Одуванчики

      В детстве каждая ссора с братом была катастрофой. Олег никогда не хотел ругаться с единственным человеком, который о нем действительно заботился, но Саша не был простым, да и Олег в общем-то тоже – они оба сложные, по своему каждый, с углами и шероховатостями, которые со стороны и не заметишь сразу. А потому и ссоры возникали неожиданно, спонтанно, и причины всегда самые разные были: он испачканной футболки до сломанного носа.       Олег каждое столкновение с Сашей помнит, каждое слово обидное в душе лелеет, каждый свой яростный взгляд на сетчатке выжигает в надежде не забыть о единственном, кто его вынести может, кто его всю жизнь терпит и любит несмотря ни на что, кто каждый выпад его сносил, улыбаясь, и силы в себе находил, чтобы его, больного и заплаканного, на себе тащить.       Олег годами учился ярость внутри сдерживать, чтобы брата не ранить, учился язык за зубами держать и двойного дна в заботе и любви не искать – потому что Саша это Саша. Это не отец и не мать, ему от Олега в действительности лишь одно нужно – чтобы тот счастлив был. Чтобы улыбался почаще, не болел, чтобы собой быть мог без условностей всяких и рамок. Чтобы свободным был. И для этого Саше ничего не жалко: ни сил, ни времени, ни себя – он Олегу все отдать готов, без остатка и это пугает до мурашек на коже, до кома в горле и слез на глазах, потому что Олегу это не нужно вовсе. Он не хочет брата в жертву приносить ради счастья эфемерного, несуществующего и несущественного для него, он хочет, чтобы Саша рядом был, живой и здоровый, чтобы жизнь свою для себя жил, а не для больного Олега.       Потому что нет никаких гарантий, что Олег справится. Что сможет ожидания брата оправдать. Он даже не уверен, что до двадцати доживет.       Но Саше он этого не скажет, не сможет просто. Язык не повернется. Потому что он брата любит, так любит, что сердце щемит и глаза слезятся. Потому что Саша баран упертый по жизни, он не сдастся, до последнего будет за надежду цепляться и бороться-бороться-бороться, даже когда не за что уже будет.       Олег не любит с братом ругаться, он вообще спорить не очень любит, несмотря на вспыльчивость и максимализм, которого с возрастом от чего-то меньше не становится. Но держать язык за зубами всегда сложно было и даже кулаки отца его рот не к месту открывать не отучили. В конце концов Олег тоже баран и правду свою всегда до самого конца отстоять пытается, даже если он в меньшинстве.

Даже если его на самом деле не спрашивают.

