Одуванчики

      Дни в больнице бесконечными кажутся, они тянутся лениво, один другой напоминая, и от скуки въедливой, от тоски и безделья раздражение растет, недовольство. Движения до дрожи в коленках хочется, действий привычных, годами выверенных – да хоть чего-то кроме каши по расписанию и палаты унылой.              Дима уже на все согласен, правда, даже на Череватого с обострением его осенним и страстью к продажным полицейским, лишь бы из этого сумасшедшего дома с дерганными медсестрами выбраться – те даже в вену с первого раза руками трясущимися не попадают, в извинениях бесполезных рассыпаются всякий раз, взгляды испуганные пряча, и из палаты вылетают при первой возможности. Врачи и те шарахаются, стоит омегу в коридоре заметить: шепчутся, по углам попрятавшись, исподтишка разглядывают – кто со страхом, кто с упреком скрытым – слухи распускают, преступления его раздувая до абсурда.              Это успокаивает, самолюбие его по шерсти гладит – они в глаза смотреть боятся, рядом стоять не хотят и за словами своими следят, за каждым движением, пока Дима рядом находится, они головы склоняют и дышат через раз, а ему даже рта открывать не пришлось – они сами себя запугали до смерти, стоило ему в больнице появиться. Страх, презрение и зависть – это все знакомо. Это безопасно.              Но домой все равно до дрожи хочется.              - Вам пока нельзя, Дмитрий Алексеевич, вы же знаете. – Виктор улыбается сухо, взгляд виноватый в книге пряча, и Диме на мгновение даже стыдно становится за давление, за просьбы свои, но чувство это быстро под раздражением привычным исчезает.              Его в четырех стенах заперли, здоровьем его прикрываясь, травмами, книжки ему читают, новости рассказывают – только хорошие разумеется, нервничать же нельзя – словно он немощный.              Словно слабый.              Забота чужая, глупая совершенно, бесполезная, словно петля на шее затягивается и душит-душит-душит, она под кожей беспокойством навязчивым зудит, неуверенностью и страхом, она по ушам стучит в ритм с сердцем, по венам с кровью течет, все существо его отравляя. Дима помнит, как Череватый ядом плевался, говоря, что омега любви не заслуживает, что хуйню творит и рядом никого не останется скоро, помнит, как Лина на него разочарованно смотрела и за неосторожность упрекала, как обвинить его пыталась, усовестить, знает, что Виктор в больнице сидит, только потому что Ася ему эти часы у койки больничной оплачивает сверхурочно, а сама всего дважды к нему приходила, потому что злится и обижается наверняка. Они все добрые такие, понимающие, все о нем переживают, рядом сидят, развлекают, следят, чтобы к сигаретам не тянулся и сбежать не пытался – они своей заботой недоверие прикрывают, страх и злобу, потому что Влад тогда действительно правду сказал, взбесившись:              

Люди не долго любят тех, кто этого не заслуживает.

             От этого в груди что-то ноет неприятно, зудит до того знакомо, что сердце хочется своими руками вырвать и выкинуть, лишь бы прошло, лишь бы как раньше не гнить заживо. Диме эта «любовь» не нужна, ему ничего не нужно на самом деле.              - Мне наплевать. Если меня мое здоровье не волнует, то и тебя не должно. – Омега зубы скалит злобно, глазами сверкая, но на Виктора это никогда эффекта не оказывало и сейчас он исключения для вспыльчивого начальства не делает, стоически раздражение выдерживая. Дима его за это ценит, правда, но не сегодня, не сейчас. Матвеев вздыхает глубоко, веки прикрывая, на подушки кошмарные откидывается, проваливаясь, не желая сил понапрасну тратить. Их все равно нет. – Хоть покурить пусти.              - Простите, но нет. Анастасию Яковлевну я боюсь больше вас. – Бета головой раздосадовано качает, на часы поглядывая, он усталым выглядит, измотанным и Диме за это почти совестно. Он лучше других знает, как на нервы действует иногда, как раздражает и силы вытягивает, но ничего сделать с этим не может.              - Да, я тоже.

