Одуванчики

      Иногда полезно признавать собственные слабости. В жизни бывают разные ситуации и универсальных решений для каждой из них не существует, а от того и навыки для каждой нужны свои, соответствующие потребностям. Если у тебя их нет – найди того, у кого есть и закрой бреши в обороне. За соответствующую плату, разумеется.       Илья никогда не был хорош в электрике, сантехнике и автомеханике, зато умел мозгами пользоваться, быстро бегать и по движущимся мишеням в тире девять из десяти выбивать. Этого хватило на полицейскую академию, звание и даже личный кабинет, но вот нормальная жизнь оказалась роскошью неслыханной. На зарплату полицейского в Москве можно только будку в Химках сколотить и мышеловку купить, чтобы ужин в помойных баках не в ручную вылавливать. Илью это не устраивало: он, никогда комфорта не знавший, всегда к нему стремился рьяно, за каждый шанс хватаясь, каждую копейку отрабатывал, каждый рубль, чтобы к тридцати четырем без квартиры остаться, без жены и без сбережений.       Все это будет отличной историей для суда, если его когда-нибудь поймают: отчаявшийся мужчина преступил черту закона в борьбе за выживание. Может ему даже срок скостят за такое. В конце концов на этом свете лишь две живые души знают, что на самом деле было и себя Ларионов на пожизненное не отправит.       Остается лишь надеется, что Надежда Эдуардовна с ним солидарна.

***

      Май в этом году холодным выдался и дождливым и Илья уже сотню раз пожалел, что не дождался лета. Он в тряпки драные кутается зябко, хоть немного отогреться надеясь и высохнуть до темноты – ночью на улице совсем дубак, даже лужи льдом хрустящим к утру покрываются, а у него ни куртки, ни обуви нормальной, только тапки, еще от бабушки оставшиеся. Не заболеть бы только.       Илье умирать от чего-то совсем не хочется.       Ветер все сильнее становится и Ларионов поглубже в свой угол у помойки забирается, за баками пластиковыми прячась – тут кислятиной воняет и плесенью, да так, что желчь из желудка к горлу подступает, гортань жжет до слез, но бета только носом шмыгает, слюну горькую сглатывая. Он потерпит. Настил металлический от дождя ледяного его закрывает, мусорки широкие – от ветра, это лучшее, что он может себе позволить, а запах отвратительный и крысы с его голову размером это ничего, это пройдет. Главное не спать слишком долго, чтобы не укусили.       Илья рюкзак потрепанный под голову просовывает, к баку прислоняясь, и колени к себе поджимает, стараясь целиком под тряпки, что ему вместо одеяла убраться, он глаза прикрывает, в шум дождя вслушиваясь, и думает, что все это отвратительно и несправедливо, что он этого не заслуживает. Он слезы горькие глотает, губы до крови прикусывая, чтобы в голос не плакать, как воспитатели научили. Это ему тоже не нравится, ему все не нравится и он отчаянно мечтает назад вернутся, в то время, когда бабушка его по утрам для молитвы будила и в огороде помогать заставляла. Когда не было детского дома со страшными педагогами, когда еда была и одежда нормальная, и постель сухая и теплая.       В детском доме Илью, ухоженного и чистоплотного, не любили совсем. Дети его дразнили постоянно, а кто постарше и ударить могли, вещи украсть или еду. Учителя на уроках ему вопросы неприятные задавали и улыбались так мерзко-мерзко, злорадствовали, они часто про маму его говорили, про то, что его не любил никто совсем, от того и сюда отдали. Соседи по комнате отвратительным его называли, белоручкой, в кровать воду грязную выливали и вещи в унитазах топили, а взрослые только смеялись, да работать его, Илью, в наказание отправляли. Словно это он виноват во всем был.       Воспитатели его шпыняли постоянно, они Ларионова на самую тяжелую работу ставили, самые драные вещи ему выдавали, а он никак понять не мог за что с ним так – он ведь ничего не сделал, он не ругался, не жаловался, только плакал иногда, когда совсем тяжело становилось, но ему и это запрещали:       - Плакать можно только тем, у кого родители есть. Для помойных свиней слезы – это роскошь.       В чем-то та женщина права оказалась: он действительно на помойке и родителей у него нет. У Ильи вообще никого нет, даже крысы и те близко подходить боятся. Но это не плохо, это все пройдет. Он вырастет однажды, денег заработает, целое море, и жить будет хорошо-хорошо, чтобы все от зависти удавились, он счастлив будет всему миру на зло. Надо только еще потерпеть, совсем немного.       Вода грязная лужами по земле растекается и Илья ежится, с места нагретого поднимаясь недовольно, чтоб шорты еще сильнее не мочить. Он с ноги на ногу переступает, рюкзак к груди прижимая, и взглядом по углам рыскает, в надежде крышку пластиковую найти или картонку какую, чтобы зад не отморозить, но ничего в глаза не бросается. Ладно, не так уж и хотелось.       Он тряпки, что вместо покрывала использует, складывает аккуратно, в рюкзак убирая, и от холода у него мурашки по коже ползут, но Илья внимания не обращает, он по сторонам оглядывается и к ближайшему навесу бежит, крыс распугивая. Если поспать не вышло, можно и прогуляться – вдруг место получше найдется или еда.