      - Тебе действительно не стоит с ним общаться, Олег. – Голос у Саши спокойный, тихий и собранный, словно он не с братом дома разговаривает, а с очередным господом Богом в своем кабинете. Олег эти интонации хорошо знает, и взгляд этот назидательный тоже. Саша с таким же видом сигареты у него всю жизнь отбирал и гулять не пускал с «сомнительной» компанией.       - Да почему? Он младенцев на завтрак ест или что? Он нормальный, Саш. У него не две головы и он не верит в инопланетян. Ну, скорее всего. – Олег посмеивается тихо, надеясь тему щекотливую закрыть. Ему не пять, он взрослый человек, он может сам решать с кем общаться стоит, а с кем нет и экспертное мнение брата его мало волнует.       Саша рядом вздыхает тяжело, страдальчески на спинку дивана скрипучего откидываясь, губы поджимает, ладони потирает растеряно, слова подбирая. Он глазами своими невозможными на что угодно, кроме Олега смотрит и Олегу это решительно не нравится.       - Дима нормальный. – Младший альфа брови хмурит недовольно и голос его грубый и громкий, он напрягается весь, неприятие свое выказывая, но Саша кажется даже внимания не обращает, продолжая упорно стены разглядывать, только головой качает разочарованно, Олега раздражая.       - Я в этом не уверен.       - Ну блядь, а ты его знаешь, чтобы уверенным быть? – Олег глаза закатывает, едва не рыча.       Это несправедливо. Все вокруг Диму злодеем считают, каким-то кошмаром из детской сказки. Саша вон его не видел ни разу, не говорил с ним, но все уже для себя решил. А почему?       Дима ведь не злой совсем, не страшный, он красивый и добрый, теплый-теплый, даже если выглядит иногда так, словно жизни в нем не осталось вовсе. Омеге один раз в глаза взглянуть достаточно, чтобы убедиться – хороший.       Череватый вон куда меньше доверия внешне вызывает: и одевается не впопад, и прозвища всем идиотские раздает, борода у него дурацкая – по нему сразу видно, что не все дома, а люди ему доверяют почему-то, хвалят даже. Олег Влада тоже уважает по своему, он приятный и к Шепсу относится хорошо, в больницу отпускает, деньги вон за работу платит хорошие, да только по нему все равно видно, что до дурки ему не далеко. И в этом неуравновешенном Ольга души не чает, а Диму почему-то монстром называет и едва не в припадке по полу катается, стоит имя его услышать.       Олег уверен: если бы не ее паранойя этого разговора бы вообще не было.       - Оля хорошо его знает, Олег, и она говорит, что он опасен. – Саша в глаза заглядывает наконец и столько уверенности в нем, столько осуждения тихого, что тошно становится. Он ведь Диму не знает даже. Как он может его судить?       - Да какая в нем опасность? На него ветром подует – он на части развалится. В нем сил меньше, чем в чихуахуа.       - Ты не знаешь о чем говоришь, Олег. – У брата на лице всегда спокойном разочарование и недовольство, от него тревогой пахнет и раздражением, тем самым, от которого на языке кислить начинает и сердце сжимается, и обычно этого достаточно, чтобы Олег хвост поджал и согласился, лишь бы Сашу не расстраивать, но сейчас это лишь злость вызывает, неприятие.       Альфа рычит непроизвольно, глаза прищуривая, и голос его едкий, тихий, враждебный:       - А ты знаешь? Ты его хоть раз видел? Разговаривал с ним? Как ты вообще о незнакомом человеке судить можешь?       - Олег, послушай меня пожалуйста. Я понимаю, что Дима тебе нравится, но это не значит, что он хороший человек. – Саша взгляд опускает инстинктивно, расслабляется весь, едва по дивану не растекаясь, лишь бы агрессии чужой избежать. Он руки поднимает примирительно и говорить старается миролюбиво, всю свою тревогу в голос вкладывая, всю нежность. – Тебе не стоит с ним общаться. Не потому что Дима Оле не нравится или мне, а потому что ты сам его не знаешь совсем.       Саша ведь действительно Матвеева лично не знает. Но Саша знает, что ни доброты в нем нет, ни сострадания – жестокость одна, безжалостность и равнодушие. Саша знает, что этот человек ни прощения не заслуживает, ни снисхождения – только клетки для зверей диких, неуправляемых.       Потому что не может хороший человек так убивать. Нет причин, которые насилие оправдывают, жестокое и бессмысленное. Олег просто не понимает, не знает еще, что есть на свете монстры пострашнее, чем отец с ремнем. Он же наивный до ужаса, он недостатков в других в упор не видит и жизнь у него на черное и белое четко делится, ровно по середине.       Саша по плечу брата гладит осторожно и касание его нежное-нежное, ласковое и теплое, он улыбается едва заметно, чувствуя, как ярость чужая стихает, расслабляется, плечи расправляет, ближе к Олегу пододвигаясь. Он его в обиду не даст, ни сумасшедшим родителям, ни маньяку с коллекцией отрубленных голов. Он его защитит.       Саша обнимает его крепко-крепко, так, что почти больно, волосы отросшие ерошит и надеется, что Олег его услышит и поймет:       - Побереги себя пожалуйста.       А Олег через нос дышит тяжело, до десяти про себя считает, глаз не открывая, лишь бы на брата не кричать, не спорить – бесполезно. Саша для себя все решил уже и слушать он не будет. Только сильнее поругаются.       - Хорошо, Саш. – Он кивает как болванчик, крепче брата в объятиях стискивая, и надеется, что больше ему Саше врать не придется.