Но домой все равно хочется.

***

      Пожар на фоне неба темного, тучами тяжелыми затянутого, особенно ярким кажется, он серость осеннюю жаром разбавляет, яркими красками и завораживает это с той же силой, что и пугает. Пламя облицовку деревянную съедает постепенно, окна в пыль крошит и растет-растет-растет, весь дом поглощая безжалостно, оно все усилия пожарных на нет сводит, искры желтые по траве разбрасывая, и мужчины в форме тяжелой кричат и ругаются, вокруг бегая тревожно. Словно тараканы.              - Что, воспоминания навевает? – Череватый хихикает истерично, носом разбитым похрюкивая, и на Асю смотрит гадко, бровями поигрывая. Он с мордой небритой и синяками на лице, в пижаме с инопланетянами и сапогах резиновых выглядит так, словно это его дом горит и он из него в чем есть выбежал, хотя на самом деле последним подтянулся. Лиза его за бок щипает больно, шипя что-то о языке без костей, а он в ответ пасть разевает, ничуть не смущаясь. – Да что? Уже и пошутить нельзя?              Влад на бету смотрит, щеки надувая грозно, брови хмурит, но хватает его лишь на секунду – он смехом взрывается, за живот хватаясь и из глаз его слезы брызжут непроизвольно, он едва на землю холодную не падает, пополам сгибаясь, и на гогот его дикий даже пожарные оборачиваются напряженно.              - Убогое у тебя чувство юмора, Череватый. – Ася, взгляда пустого от пожара не отрывая, улыбается бесцветно, в пальто свое огромное кутаясь зябко. Сентябрь совсем не добрый в этом году.              Лина рядом боком к ней прислоняется, курит неспешно, дым густой вместе с паром от дыхания теплого выпуская, и на Влада смотрит, вздыхая уныло:              - Ему под стать.              - Женщины. – Череватый скалится недовольно, глаза закатывает, на троицу поглядывая, как на врагов заклятых, но спор не продолжает, меньшинство свое как никогда ясно ощущая. Он вновь на пожар смотрит, на пламя, что под напором убывает неохотно, и носом больным шмыгает, запах гари полной грудью вдыхая. – Как мы ему об этом расскажем? Ой, Дима, сегодня такая хорошая погода, кстати, кто-то поджег твой дом, как самочувствие?              - Мы не расскажем.              - Ты предлагаешь дом за неделю отстроить? Я преступник, а не волшебник из страны Оз. – Альфа все смеется-смеется-смеется, слюной давится, соплями, плечами дергает судорожно, взгляда больного от дома не отрывая, и веселье его напускное никак следов истерики подступающей от глаз любопытных скрыть не может. Но Влад и не пытается, честное слово. Свои же все. – У него тут только шмоток миллионов на девять было, я богат, но не настолько.              Лиза рядом глаза закатывает выразительно, под нос бурча что-то про слабую психику и дурку – Череватый даже вида, что слушает не делает, все равно угрозы эти пустые, в них переживания всегда больше, чем реальных обещаний. Он на землю падает неуклюже, копчик о поверхность твердую отбивая, но на фоне общих повреждений его это не особо заботит.              Треск пламени угасающего и крики пожарных тишину угнетающую разбавляют, но напряжение от этого не ослабевает ничуть: оно тремором нервным по затылку ползет, пальцы потом холодным облизывает и внутренности в тисках сжимает, дыхание спирая, оно опасность обещает, вызов, угрозу и кажется никому из них не хочется иметь с этим дела. Как жаль, что выбора им эта поганая жизнь не дает.              - Хочешь сначала разобраться? – Лина нос чешет недовольно и глаза прикрывает, что от дыма едкого слезиться не прекращают, она с ноги на ногу переминается, по сторонам осматриваясь, и явно хочет где подальше оказаться в этот момент.              