Всякое же бывает.

      В этом районе по ночам тихо всегда, спокойно: ни машин нет, ни прохожих, только бродяги встречаются изредка, но и те сюда заходят неохотно, опасаются словно. Илья их осторожности не разделяет, он эти улицы любит бережно и нежно – здесь безопасно, никто вещи отобрать не пытается или прирезать, никто с мест теплых и сухих не сгоняет, а бабулечки добрые то воды подадут, то конфет. Бета по улице от козырька к козырьку семенит, от дождя ледяного скрываясь, и по сторонам смотрит внимательно, в каждую мусорку заглядывает, за каждый поворот и настоящий джек-пот находит: в проходе узком прямо на контейнерах мусорных пакеты с едой стоят, почти нетронутые. Илья от восторга едва не плачет, кусок хлеба надкусанного целиком заглатывая, он кости куриные обгладывает дочиста, хрящами и кожей давясь, пюре заветренное ест, пальцы облизывая, и таким счастливым себя в этот момент чувствует, таким довольным, что все остальное его волновать на мгновение перестает. Зря.       - Ты че тут забыл? – Мужчина полный сзади словно из ниоткуда появляется, он брови тонкие хмурит и ноздри его от гнева раздуваются, лицо и без того страшное искажая. Он к Илье в один шаг подходит за ворот футболки растянутой его дергая с силой дикой, и глаза его злые кровью наливаются. Дядька его к двери странной тащит и Илья на задворках сознания задумывается как вообще ее раньше не заметил. Он Ларионова как куклу тряпичную за шкирку трясет, орет как сумасшедший, слюной брызгая, а бета даже вздрогнуть не может от страха парализующего.       Он ни слова не слышит, у него кровь в ушах стучит, все звуки внешние заглушая, его ворот футболки душит, больно в горло впиваясь, и еда вся съеденная из желудка обратно просится вместе с желчью. Илье кажется, что у него жизнь перед глазами пятнами цветными проносится и все, о чем он думает в этот момент – страшно-страшно-страшно. Ему кажется, словно внутри все тисками раскаленными сжимают, органы и кости перемалывая, и на глазах от боли воображаемой слезы выступают горькие.       - Отпусти его, олух. Удушишь же. – Из-за двери женщина грузная с сигаретой в зубах показывается, лицо ее грубое недовольством искажено, раздражением. Она дышит тяжело, брови толстые опустив низко и дядька сразу тушуется как-то.       - Надежда Эдуардовна! – Он воротник отпускает спешно и Илья на землю падает, колени царапая, кашляет сильно-сильно, слюной давясь и соплями. У него перед глазами пятна цветные пляшут, но он все равно выпрямиться пытается и отползи хоть немного, ничего из-за слез не видя толком. – Тут это, малолетка по пакетам нашим рылся, а я вот, поймал.       Мужик грудь выпячивает гордо, на Ларионова взгляд брезгливый и самодовольный бросая, но женщину это кажется не впечатляет ничуть, она головой недовольно качает, губы поджимая, и лицо ее еще суровее становится, еще грубее. Она на улицу выходит медленно и дядьку вдвое больше себя по щеке наотмашь бьет всю спесь сбивая. Илья себя в этот момент отомщенным чувствует.       - Господи, дай мне сил. – Женщина глаза к небу темному возводит, вздыхая от души, и на мужика смотрит как на дите малое, а тот только глаза прячет стыдливо за щеку краснеющую держась. – Тебе мусора для беспризорника жалко? Пусть копается.       - Прошу прощения.       - Уйди с глаз моих. – Она рукой в сторону двери открытой машет и мужчина исчезает мгновенно, в темноте помещения скрываясь, а женщина на Илью смотрит глазами своими недобрыми, щурясь, и ему кажется, что она его сама сейчас душить начнет, но она лишь за рук его хватает больно, на ноги вздергивая. – А ты жопу с земли подними, яйца отморозишь.       