***

      Тишина на кухне пугающая, мрачная. Олег к двери прижимается, в каждый шорох вслушиваясь внимательно, но ничего, кроме громыхания чашек, да скрипа от стульев противного до него не доносится.       Альфа вздыхает недовольно, на диван возвращаясь. Вот почему если дерьмо какое-то, то сразу с ним? Он даже не сделал ничего – с человеком в больнице поговорил, подумаешь. Как будто за это наказывают. Олег ведь не специально Диму встретил, он его не искал, просто на плановую процедуру пришел, а Ольга такую панику навела: истерику ему устроила, Сашу из дома выдернула – зачем, спрашивается? Чтобы каждый при своем остался, но все переругались?       Олег ведь ни одного аргумента не услышал, ни единой причины – они ничего ему не дали, чтобы согласиться. Только про монстра твердили, да про то, что альфа Диму не знает совсем. Ну не знает и что? Ему это ни капельки не мешает. Да и как можно узнать кого-то, если с ним не общаться, верно?       Олег в потолок потрескавшийся пялится, бездумно трещины разглядывая, когда дверь с грохотом диким распахивается. Он едва с дивана не падает, подскакивая испуганно, а гостья неожиданная только посмеивается, да руками машет, как сумасшедшая:       - Привет, Олег. Я Лиза. Как дела? Как здоровье?       - Да нормально все, вроде. – Девушка в комнату заходит, головой вертит активно, мебель рассматривая, и все хихикать не прекращает, мерзко так, как злодеи из мультфильмов. Олег за каждым ее шагом следит подозрительно, абсолютно веселья не разделяя. Ее имя почему-то знакомым кажется, но в голову ничего не приходит. – Приятно познакомиться.       - Ага. Пойдем покурим. – Странная девчонка его за руку хватает резво, едва не до синяков запястье сжимая, и в коридор тащит, щебеча что-то про лечебную дозу никотина. Она уже куртку с вешалки нацепить успевает, когда Саша в прихожую выглядывает. Он брови хмурит невольно и возмущается:       - Он не курит.       - Значит понюхает. – Олег чувствует, что ничего хорошего улыбка на ее лице не предвещает, но брата она почему-то успокаивает. Он Лизе кивает спокойно, и на кухню возвращается, дверь за собой прикрывая тихонько.

Олегу почему-то кажется, что его бросили на съедение волкам.