В машине с дочерью например, та вон, на заднем сидении рожи им через окно корчит, никакими переживаниями не отягощенная – аж завидно.              - Было бы в чем разбираться. – Лиза фыркает насмешливо, в ответ Луне язык показывая, нос свой вездесущий морщит, улыбаясь во всю ширь. Она кажется не нервничает вовсе, не переживает и истерики брата своего названного не поддерживает, боевой настрой сохраняя. Только сопли глотает каждые две минуты, потому что платок не взяла, а вторую куртку Череватый ей отдавать отказался. – Не так много людей на Диму зуб точат. Или Романова, или аланы, а это одно и то же.              - А бывший твой? – Влад голову задирает, едва шею себе не сворачивая, и на Асю снизу вверх смотрит с интересом искренним, въедливым таким, противным: такую мегеру на эмоции выводить дело непростое даже для его такта, но он уж очень старается будни ее раздражением разнообразить. Она правда взаимностью ему совсем не отвечает и даже в лице не меняется, а вот Лиза рядом его по спине пинает крайне недружелюбно, вздыхает огорченно, разочарованно и головой качает. Черевытый место больное трет показательно, брови опускает скорбно, гнусавит, к справедливости взывая и жалости к пострадавшему.              На мольбы его никто, конечно, не отвечает.              - У Никиты кишка тонка. Даже если бы Гецати его лично попросил, он бы сюда не сунулся.              - Хорошо, подозреваемых обозначила, умница. Дальше что? – Череватый улыбается погано и на омегу смотрит, прищурившись снисходительно. – Все равно Димке рассказать придется.              - Зачем? – Она брови вскидывает, голову на бок склоняя по птичьи, и глазами своими страшными смотрит так, словно действительно не понимает. Хорошо дурочкой прикидывается, ничего не скажешь. – Это что-то изменит?              Череватый уже рот открывает, воздуха побольше в легкие набрав, чтобы тирадой праведной разразиться, по полочкам все разложить и на место Мегеру эту поставить, да захлопывает пасть так, что зубы трещат. А правда ведь, что это изменит? Против Романовой переть себе дороже, а Гецати под юбку спрячется и ищи-свищи – знаем, проходили.              - То-то и оно. – Ася губы поджимает, улыбку торжествующую скрывая, а Череватому блевать хочется. У него после каждой встречи с этой Фурией несварение настоящее, даже если она рта своего поганого не открывает. Ему и взглядов ее хватает – насмешливых, снисходительных даже – чтобы ее не переваривать. Влад от всего сердца людей таких ненавидит: проницательных, въедливых и достаточно умных, чтобы этим всем пользоваться. Рядом с такими скелеты из шкафов сами вываливаются.              Лиза рядом чихает громко и альфа нить рассуждения своего упускает, но может и к лучшему – вдруг эта мысли читать умеет, обидится еще. Влад ведь православный, ему калек и женщин религия обижать запрещает. Особенно если не насмерть.              - Это его дом, он все равно узнает.              - Да, но не от тебя. – Ася головой качает и на него не смотрит больше, небом серым любуясь. Когда еще такая возможность представится. – Я разберусь, Влад, правда.              - И как?              - А вот это тебе знать не обязательно. – Она улыбается холодно, пусто совсем и безжизненно, и Влад думает, что Димка хоть и не родной ей, а все равно похож, да так, что без ДНК и не скажет никто, что гены разные. А еще думает, что стоит свечку в храме поставить. Правда за здравие или за упокой он еще не решил.              Крыша дома с грохотом внутрь проваливается, столб дыма и пыли в воздух поднимая. Пожар потушили.