Она сигарету дотлевающую выплевывает, ногой в луже топя, и по сторонам оглядывается, рюкзак его намокший разглядывает брезгливо, пакеты раскуроченные, а Ларионов даже дышать боится, асфальт грязный под ногами босыми разглядывая – тапки он потерял, когда мужик его тряс. Ему страшно и стыдно, и убежать хочется далеко-далеко, чтобы женщина эта страшная на него как на помои не смотрела, чтобы мужчина тот его не нашел, но он на месте стоит словно приколоченный, сопли глотая.       Он чувствует, что у него уши горят страшно и радуется, что света в переулке нет почти, потому что еще больше позориться не хочет, а голос в голове поганый шепчет: куда уж больше? Бродяжничать и по мусоркам побираться разве не позорно? Деньги из карманов прохожих таскать и ссаными тряпками укрываться не позорно? Падать больше некуда, он и так на дне. А умирать все равно не хочется.       Страшно.       - Жрать хочешь? – Илья кивает боязливо, к стене прижимаясь, и вздрагивает трусливо, когда женщина за дверью скрывается и кричит. – Эй, Толя! Принеси контейнер со съедобным чем-нибудь и воды бутылку.       Ему бы убежать, пока на него не смотрит никто, но вдруг правда покормят? Ларионов от еды не откажется, даже рискуя головы за это лишиться. Он осторожно к двери ближе подходит, в темноту заглядывая с интересом тревожным: там коридор длинный-длинный с лампами тусклыми и кучей дверей тяжелых, ближайшая из них настежь распахнута и Илья с интересом пол плиткой светлой уложенной рассматривает и ряд холодильников, пока оттуда женщина с пакетом и табуреткой массивной наперевес не выходит, она только взгляд на него бросить успевает, когда Илья от двери отлетает, словно кипятком ошпаренный.       Она не говорит ничего, только глаза закатывает и фыркает насмешливо. Ларионову эта тетка странной кажется, непонятной, от того и пугает только сильнее. Он за каждым шагом ее следит, за каждым взглядом, опасность для себя ищет и готовится ноги сделать при первой возможности, но ей кажется вообще на него наплевать. Она табуретку в дверях ставит, усаживаясь вальяжно, пакет перед собой на пол ставит и пачку сигарет початую из кармана вытаскивает. Женщина курит, а Илья у стены стоит, ее разглядывая, и никто из них ни слова не говорит, пока гляделки эти ей не надоедают:       - Че стоишь, не столб. Бери пока дают. – Она пакет ногой пихает, подбородком в его сторону дергая, и на Ларионова смотрит выжидающе, едва заметно брови приподнимая. А Илья с сомнениями борется и страхами, он женщину рассматривает и думает-думает-думает.       Думает и решается.       - Правда можно? – Тетка кивает благосклонно, дым густой изо рта выпуская, и смеется громко так, грубо, что звук этот пугает поначалу. Лицо ее жесткое от улыбки не смягчается ничуть, наоборот даже, еще страшнее кажется, но Илью это успокаивает почему-то. Она не пытается доброй казаться или хорошей, и сочувствия в ней не видно совсем, но это не плохо: лицемерие страшнее грубости.       Бета пакет к себе подтягивает, на рюкзак свой усаживаясь посередь лужи, и содержимое разглядывает, а там сокровища настоящие – вода в бутылке запечатанной и контейнеры пластиковые с едой, запотевшие такие, горячие-горячие. От этого плакать почему-то хочется.       - Как тебя звать, чудище помойное?       - Илья. – Ларионов на женщину взгляд бросает короткий, но от еды не отрывается ни на секунду. Он давится, кашляет, но ест-ест-ест, пока возможность есть, ни крошки не роняет, ни капли, ничего вокруг не видя.       Он такой вкусной еды никогда в жизни не пробовал.       Тетка окурок в лужу выбрасывает, улыбается едва-едва, и улыбка эта куда теплее всех предыдущих:       - Хорошее имя.