      На лестничной клетке темно и сыро, здесь воздух спертый плесенью воняет и краской, Лиза морщится недовольно, куртку огромную поплотнее запахивая, и на ступеньки бетонные усаживается, пачку потрепанную из кармана доставая.       - Будешь? Знаю, что будешь. – Она две сигареты вытаскивает ловко и протягивает одну, улыбаясь, и улыбка эта совсем не та, что минуту назад брату адресована была. Эта мягкая и приветливая, теплая такая, настоящая, от нее все напряжение уходит, все недоверие и Олег чувствует, что на выдохе наконец плечи опускает. Кажется впервые за последние несколько часов.       - Спасибо.       - Да не за что пока. – Девчонка кашляет сипло, сопли рукавом вытирает, по лестнице грязной растекаясь, и Олег всерьез сомневается, что она совершеннолетняя: она едва до груди ему достает и лицо у нее детское совсем, волосы вон цветастые, браслеты какие-то невпопад, татуировки и те странные – мелкие и крупные, разного стиля все, пестрые такие, словно акварелью нарисованные.       Лиза вообще гротескной кажется, несуразной немного, но взгляд за нее сам цепляется: на ней украшений на целый ломбард, цепочки кучей на шее висят, уши все в серьгах разных и на каждом пальце по кольцу кажется, а то и по два, она в тапках размера на четыре больше и куртке с чужого плеча, в которую она целиком залезть может, а коленки все равно голые и в синяках все. Кто вообще в такую погоду в шортах из дома выходит? Еще и больной.       У нее даже под макияжем синяки под глазами видно и нос опухший ничуть не краше, чем у Ольги с ее гриппом. Ей бы под одеялом с чаем валяться, а не в грязном подъезде на лестнице ледяной жопу морозить с сигаретами. Ей вообще курить можно?       Олег рядом с девчонкой на лестницу ледяную присаживается, затягиваясь глубоко, он на стену недавно крашенную смотрит, на окно с трещиной и думает-думает-думает: о брате с паранойей, об Ольге с истериками ее, о Владе, который к ним заявился и ребенка этого с собой притащил до кучи. Альфа принюхивается осторожно, но никакого запаха от девочки не чувствует, только вонь Череватовская, да и та от куртки – значит бета.       Так и сидят: мерзнут и курят, в шум дождя вслушиваясь, да друг на друга поглядывают изредка. Девчонка уже третью сигарету из пачки достает, когда наконец заговорить решает:       - Мы с тобой будем хорошими подружками, Олег. – Она улыбается мерзко-мерзко и в улыбке этой что-то до жути знакомое, едкое такое, опасное и напрягающее, что альфа за секунду определяет, кто она на самом деле:       - Ты сестра Череватого.       - Ну да, дебильные шутки это у нас семейное. Прозвища, кстати, тоже. – Лиза пепел с сигареты стряхивает, усмехаясь устало, и к стене прислоняется, едва с ней цветом не сливаясь. Она носом забитым шмыгает, глаза жмуря болезненно, и Олегу кажется на мгновение, что она прямо тут и откинется.       - Тебе сколько вообще?       - Некрасиво такие вопросы девушкам задавать. – Бета морщится так, словно лимон разом проглотила и щеки ее как у хомяка от этого надуваются. Она ворчит что-то, на месте ерзая и ноги под себя подтягивает, курткой их укрывая. – Двадцать семь в ноябре будет.       - Сколько? – Олег глаза распахивает удивленно, на месте подскакивая, и больно поясницей о ступеньку прикладывается, изворачиваясь. Он на Лизу смотрит не моргая, с ног до головы ее оглядывая внимательно, хоть один намек на цифры эти в чертах ее ища, а она только хихикает мерзко и не поймешь: реальный возраст назвала или над ним поиздеваться решила. Сама же признала, что дебильные шутки у них одни на всю семью.       - А тебе больше меня вообще ни о чем спросить не хочется? – Она к Шепсу поворачивается, спиной в стену упираясь, и глаза у нее веселые-веселые, живые такие, хитрые.       Такие только у счастливых людей бывают, Олег знает. Он такие же в зеркале не так давно увидел, когда Саша его от родителей спрятал. Когда Ольга телефон подарила, и когда Череватый работу предложил тоже.

Когда Дима ему руку пожал.