***

      Вечером в выходной больничные коридоры мрачными становятся, страшными, как в самых дешевых триллерах – пустые и тихие, с моргающими кое-где лампами, дверями закрытыми, лестницами запертыми и эхом от собственных шагов, что по этажу похоронным маршем разносится. Тени на стенах недружелюбными кажутся, опасными, они монстров из сказок детских напоминают – угловатых и нерасторопных, карикатурных, но до того пугающих, что взвизгнуть хочется и под одеяло с головой забраться, спрятаться трусливо и никогда больше носа из укрытия своего не высовывать.              Дима по первому этажу тенью неприкаянной бродит, в поворотах бесконечных заплутав. Он по схемам эвакуационным нужную дорогу прокладывает медленно, неспешно, и лицом своим бледным редких медсестер до писка мышиного пугает, из темноты выглядывая. Помощи у них омега не просит – ему торопиться некуда, сам разберется.              Главный вход его открытыми дверями встречает и перегоревшей лампой, на стойке регистратуры табличка с номером дежурной санитарки стоит и фиалка жухлая, страшненькая такая, едва живая уже и Дима радуется, что свидетелем его небольшой вольности цветок будет, а не какая-нибудь старушка со шваброй. Он тапочками по плитке шаркает тихо, на улицу выскальзывая, и впервые за несколько дней полной грудью дышит, легкие воздухом холодным обжигает и он улыбается почти довольно, почти счастливо, раздражение привычное и усталость с паром выдыхая.              Напряжение мышцы отпускает неохотно, расслабится на короткий миг позволяет и мысли темные из головы выкинуть – наедине с самим собой наконец остаться.              - Привет. – Дима дергается, глаза распахивая, и по сторонам оглядывается, но никого рядом не видит, ни души на парковке, только машины две одиноко у выхода стоят, да и те пустые.              Никого нет.              Дима вздыхает тяжело, смешок истерический в себе давя, и обратно ко входу разворачивается, в ногах потяжелевших путаясь, когда внезапно хватку крепкую на голени ощущает – от паники Матвеев воздухом давится, хрюкая позорно, и едва на землю не валится. Рука чужая исчезает сразу и с земли бормотание тихое доносится:              - Напугал, да? Прости. – Олег на ступенях бетонных сидит и улыбается смущенно, снизу вверх на омегу поглядывая застенчиво. Он в руке сигарету тлеющую мнет нервно и глаза виноватые прячет стыдливо, с вниманием преувеличенным тапки больничные разглядывая – те большими слишком кажутся, ступни худые в них тонут почти, и это почему-то милым Шепсу кажется.              Дима вообще весь несуразный сейчас, странно не собранный, но такой красивый, нежный какой-то, домашний почти: он в штанах спортивных с коленками растянутыми и даже в полутьме вечерней видно, что ткань выцвела давно, протерлась, на нем футболка размеров на пять больше мешком висит бесформенным, едва с плеч не падая, гипс на руке в каракулях каких-то, надписях нечитаемых и отпечатках крохотных, словно детских, и волосы грязные назад убраны, взгляд открывая уставший, но удивительно живой. Олег на него смотрит и оторваться не может, он мешки под глазами рассматривает и синяки пожелтевшие, что пятнами по коже светлой растекаются и под чернилами скрываются, с картинами сложными сплетаясь, он каждое движение ловит, каждый вздох и из головы мысли все вразумительные вылетают, оставляя только слово до боли знакомое – красивый. Всегда такой красивый.              