***

      - Ты слепой или косой? – Шевченко орет, руки в бока упирая недовольно, она гневом пышет и наверняка злобой на все стрельбище воняет так, что омеги, да альфы послабее по углам прячутся, но Илья лишь глаза закатывает, пистолет тяжелый опуская. – Ты куда целишься, недотепа?       Она Ларионова за ухо дергает, как ребенка нашкодившего, едва сережку не вырывая, и он кричит яростно, от рук загребущих отбиваясь:       - Да она же двигается!       - А ты блядь к месту прикручен или что? – Надежда Эдуардовна горбится вся, дышит тяжело, брови свои густые опускает низко и кто помладше наверняка бы со страха уже в штаны наделал, но Илья не маленький уже, ему почти семнадцать, и он альфу не боится. Разве что иногда. – Пока попадать не начнешь жрать не получишь.       Она разворачивается резко и уходит, шаги чеканя, бурчит еще под нос себе что-то и бета уверен, что это проклятья какие-то. Ну и пусть. Нашла чем пугать, тетка противная.       - Карга старая. – Илья носом шмыгает, вновь за пистолет хватаясь покрепче, и думает, что он этими мишенями злосчастными с дырками кошелке весь кабинет обклеит. Чтоб ей пусто было.       Подумаешь, не попадает – он же не специально. Кто виноват, что он сориентироваться не успевает? Некоторые вон, даже по статичным манекенам попасть не могут, а он семь из десяти выбивает и всегда в сердце между прочим. Старая ведьма и сама десять из десяти не выбьет, но Илья почему-то должен. Несправедливо.       Ему и учиться единственному приходиться – никто из мелких в школу, кроме него, не ходит. И за оценки тетка его шпыняет ничуть не меньше, чем за манекены целые. Ларионов фыркает злобно, пистолет перезаряжая, и думает, что как только восемнадцать ему исполнится ноги его здесь не будет. Пусть старуха другим мозги компостирует, с него хватит.       - Что, пацан, снова мамаша кошмарит? – Инструктор из-за угла выглядывает, посмеиваясь беззлобно.       - Она мне не мама. – Ларионов вскидывается недовольно, шипит почти и слова его яда полны и злобы темной такой, жгучей, что мужчина отступает невольно, руки безоружные вскидывая, на пистолет поглядывая тревожно. У подростков и так с головой не все в порядке, а этот еще и кинуться может, он знает: на прошлой неделе Илья старшему инструктору колено прострелил с горя. Пацану хоть бы хны, а дядька на пенсию раньше времени отправился.       Бродяжку тут все боятся. Парень дельный, умный очень, шустрый, да нервы вот слабоваты: чуть что не так – кидается сразу. Надежда Эдуардовна его как только не вертела уже, а он все равно дерганный больно.       Инструктор вздыхает печально и думает, что если и его бета на пенсию отправит, то он потребует с Шевченко двойной тариф. Он ближе к Ларионову подходит, на оружие кивком указывает и объясняет спокойно и тихо, взгляда прямого избегая от греха подальше:       - Ты не за самим манекеном следи, а за движением. Куда кукла едет, туда и целься.

На следующий день Илья не промахивается.