      В последнее время у Олега было так много поводов для счастья и радости, что он и забыл – все это очень недолговечно. Хорошо никогда не бывает просто так.       Альфа на девчонку рядом смотрит внимательно и думает-думает-думает. О том, что Саше сегодня соврал. Об Ольге, которая его руками дрожащими обнимала, когда он домой из больницы вернулся. О Череватом, который наркотиками торгует и о сестре его, что дурочку из себя строит с той же убедительностью невероятной, что и ее брат.       Такие люди не приходят просто так. Не в половине одиннадцатого, когда на улице ничего дальше собственного носа не видно и ливень даже деревья к земле прибивает.       Они не пьют противный чай на кухне у своих подчиненных и не выходят покурить с больным охранником. По крайней мере, Олег не знает ни одного бандита, который бы так поступил. Череватый, кажется, выше любых условностей, но вряд ли настолько, верно?       В прочем, не то чтобы Шепс так хорошо знает условности криминальны авторитетов. Вряд ли Самарская шпана сравнится с Московским наркоторговцем.       - Зачем вы приехали? – Его тревога изнутри подгрызает, предчувствие нехорошее, поганое такое, словно черви под кожей ползают и кусают-кусают-кусают, раздражение вызывая. Дернутся хочется, почесаться, но Олег на месте сидит смирно, сигарету догорающую в руках сжимая так, что бумага на фильтре мяться начинает.       - Тебя спасать.       - От кого?       - От Оленьки, от кого ж еще. – Она глаза закатывает, головой движение продолжая, и едва затылком о стену не прикладывается, дергается комично и продолжает, словно не было ничего. – И от брата твоего. Кто бы знал, что она Александра Олеговича так оперативно подтянет тебя на путь истинный возвращать.       Олег смешок нервный кашлем маскирует и мысленно пометку себе ставит у брата спросить: почему его семейство Череватых по имени-отчеству зовет и за что ему такая честь оказана. Мало ли придется Сашу из тюрьмы вызволять. Или из канавы. Лучше заранее знать, что брату грозит за столь близкие знакомства.       - Тебя девчонка Димкина Оле спалила. Из больницы ей позвонила и настучала, что ты время не с тем человеком проводишь, а про то, как сильно Оленька Диму не любит разве что тараканы не знают. – У Димы разве девушка есть? Почему он не сказал тогда? Олег брови вскидывает скорбно, голову по-птичьи склоняя, и лица в уме перебирает, никого подходящего не вспоминая.       Не было никаких девчонок в больнице, Аня только, да и ту ветром сдуло, как только Дима в комнату зашел.       - Какая девчонка? – Олег пальцы ковыряет тревожно, взгляда не поднимая, и разочарование глубоко внутри давит. Нет у него права Диму ревновать, он ему ничего не должен.       - А мне почем знать? – Бета усмехается тускло, еще одну сигарету из пачки цепляя. – Оля много плохого о Матвееве рассказать может, нравится ей говном его поливать, что поделать. Ты ее не слушай особо, не такой уж он и страшный.       - Я знаю. – Лиза кивает удовлетворенно, прикуривая. Она сквозь Олега смотрит, о своем задумавшись, носом забитым шмыгает, сопли совсем не элегантно втягивая, и тускнеет как-то, сдувается. Она говорит тихо-тихо и голос ее прошлого возбуждения и веселья лишен:       - Но в одном она права, Дима и в правду человек не очень хороший. Но и Влад тоже, и я. Да и у твоего брата грешки найдутся. Нет идеальных людей, мы все тут одинаково бракованные. – Лиза улыбается печально, глаза прикрывая, и лицо ее старше в это мгновение становится, изможденнее и грубее. Она внезапно на возраст свой выглядеть начинает, несмотря на образ свой и миниатюрность. Будто даже это теперь усталость ее скрыть не может.       Она затягивается глубоко, сигарету в руках своих разглядывает меланхолично и такой искренней в этот момент кажется, такой открытой, что Шепс теряется на секунду. К тому моменту, как он с мыслями собирается, Лиза почти докуривает.       - За что она Диму ненавидит? – Олег хмурится, губы поджимая нервно, и надеется искренне, что нет там причин серьезных, нет конфликтов, обид старых и травм, он надеется, что это все простое и незначительное, что можно все решить.       Но Лиза не отвечает. Она лишь кивает отрицательно и улыбка на лице ее еще печальней кажется, она виноватой становится, ломанной:       - Маленький еще, чтоб такие вещи знать. Влад тоже не знает.       - А ты?       - А я знаю, но не скажу. – Она бычок об стену тушит, след темный за собой оставляя, и на ноги одним движением плавным поднимается. – Ни тебе, ни ему.

***

      Проводив всех гостей, Олег наконец на диван укладывается, чувствуя, как усталость дневная мышцам растекается. Он руки холодные растирает, согреть пытаясь и под футболку домашнюю их прячет, на живот укладывая. В комнате темно, тихо, а у Шепса огни разноцветные перед глазами и хор голосов чужих в голове, он веки прикрывает лениво, стремясь ясность хоть какую-то разуму вернусь, но кажется только хуже становится. Слишком много впечатлений для одного дня.       Он чувствует, как от мыслей нескончаемых голова пухнет, они роем целым атакуют, но ни одну из них мозг усталый из общего хора вычленить не может. Жужжание назойливое заснуть не дает и Олег раздраженно на месте вертится, в простыне запутываясь, дышит тяжело и понять не может жарко ему или холодно.       - Не спишь? – Ольга словно из ниоткуда в комнате появляется и Олег едва с дивана не падает, от неожиданности подскакивая. Никто его больное сердце не жалеет сегодня. Сколько раз за день он от испуга едва язык себе не откусил, интересно?       Оля на край дивана присаживается и выглядит она еще хуже, чем утром: в темноте ночной лицо ее искажается, бледнеет неестественно, и глаза ее темные совсем черными кажутся, страшными и пустыми. В ней абсолютно красок нет, одни тени да впадины, словно она из воска слеплена, а не из плоти и крови.       - Нет, заснуть не получается. А ты чего не отдыхаешь? – Она улыбается ломано, неестественно совсем, взгляда прямого избегая, и Олег задумывается невольно не вселились ли в нее бесы. Во всех паранормальных триллерах одержимые так и выглядят.       - Я хочу рассказать тебе кое-что, выслушаешь? – Она вздыхает тяжело, подол халата в руках теребя, комнату оглядывает и взгляд у нее печальный-печальный, скорбный почти. Олегу на мгновение кажется, что он слезы в глазах ее бездонных видит, но когда Ольга к нему оборачивается, на лице ее улыбка все та же, словно приклеенная.       Три серьезных разговора за день это слишком много для него. Шепс уже знает, что завтра с дивана себя не поднимет, что мыслительной жвачкой его на недели вперед обеспечили и ему так отказать хочется, на усталость сослаться, на болезни, но Оля рядом такой печальной кажется, такой уязвимой, что ему самому плохо становится.       Олег сглатывает боязливо, из простыни выпутываясь, и думает печально, что быть добрым и сострадающим это порок, а не достоинство. Он с дивана встает и улыбается натянуто:       - Чаю?