Омега на ступеньку рядом садится, ежась зябко, и пачку сигарет потрепанную из кармана вытаскивает неуклюже, он ноги длинные к себе подтягивает, ерзая, пальцы голые поджимает, в тапках своих безразмерных пряча.              Осень только началась, а погода уже совсем не добрая стоит: дожди постоянные, ветер и холод такой, что и в куртке продрогнуть можно, не то что в футболке, но Дима мурашки кусачие стоически терпит, не желая раньше времени в палату возвращаться. Ему там душно – Виктор за каждым шагом его следит, за каждым вздохом, он за Матвеевым словно привязанный ходит, даже в туалет одного не пуская, есть заставляет и гулять по расписанию – как в тюрьме. Повезло, что сейчас выскользнуть незамеченным удалось – задремала нянька. Повезет, если и вернуться получится. К новым ссорам Дима сегодня не готов.              Шепс рядом ерзает, внимание привлекая, он тоже в одной футболке сидит, да еще и в шортах, и соплями его скоро можно будет всю лестницу измазать. Омега от мысли этой ежится, морщится брезгливо, с трудом желание отодвинуться сдерживая – от чего-то не хочется ребенка обижать.              - Ты почему здесь? – Матвеев брови тонкие вскидывает, но лицо его скучающим кажется, бесстрастным, он сигарету между пальцами перекатывает, по сторонам смотря лениво, и думает, что без Олега бы тут лучше было, тише и спокойнее.              Альфа этот вечно разлад с собой приносит: то с Череватым из-за шуток тупых ругаться приходится, то допрос от дочери Виктора терпеть – наглая девчонка по голове не отхватывает только из-за отца, что затыкает ее вовремя – Шепс ничего не делает по сути, он вон, на Матвеева не смотрит даже, глаза все время прячет, но и этого хватает, чтобы спокойствия мнимого лишить.              Вся его жизнь это одна сплошная попытка бурю в стакане усмирить – просто не получается ничего, сколько не пытайся. Он едва-едва равновесие находит, как его снова с ног сбивают.              Дима прилив раздражения внезапного ощущает черного, злого, ему зарычать хочется, огрызнуться и задеть побольнее, чтобы не трогали больше, он зубы до скрежета сжимает, яростью абсурдной давясь, и хочет, мечтает Шепса в ней утопить, но потом Олег рядом зажигалку ему протягивает, улыбаясь скромно, и все это пропадает куда-то. Исчезает бесследно, словно и не было.              - Я брата жду. – Альфа носом красным шмыгает, сопли внутрь втягивая, и глазами своими детскими, от радости искрящимися, на Диму смотрит. – А ты?              Матвеев по пачке сигарет, украденной и полупустой, пальцем стучит пару раз, улыбаясь тускло, и вспомнить пытается, зачем действительно из палаты сбежал. Не от Виктора же – тот и так бы отпустил на самом деле – от себя: от мыслей гнетущих, от уродства, что снова в зеркале мерещится, от слов чужих, что по венам ядом вместе с кровью растекаются. Он их в голове прокручивает раз за разом, по языку катает, горечь сглатывая, примириться с ними пытается, свыкнуться и дыру, что от них осталась залепить чем-нибудь, чем угодно, только бы полегчало, отпустило хоть немного. Он надеялся, что если из палаты злосчастной выберется, если на улице окажется без взглядов осторожных и внимательных, без упреков скрытых и переживаний, то и от мыслей навязчивых избавится, от боли разъедающей и воспоминаний, надеялся, что это все бредом окажется, видением.              Дима знает зачем сюда сбежал. Знает, но вслух говорит лишь:              - Покурить захотелось.