***

      - Я полицейским пойду. – Илья в кафе заходит с ног до головы грязью перемазанный, у него глаза бешенные, невменяемые совсем и улыбка на лице сумасшедшая, он дышит тяжело, рукавом влагу с лица стирая, и от возбуждения нездорового трясется.       - Ты барзометр по дороге потерял или что? – Шевченко на него не смотрит даже, бумаги спокойно разбирает, пометки какие-то ручкой делая, но Илье впервые на безразличие ее все равно. Он себя довольным чувствует и радостным, почти счастливым. – Какая полиция, кузнечик?       Он смеется, куртку грязную на пол сбрасывая, и к столу подходит почти в припрыжку. Надежда Эдуардовна взгляд лениво поднимает и глаза свои жестокие щурит, серьезной в миг становясь, но Ларионову так все равно на это. Он на стул падает вальяжно, обивку светлую грязью и водой дождевой заливая, и глазами сверкает:       - Ты сказала, что я должен выбрать куда поступать. Я выбрал.       Она на него смотрит выжидающе, ждет, что он слова свои обратно заберет или скажет, что эта шутка такая дебильная, но Ларионов впервые взгляд ее встречает уверенно, он глаз своих не прячет, не мнется и не стесняется, он открыто ей вызов бросает – и это такую волну гордости в Шевченко вызывает, что ей обнять его хочется, похвалить и поздравить, но она иначе поступает.       - Ах, ты паршивец маленький! – Надежда Эдуардовна из-за стола вскакивает, в ярости притворной часть бумаг на пол скидывая, она морщится словно от боли зубной, головой разочарованно качает и руками машет, Илью упрекая громко. – Я тебя для чего растила, а? Совсем из ума выжил? Этим мне за усилия мои отплачиваешь?       Шевченко пятнами красными покрывается, дышит тяжело-тяжело, ноздри раздувая, а Ларионову не страшно, ему хорошо-хорошо. Он смеется громко, едва со стула не падая, и с улыбкой злой на альфу смотрит, слова ядовитые выплевывая:       - Я тебе ничего не должен, карга старая. Ты сама меня подобрала, я тебя не просил.       Пощечина больная и обидная. Шевченко его много била: за уши дергала, под зад пинала, затрещины отвешивала, но по лицу ударила она его впервые, легко совсем, едва коснувшись, но это от чего-то сильнее любого удара показалось. Она на Илью смотрит не моргая и в глазах ее не ярость, не злость – обида:       - Тогда выметайся, паршивец. – Она отходит от него, отворачиваясь, и Илье на мгновение кажется, что плечи ее сотрясаются, но голос ее не дрожит, не срывается. – Мне крысы дома не нужны, собирай манатки и вали куда хочешь, гаденыш неблагодарный.       Когда Илья на следующий день покидает ее дом с сумкой наперевес, Надежда Эдуардовна плачет и ребенка своего через окно крестит:       - Удачи.

