, чем вот это.       На нужном им этаже чисто и светло, там краской воняет и растворителем, да так сильно, что глаза слезятся, стены в отвратительный зеленый выкрашены и цвет этот в каждой трещине на полу поселился, плитку старую уродуя. В прочем, вряд ли она была красивой до этого. У единственной жилой двери цветы убогие в горшочках стоят, вялые такие, подгнивающие, с листьями отсыхающими и мошкарой вокруг. Череватый хихикает нервно, да в голове прикидывает не подкормят ли им бедные цветочки после разговора. С Ольги станется.       — Побольше энтузиазма, Влад. — Лиза рядом улыбается и альфа на секунду думает не сказать ли ей, что она на мокрую крысу похожа, чтобы улыбку эту оскорбительную с лица ее стереть, но благоразумно решает, что одной злой женщины ему вполне хватит.       — Энтузиазм для неудачников. — Он вздыхает грустно, плечи опускает, щеки надувая словно ребенок обиженный, всем видом своим недовольство показывая, но на мелочь это никакого эффекта не оказывает.       — Тем более. — Лиза по спине его хлопает воодушевленно, с чувством, с силой такой, что Череватый едва носом больным с дверью не целуется, и стоит сзади, хихикает подло так, тихо, что сразу понятно: злорадствует.       Влад ее понимает, честное слово — он бы на ее месте тоже ржал, как лошадь, но он не на ее месте и ему не смешно, ему честно говоря довольно страшно и чрезмерное веселье Лизы его больше раздражает, чем поддерживает. Может все-таки сказать ей про крысу? Отмщение приятно разнообразит тремор, а попытка спастись от черепно-мозговой травмы придаст смелости и мужества наконец постучать в чертову дверь.       — Давай ты. — В прочем, спихнуть все это на Лизу тоже звучит довольно привлекательно. Влад на нее глазами грустными смотрит, носом разбитым шмыгает жалобно и пальцы на удачу скрещивает, а в ответ только:       — Хуй тебе, меня здесь вообще быть не должно.       — Но ты же тут. — Лиза на него смотрит, как на слабоумного, брови забавно поднимая, и столько скепсиса на ее лице, столько иронии и издевки, что Череватый себя не взрослым альфой ощущает, а нагадившим школьником. Он вздыхает расстроено, капитулируя. — Понял, сам заварил, сам разгребаю.       Влад в дверь стучит осторожно, к каждому шороху прислушиваясь, и с каждой секундой желание сбежать отсюда только сильнее становится. В конце концов это его даже не касается. Может и не стоит парня спасать, зачем он вообще Череватому сдался — мало что ли брошенок в мире? Другого щенка найдет, какая Диме разница кто ему в рот влюбленно смотрит. К тому же не убьет Ольга ребенка, а вот Влада вполне может. Если мелкая дура действительно ей про душевные беседы Матвеева с Олегом рассказала, то Якубович даже слушать ничего не станет в оправдание — она в инопланетян верит больше, чем в то, что Дима хоть что-то без злого умысла в жизни делает. Ее ни правда не волнует, ни случайности — Ольга для себя вселенское зло давно определила.       Удивительно как она при этом на другое вселенское зло работает. Череватому даже интересно иногда чем она себя оправдывает, какие отговорки придумывает, чтобы ненавидеть одного и потворствовать второму: разницы ведь особенной нет, Влад от Димы только верой в Господа Бога отличается. И надеждой на заслуженную кару в конце пути.       А если ему все равно в аду гореть, то какая разница за что? Подумаешь, ребенка на произвол судьбы бросит. Этому ребенку не в первый раз в говне барахтаться, да и какой из Олега ребенок? Шкаф два на два.       Просто глаза наивные до ужаса, на Череватого Лева с той же наивностью и верой в человечество смотрит, когда конфеты, которые ему нельзя выпрашивает.       Черт.       Поэтому и не сбежит.       Дверь металлическая открывается со скрипом протяжным и Влад вздыхает, мысли назойливые отгоняя. Сначала дело, потом загоны — проблемы с головой можно решить в свободное от работы время.       — Владислав Сергеевич? Что-то случилось? — Ольга брови поднимает в удивлении, на лестничную клетку выходя в домашних тапках и дверь прикрывая. Она совсем больной выглядит: лицо ее серое, бесцветное совсем и только нос пятном красным посередине сверкает, внимание привлекая. Волосы ее, обычно ухоженные, в дурацкий прилизанный хвост на макушке заплетены, и ни косметики на ней привычной, ни одежды — только халат махровый в катышках. Да, сезонный грипп никого не красит.       — И тебе добрейшего вечерочка, красавица. Как дела? — Череватый улыбается привычно и от боли в носу разбитом хрюкает, все свое обаяние разом теряя. — А я тут мимо проходил, думаю дай проведаю, может заражусь.       Лиза сзади хихикает тихо и на мгновение, всего на мгновение, Влад думает, что столкнуть ее с лестницы хорошая идея, но мелочь его за куртку назад дергает, вперед вылезая и говорит-говорит-говорит, а альфа ни слова разобрать в этом бесконечном щебете не может, только кивает да поддакивает, когда она его за бок щипает больно.       — Конечно, проходите. Я заварю чай. — Ольга кивает радостно, дверь распахивая и Лиза Череватого как дитя малое в прихожую за шкирку затаскивает, на табуретку усаживая. Помещение узкое, недружелюбное совсем: шкаф древний с дверцами покосившимися и трюмо на трех ножках, обои в цветочек и одинокая лампочка без плафона на потолке, пол деревянный, скрипучий-скрипучий, цвета такого противного, что и не описать сразу и дорожка ковровая времен Романовых.       Неужели он настолько мало платит? В смысле да, не миллиарды конечно, но на ремонт-то должно хватать, верно? Или Влад уже настолько от современных цен отстал?       — Спасибо, Оленька. Я знала, что ты нас не бросишь. — Лиза улыбается так, что щеки болят, хозяйку квартиры взглядом до самой кухни провожая, и к Череватому разъяренной фурией оборачивается, шипя не хуже кобры. — Какого черта, Влад? Тебя Матвеев так ударил, что последние мозги с соплями вытекли?       — А что такого?       — Ой дебил. — Лиза морду корчит, словно ее лимон целиком прожевать заставили, и на лице ее разочарование такое, такая оскорбительная жалость, что Череватый, в который раз за этот бесконечный день, себя ребенком нашкодившим ощущает стараясь с табуреткой шаткой слиться.       Может и правда мозги последние растерял, кто его знает.       — Тапочки нужны? — Ольга в дверном проеме с чайничком пузатым мелькает на мгновение и вновь пакетами какими-то шуршит усердно. Влад надеется, что с ядом.       — Если не боишься мокрых следов, то не надо. Я в луже у подъезда чуть не утопилась.       — Да, там пару месяцев назад асфальт провалился, все никак не сделают.       Кухня у Ольги тоже странная: стулья деревянные с лаком облезлым, стол с клеенкой потертой, пожелтевшей от времени и скукожившейся местами, плита древняя и те же обои странные, в цветочек. Тут из нового разве что микроволновка — даже чайничек пузатый и сервиз словно из прошлого, давно забытого.       У родителей в детстве такие же чашечки были, на полке в серванте советском стояли и чай из них пили только по праздникам. Влад помнит, как Лиза однажды блюдце разбила и ревела белугой, пока мама ее по голове гладила. Он даже помнит, как завидовал тогда. Недолго правда, мама и его обняла, словно он ей тоже родной и любимый не меньше. Это он сейчас знает, что так и есть, а тогда слезы глотал и в подушку выл, пока не видел никто, потому что несправедливо, потому что больно и обидно, что других мама любит, а его нет.       В прочем, сейчас у него мама хоть куда и неважно, что не родная, для него какая еще родная и любимая, самая нежная и дорогая. И папа тоже, и сестра. Даже когда за уши его таскает и ругает, словно дитя малое.       Да, Владу квартира эта определенно не нравится. Не то она ему напоминает и не к месту.       — Владислав Сергеевич, вы в порядке? — Ольга смотрит обеспокоенно и альфе так совестно становится, что он чай залпом в себя опрокидывая, гортань кипятком обжигая.       — Да лучше всех. Спасибо за чай, красотка. Согревает лучше котла в аду. — Череватый смеется ломано, бровями поигрывает, на стуле скрипучем ерзая, и думает не обварил ли он себе пищевод, а Лиза его снова за ухо хватает до визга поросячьего сжимая. — Да за что?       Она на него цыкает недовольно, жалобы плаксивые игнорируя, и вновь на Ольгу с улыбкой обворожительной смотрит, глазками хлопая невинно. Тиран доморощенный. От горшка два вершка, а силы как в танке с полным баком.       — Не слушай его, он сегодня по голове получил, никак в себя не придет. — Влад на это заявление глаза закатывает: ну конечно, в себя он не пришел. Подумаешь. Он всегда не в себе, чего от него вообще ожидали?       Лиза уверенно какую-то чушь о работе несуществующей несет, о бумагах и сломанной машине, и лицо ее при этом такое натурально печальное, что Череватый сам в превратности судьбы верит и чудесное спасение от непогоды в виде квартиры с Ольгой внутри и Олегом, которого не видно и не слышно.       Неужто реально ребенка замочила с горя? Кошмар какой, чего делать-то?       — Кстати, у тебя же мальчик живет, да? Гуляет где-то?       — А? Нет, Олег здесь, к нему брат приехал. Они в комнате сидят.       — У него брат есть? — Лиза на Влада смотрит как на идиота, брови забавно поднимая и смеяться начинает, да так громко, что у Черватого уши закладывает. Она гогочет натурально, пополам складываясь и об стол головой прикладывается со стуком глухим и выразительным. Влад считает, что это карма, но Лиза кажется вообще внимания на новую шишку не обращает, продолжая в припадке задыхаться.       — Владик, ты дурак.       — Сама такая. — Череватый отвечает автоматически, не задумываясь даже в моменте, а потом до него доходит, что зря он рот свой открыл, но уже кажется поздно.       Смех резко прерывается и мелочь голову вскидывает разъяренно, она еще не сказала ничего, но альфа уже чувствует, как шея его поворачивается не в ту сторону, в которую у здорового человека может. От кровавой расправы его спасает только внезапный звук из прихожей.       Одна из дверей в коридоре приоткрывается со скрипом, внимание привлекая и Лиза, уже тирадой новой загоревшаяся вмиг стихает, с интересом то на Влада поглядывая, то на две головы, что из комнаты выглядывают.       — Что у вас тут за веселье? — Александр из комнаты выходит, Олега обратно толчком легким запихивая, и дверь за собой прикрывает, возмущения тихие игнорируя. Он на кухню заходит, как ни в чем не бывало и чай себе наливает, по полкам шарясь хозяйски, а Череватый с сердечным приступом борется, на сестру глядя с расстройством.       — Я знаю, что со мной в последнее время не все в порядке, но не настолько же. — Влад чувствует, как ему внезапно тяжело и неприятно становится, как комната все сильнее давит и ребра в легкие впиваются. — Не сдавай меня в дурку, ты обещала. Пожалуйста.       — Ты точно придурок. — Лиза хихикает истерично и лицо ее от смеха уже побагровело, а Череватому кажется, что вот такое предательство он пережить точно не сможет. — Вечер добрый, Александр Олегович. Как жизнь, как работа?       — Все прекрасно, больше спасибо. Какими судьбами здесь? — Шепс за стол садиться, пачку печенья на тарелке перед собой ставя и улыбается так, как только мозгоправы и умеют: мягко и ласково, с терпимостью и смирением. Словно он уже все про тебя знает, но ничего говорить не планирует.       — Да вот, дождик. А вы тут как? — Череватый улыбается натянуто и надеется, что глаз у него дергается не так заметно, как ощущается. Мало ли, действительно в дурку прихватят.       — Да брата проведать приехал. — Александр тихо говорит, спокойно, чай пьет, печенье в чашке обмакивая. Его кажется неожиданная встреча не смущает нисколько. Он на Влада смотрит не моргая и Череватый чувствует, как у него сердце где-то в горле оказывается, дышать мешая. — Говорят, у Олега знакомства новые. Не совсем правильные.

Ну блядь.