***

      В машине тепло и сухо, тут кресла мягкие, удобные и Лиза со стоном довольным на заднем сидении вытягивается, кроссовки мокрые с ног сбрасывая, и курткой укутывается едва ли не целиком под нее забираясь. Иногда приятно быть маленькой.       Они на трассу выезжают, моментально в пробку вставая, и Череватый радио тихо включает, чтобы шум дождя разбавить. Лиза зевает лениво, в телефон утыкаясь, и активно Диане сообщения строчит с жалобами на жестокую жизнь и тупых людишек. Та не отвечает в прочем, наверняка уже спит.       - О чем с щеночком болтала? – Влад по рулю пальцами в такт песне попсовой барабанит, головой покачивая едва заметно.       - М? – Лиза от телефона на мгновение отрывается, по сторонам оглядываясь рассеяно, она хмурится недовольно, забывая, что написать хотела и кресло водительское пинает раздраженно. – Ни о чем.       - Понял, молчу. – Влад довольным выглядит, смеется даже, но усталости в нем куда больше, чем привычного задора. Лиза на него через зеркало смотрит внимательно, нос разбитый рассматривает, синяки под глазами, но не говорит ничего, лишь вздыхает безрадостно. Она сама сейчас едва ли лучше.       Дождь на улице все не утихает и бета думает лениво, что в этом году стоит на нормальную гидроизоляцию раскошелится, а то подвал у клуба сгниет к чертям. Стулья бы еще обновить и входную группу, а то не престижно как-то со старым ремонтом уже. И с Матвеева денег на это стрясти непременно – не все же Владу раскошеливаться. Она думает, что Олег правда на щеночка похож, какого-нибудь мастифа или дога: огромный, устрашающий, а мозгов как в пятилетке. Непонятно только почему он Диме приглянулся, он же обычный совсем, красивый, да, но простой как три копейки.       Дорога долгой выходит и Лиза на середине пути по заднему сидению растекается лужей бескостной, засыпая. Она похрапывает забавно, в куртку Череватовскую кутаясь, и под нос все бормочет что-то неразборчиво: то зовет кого-то, то матом ругается. Когда они к ее дому подъезжают, дождь наконец заканчивается.              - Просыпайся, кроха, мы приехали. – Влад ее за плечо трясет, а бета только плотнее на сидении сворачивается, голову пряча. – Ну давай, мелочь, я не оставлю тебя спать в машине, сама потом ругаться будешь.              - А я все равно буду. – Она стонет недовольно, глаза потирая, и куртку с себя сбрасывает, потягиваясь. Мышцы ноют недовольно, когда она кроссовки натягивает, покоя требуют и Лиза с ними полностью согласна. Она Влада в лоб клюет, след от помады оставляя, и на улицу вылезает, от холода ночного ежась. Слишком длинный день для ее больного мозга. Иногда она чувствует себя такой старой.              Прежде чем в подъезд забежать, она в окно водительское стучит и на лице ее улыбка паскудная растягивается, она хихикает мерзко, не в силах веселье свое сдержать, когда Череватый окно опускает:       - Куртку постирай, как домой приедешь. Я в нее высморкалась.