***

      Кафе чужим кажется, незнакомым. Здесь ремонт косметический сделали, столы сменили и стулья, картины в рамках дорогих повесили, растения в горшках поставили, большие и красивые. Посетители на Илью с недовольством смотрят, с тревогой, взглядами не пересекаясь, но оно и неудивительно. Люди полицейским редко рады бывают.       Он к столику у двери в служебные помещения подходит неуверенно, вновь ребенком себя ощущая, когда на Шевченко постаревшую смотрит. Та все так же за бумагами сидит, словно и не вставала никогда со своего места, только на переносице широкой теперь очки покоятся, а вместо вина стакан с кофе рядом.       - Здравствуйте, Надежда Эдуардовна. – Илья голову склоняет почтительно, губу прикусывая в тревоге странной, новой какой-то, незнакомой. Мгновения ему вечностью кажутся и он чувствует, как желудок внутри скручивается недовольно, как руки остывают и потом покрываются противным и липким. Он стоит неподвижно, паркет рассматривая, и ему тепло становится и печально, он вспоминает как в детстве так же на пол этот смотрел и от узора знакомого сердце щемит.       - Илья? – Надежда Эдуардовна из-за стола поднимается резво, к Ларионову подскакивая, и он к удару готовится, к словам грубым или пуле в лоб, глаза зажмуривая до боли и пятен цветных, но получает касание до того незнакомое. – Как ты вырос, мальчик.       Надежда Эдуардовна его обнимает. Впервые она его к себе прижимает руками полными нежно-нежно, по спине гладит и смеется тихо и тепло. В глазах ее, грозных всегда, столько гордости отражается, столько радости и ласки, что Илье тошно становится. Он губу прикусывает больно-больно и слезы сдержать пытается, потому что у него права на это нет, он дышит глубоко, глаза влажные прикрывая, и Шевченко в ответ к себе прижимает, и так радостно и грустно ему от этого, так стыдно и горько, что удавиться хочется.       - Простите меня. – Илья шепчет, звуки проглатывая, заикаясь, он скулит, в женщину вжимаясь, и ему кажется, что сердце его этого не выдержит, потому что это больно, так больно, словно ему нож промеж ребер воткнули, словно его снова в сарае грязном на три дня заперли.       - Да разве я злилась? – Надежда Эдуардовна смеется тихо и по голове его гладит ласково, а Илью только больше от касаний нежных развозит, он булькает что-то, не в силах и слова выговорить, и слезами заливается, горькими-горькими. – Ну-ну, не плачь, Илюша. Все хорошо.       Он кивнуть пытается, извиниться, но изо рта его только вой вырывается дикий и раненный. Ларионов кажется в этот момент всю жизнь сою оплакивает, все радости и невзгоды, наконец в безопасности себя ощутив. Он так долго боялся, так долго переживал, что сказать ничего не сможет, что Надежда Эдуардовна его слушать не станет, а она вот, перед ним стоит и как родного принимает, как своего, и это ранит от чего-то ничуть не меньше.       Успокоившись, они за стол усаживаются и Шевченко просит официанта еще чашку принести и сладкого, они разговаривают тихо, непринужденно совсем и у Ларионова от этого такой диссонанс в голове, что даже дурно.       - Рассказывай, что у тебя нового. – Она улыбается ласково и Илья впервые замечает, как та постарела: лицо ее, раньше грубое и жесткое, все сетью морщин усталых покрыто, она словно меньше стала, слабее, но глаза ее все такие же острые и Ларионова это отчего-то успокаивает. – Я слышала ты женился недавно.       - Во второй раз уже. Ребенка ждем, девочку. – Илья взгляд отводит стеснительно, но улыбка его счастливая.       Он жену свою любит, души в ней не чает. Ему кажется, будто он Аню всю жизнь искал, чтобы целым себя наконец почувствовать, свободным и сильным. Она ему словно крылья дарит и это его самым радостным, самым счастливым человеком делает. Он так рождения дочки ждет, так мечтает на руки ее взять, что кожа зудит иногда. Илья впервые в жизни выше головы прыгнуть готов, чтобы семью обеспечить, защитить.

Он полноценным себя ощущает, от зависти годами зревшей избавившись.

      - Я рада за тебя, Илюша. Но скажи мне, ты ведь пришел не просто так. – В проницательности своей Шевченко с годами ничуть не убавила. Она кофе из чашки любимой отхлебывает звучно и взгляд ее преображается, серьезным становится и уверенным, вот только ни ласки не теряет, ни тепла и Илья почему-то уверен, что не зря к ней пришел. – Чем я могу помочь?