***

      Когда Дима из дверей бледной тенью выскользнул, Олег испугался. Он хотел в ступеньки ледяные врасти, с ограждением металлическим слиться, лишь бы с омегой не разговаривать – не сегодня, не сейчас. Альфа еще с кашей в голове не разобрался, не решил для себя ничего, он надеялся отложить это все, оттянуть подальше – до встречи с кем-нибудь, кто больше деталей рассказать сможет, с разных сторон на ситуацию посмотреть даст. Глупо было надеяться, что из этого что-то выйдет.              Шепс чувствовал, как язык во рту распухает, к небу прилипая, чувствовал, как сердце в истерике внутри бьется заполошно, и воздухом давился, но взгляда все равно оторвать не мог. У него слова изо рта вылетели раньше, чем он подумать успел, и вот, Дима уже рядом с ним на бетоне холодном сидит, а у Олега в голове вместо вопросов одно слово только – красивый.              - Ты красивый. – Шепс в ужасе глаза распахивает, рот с щелчком громким захлопывая и краской до самых ушей заливаясь, ему кажется, что даже в полутьме вечерней лицо его порозовевшее видно и он стыдливо голову в плечи вжимает, взгляда от омеги не отрывая. Дима на него в ответ не смотрит, он вздрагивает неестественно, головой дергает то ли отрицая, то ли соглашаясь, и растерянным выглядит, но голос его уверенный, обыкновенный совсем, когда он отвечает:              - Я знаю. – И улыбается так, что у Олега волосы на руках дыбом встают. Альфа мурашками противными покрывается, содрогается весь, чувство тревоги сосущее сбросить с себя пытаясь.              Не получается.              Предчувствие гадкое дегтем внутри разливается, в трясину мыслей страшных тянет, и зверь внутри беснуется, скулит жалобно, воет и хвост поджимает, в запахе чужом, знакомом и незнакомом одновременно, теряясь. Что-то не так, что-то изменилось, а что именно понять никак не выходит – не за что глазу зацепиться. Внутри все в узел противный сворачивается, дыхание спирает и отчего-то бежать хочется и прятаться, но Олег на месте сидит, зажигалку потрепанную в руке вертит и омегу разглядывает исподтишка. Он в лицо красивое вглядывается, пальцы тонкие рассматривает, гипс в рисунках детских и синяки сходящие, он каждый жест, каждый взгляд в памяти воспроизводит и думает-думает-думает.              Дима хуже выглядит. В четверг он хромал еще и от боли головной мучился, ему свет яркий мешал и гематомы на коже всеми цветами радуги переливались, а сейчас он на своих двоих уверенно держится и следов на теле ярких нет больше, он при движениях не морщится и на фонари яркие смотрит, ни щурясь – ему должно быть лучше. Тогда почему он едва живым кажется? Почему таким уставшим кажется и измотанным? Он ведь на поправку идет, отдыхает целыми днями под присмотром врачей, лекарства необходимые получает и питание. Что не так?              Олег спросить хочет, поддержать и помочь, правда хочет. Но отчего-то не спрашивает.              Они в тишине сидят, каждый о своем думая, и тишина это больше не комфортная, как раньше – она гнетущая, тянущая такая, раздражающая, что от нее убежать хочется. Рядом с Димой впервые тревога ощущается, напряжение темное и развеять это, отпугнуть жизненноважным кажется. Олег слова в голове перебирает, слюну вязкую сглатывая, он за каждый звук с языком неповоротливым борется, чтобы хоть что-то сказать, что угодно, но изо рта его вырывается:              - Ольге ты не нравишься. – Стоило только вслух это сказать, как в голове щелкнуло что-то, словно на место встало: это дорого обойдется. Олег не знает почему, правда, даже не предполагает, но внутри все от ощущения поганого в узел только крепче сворачивается и от этого уйти хочется, убежать.              Дима рядом даже не вздрагивает, не смотрит, он головой кивает, глазами пустыми парковку осматривая, а Олег с трудом желание головой обо что-нибудь удариться сдерживает, он губу прикусывает и жалеет, что не язык. Шепс извиниться хочет, в шутку все это перевести и забыть, как страшный сон, но изо рта открытого ни звука не вырывается.              - Да. Она мне тоже. – Олег кроссовки свои рассматривает пристально, лицо бесстрастным удержать пытаясь, он дышит медленно, про себя считая, чтоб с ритма не сбиться, изо всех сил старается спокойным казаться и незаинтересованным, но Дима чувствует, как его от любопытства тревожного распирает: он это в линии плеч напряженных читает, в запахе обострившимся, в треморе легком, бессознательном. Это не страх еще, нет, но от опасения неуверенного до ужаса не так уж и далеко. – Она рассказала, да?              Конечно рассказала. Удивительно, что раньше этого не сделала – она же Матвеева как огня боится, демоном во плоти считает или еще чем похуже. Он для нее бельмо на глазу, вечное напоминание о каждой беде, что в ее жизни приключается, о каждой секунде, что она в одиночестве на этом свете проводит.              Не то чтобы Дима против.              Он ни вины не чувствует, ни сожаления – в нем уже ничего не осталось, даже грусти. Он все отпустил, когда Сергея не стало, всю злость и обиду, все горе свое и страх. Ольга от него раскаяния ждала когда-то, слез и извинений, она надеялась, что его совесть собственная задушит, а Дима спокойно по земле этой ходить продолжал, словно и не было ничего – тогда она и решила, что ненавидеть будет. Ей от этого словно легче стало, она чистое зло с человеческим лицом для себя нашла и теперь всегда Матвеева во всем винит. Пусть, ему не жалко.              Олег на него глазами щенячьими смотрит, печальными и неуверенными и Дима уверен, что альфа спрашивать ничего не хочет уже, видит, как тот плечи свои широкие сжимает, словно уменьшиться пытается, как пальцы в тревоге перебирает и убежать хочет, но все равно на ступенях холодных сидит, словно приклеенный. Матвеев почему-то про почки больные вспоминает не к месту.              - Это правда?              - Что именно? Что я мужа ее убил? – Дима улыбается бесцветно и вкус пепла на языке ощущает. – Правда.              Омега видит, как Олег вздрагивает неестественно, взгляд отводя, как ежится тревожно и лицо его страхом искажается, разочарованием, видит, как он в одно мгновение разбитым становится и опустошенным, и что-то черное внутри ликует гадко, сердце в тисках сжимая и на ухо нашептывая радостно:

Все боятся, всегда.

             - И что голову ей по почте отправил? – Шепс брови свои густые на переносице сводит так, что и не понять сразу скорбь это или злоба, но глаза грустные и плечи поникшие враз с потрохами его выдают.              Дима с трудом смешок истерический сдерживает, бесстрастным оставаясь, и жизнь эту дурацкую проклинает. Надо было сдохнуть на том складе треклятом, а может и раньше. Он вздыхает судорожно, воздухом холодным горло обжигая, и на Олега больше не смотрит – хватит.              - Это не почта была. – От альфы такой печалью веет, таким унынием и досадой, что у Димы внутри что-то давно мертвое скулит и скребется жалобно, утешить умоляя и поддержать – хоть как-то горе чужое облегчить, но омега лишь на ноги поднимается, отворачиваясь.              Чужие ожидания и неоправданные надежды не его проблема – он Олегу ничего не обещал и безгрешным не назывался. А с тем, что внутри от этого все болит и воет, Дима разберется. Не в первый раз, верно?              - Почему? – Олег правда не понимает. Он в противоречиях теряется, тонет, ушам своим не веря. У него внутри все от мысли одной о вине омеги сжимается и он отчаянно в объяснении нуждается, в мотиве, хоть в чем-то, что Матвеева оправдает.              Дима хороший. Олег знает, что Дима хороший, он в этом больше, чем в самом себе уверен, его просто понять нужно, выслушать и все на места свои встанет. Только омега отчего-то оправдываться не спешит, он на двери больничные смотрит глазами своими пустыми и холодными, и лицо его словно маска гипсовая – неподвижное и бесцветное. Он ничего не говорит, даже взглядом Олега не удостаивает, просто зажигалку кидает небрежно и уходит.              Разве стоит объяснять что-то, душу свою изливать тому, кто все равно не поймет? Никто не поймет, на самом деле, никто не поддержит. Для людей это оправданием звучать будет, жалким и искусственным, лживым, а Дима не перед кем оправдываться за поступки свои не собирается, не собирается прощения – ему не за что. Просто донести до других это не представляется возможным.              Матвеев в проеме дверном останавливается и думает, что Шепс не плохой, он наивный до одури и добрый – щенок в теле альфы грозного, большого, но бестолкового. Дима же ему нравится, он знает, по глазам этим честным видит, а от того и совестно. Омега в последний раз с силами собирается, сам себя проклиная, и решает, что хоть немного правды этот ребенок заслуживает – даже если она ему не понравится. Даже если уколет.       Он на Олега смотрит мгновение, прежде чем за дверями скрыться, и в этот единственный миг на лице его выражение настоящее и живое, самое честное из всех, что Шепс видел. Дима улыбается печально и в самую душу глазами своими невозможными заглядывает, надежду последнюю разбивая:       - Потому что захотел.