***

      - Папочка! – Катя с визгом счастливым к отцу бросается, стоит ему только за ворота школы зайти. Она его обнимает так, что ребра хрустят, но он не против совсем, ему самому ее сжать хочется до дрожи в пальцах.       - Привет, принцесса. – Илья дочку на руки поднимает с кряхтением тихим и в лоб целует ласково, к себе ее прижимая. – Готова провести со мной пару дней?       Катя кивает активно, за шею Ларионова руками цепляясь, и улыбается радостно-радостно. Она папу сильно любит, сильнее всех на свете, он заботливый и нежный, самый-самый и Катя каждую секунду, что с ним проводит в памяти бережет, как зеницу ока. Она папе каждую тайну доверить может, каждый секрет и уверена будет, что он не осудит – поддержит и поможет, что бы ни случилось.       Отец на парковку ее на руках выносит, будто она и вправду принцесса, и Катя смеется, тихо-тихо, но до того радостно, что у нее щеки сводит.       Илья дочь на заднее сидение усаживает, пристегивая аккуратно, и по голове гладит ласково, а та под руку родную подставляется довольно, жмурится восторженно и Ларионову кажется, что он от нежности и тепла его распирающих прямо тут удар схватит. Он рюкзак тяжелый в багажник убирает и на водительском сидении устраивается, маршрут в навигаторе простраивая:       - Заедем кое-куда, а потом домой, хорошо?       - С тобой хоть на край света. – Катя хихикает, на месте ерзает, устраиваясь поудобнее, и с энтузиазмом небывалым обо всем на свете отцу рассказывает: об оценках, об учителях новых и одноклассниках, о физруке противном, который заставляет ее доклады готовить и наизусть учить, о новом наставнике в кружке по рисованию и красках с блестками, которые ее подружка на занятиях прямо на соседа по парте опрокинула.       Она про нового врача вспоминает и первоклассницу, которая одноклассника своего избила, про страшилки, которыми ее мальчишки во дворе пугают. Она про все, что в жизни ее происходит папе рассказывает.       Только про маму не рассказывает ничего.       - Дома все в порядке?       - Мама с Андреем ругаются постоянно, но я привыкла уже. – Катя вздыхает тяжело и Илья на мгновение от дороги отрывается, чтобы в зеркало заднего вида на нее взглянуть: она спокойной кажется, но печальной и бете так обнять ее хочется и поддержать, что больно становится. – Обидно только, что тебя редко вижу.       - Мы что-нибудь придумаем, Кать, правда. – Илья руль сжимает до побеления и улыбается печально, потому что даже сам себе не верит. – Ты же знаешь, что я тебя люблю, да?       - До луны и обратно?       - До самого Плутона, принцесса.

***

      В клубе в обед пустынно и темно, но Илье это нравится еще меньше, чем шум, что это место по ночам сопровождает. Он Катю за руку держит крепко, через коридоры запутанные к офису Череватого пробираясь, и надеется, что Лиза уже поправилась и разговаривать с ней придется, а не с непосредственным начальством.       Но конечно, когда Ларионову везло в этой жизни, верно?       - Денечек добрый, подполковник, какими судьбами? – Череватый улыбается мерзко, но устало как-то, искусственно и Илья внутри злорадствует, видом измотанным наслаждаясь, а жалость неуместную давит в зародыше. Потому что на таких людей нервы свои тратить не стоит.       - Я за деньгами, Владислав Сергеевич. – Альфа кивает лениво, конверт толстый из ящика доставая, он кажется с открытыми глазами спит, на автомате все действия выполняя, но стоит ему Катю заметить, как лицо его осунувшееся светлеет разом.       - Что это за прелестная конфетка с тобой, подполковник? – Он вздыхает наигранно, за сердце хватаясь, а бета с трудом желание дочь за спиной спрятать сдерживает. Ему зашипеть хочется, нагрубить.       И позорно сбежать.       Но дочь его кажется совсем с ним не согласна, она улыбается смущенно, крепче руку отца сжимая, но кажется совсем Череватого не боится, она не заикается привычно и взгляд прямой выдерживает, только говорит тихо-тихо:       - Я Катя. Приятно познакомиться.       - И мне, красавица. – Влад улыбается ласково, из-за стола выходя, и на корточки перед ребенком опускается, руку протягивая дружелюбно, а Катя с удовольствием свою ему протягивает пожимая крепко. Она довольной выглядит и ничуть не напуганной, а Илье все это впервые в жизни не нравится.       Череватый на ноги поднимается шустро, конверт Ларионову в руки впихивая, и впервые за эту встречу короткую в глаза ему смотрит решительно и серьезно:       - Лиза сказала, что я извиниться должен, но я не буду. Я не считаю, что что-то неправильно сделал, я считаю, что не вовремя. – Он Илью по плечу хлопает и снова улыбку свою идиотскую на лицо нацепляет. – Мы это с тобой обязательно обсудим, подполковник. Но не при этой очаровательной кнопке.       Влад Катю по волосам треплет, прическу ее портя, а она только смеется и с альфой как со старым другом прощается. Ему Череватый тоже руку протягивает на прощание, но Илья ее не жмет, он дочь на руки берет и уходит не прощаясь. Даже не оборачивается, чтобы на альфу посмотреть.

И почему-то его это печалит.