***

      По темным коридорам обратно в палату Дима почти бежит. Ему почему-то спрятаться хочется, укрыться, как в детстве под одеялом тяжелым и до смерти своей, хочется верить, что скорой, не вылезать оттуда ни на миг, не покидать черноты жаркой и удушливой – ему в ней самое место.       Истерика подступающая горечью по языку растекается, в ушах стучит, звуки извне заглушая, от нее голова болит нестерпимо и Дима думает, что уже устал от этого – от ссор постоянных, от разочарований чужих, от предательств. Он от людей устал, от себя и от жизни этой поганой, незаслуженной словно, в аренду взятой.       Он слова Череватого в голове больной вертит не переставая, каждый взгляд, каждое возмущение, что за жизнь ему высказали и ничего, кроме разочарования колючего не чувствует. Что он сделал? В чем провинился?       Матвеев смеется сардонически, тихо и надрывно, а голос в голове шепчет, подсказывает услужливо: не в других проблема – в тебе, всегда в тебе. Кто бы сомневался. Диме внешние враги не нужны, он сам себе прекрасно могилу роет, вон, даже кладбище целое купил – под стать раздутому эго.       Только он ведь никого насильно рядом не держит, люди сами за него цепляются, а потом обиды свои и надежды несбывшиеся на него спихивают, как на крайнего. Если он любви не заслуживает и поддержки, зачем рядом с ним до посинения сидеть и жизнь из него вытягивать? Зачем заботой прикрываться и вниманием, издеваясь? Потому что страшно? Потому что смешно? Дима не понимает, правда не понимает, что с этим миром не так: если ты убиваешь беззащитного человека, если детей насилуешь и людей обманываешь – ты хороший, если убийцу застрелишь, если не тем родишься – плохой. Почему одни героями становятся, несмотря ни на что, почему одним все прощают, а другие страдать должны и мучатся? Кто так решил?       Омега в палату влетает фурией разъяренной, из последних сил за ярость непонятную, разъедающую цепляясь, чтобы не рухнуть, и едва Виктора встревоженного с ног не сносит. Мужчина, едва его увидев, за плечи хватает, сжимая до боли, и с ног до головы осматривает судорожно, его от тревоги и страха трясет, но Дима даже внимания не обращает, бету от себя отталкивая злобно. Матвеев брови хмурит, воздух с трудом в легкие проталкивая, и лицо его искажается, кривится в гневе пустом, бессмысленном, он в кровать ложится, под одеялом скрываясь, и стоит только Виктору рот открыть, заявляет громко и уверенно:              - Завтра я возвращаюсь домой.       Неважно, что сестра скажет, врач или Череватый треклятый – Диме уже все равно. Он для себя все решил и других слушать он больше не намерен.

***

      Вечером в клубе не протолкнуться: толпа людей разношерстных по танцполу снует, бар со всех сторон облепляет и столики, места для маневров не оставляя, но это и к лучшему – в суматохе общей никто отлучек коротких не замечает. Яна через черный выход выскальзывает, пакеты мусорные в контейнер закидывая, и для вида сигарету меж губами зажимает, телефон из кармана выуживая ловко. Она номер знакомый набирает на автомате и по сторонам оглядывается на всякий случай.       - Да?              - Добрый вечер, вы звонили, простите, взять не смогла. – Яна камешки мелкие носом туфель неудобных пинает лениво, к стене грязной прислоняясь. – У вас что-то срочное?              - Череватый в клубе?       - Нет, ему позвонили и он уехал, тут никого. – Девушка вздыхает устало, дверь взглядом пустым рассматривая. Почему все думают, что ее можно в любое время дергать? Она занятой человек, вообще-то. На сигареты себе вот зарабатывает, которые не курит. Вредно же.       - Ладно, я пришлю кого-нибудь, впусти их. – Женщина на том конце замолкает и Яна уже попрощаться хочет и к работе вернуться: сегодня настоящий завал, а ей нельзя вылететь из клуба. По крайнем мере пока. – И еще кое-что.       Девушка едва стон раздраженный сдерживает, по губам себя шлепая вовремя, она глаза закатывает недовольно, нос свой широкий морща, но спрашивает любезно, голосом сладким и уступчивым:       - Что мне сделать?       - Избавься от Череватого. – Яна вскидывается оживленно, едва радость свою сдерживая, новый гонорар предвкушая. За убийства всегда доплачивают, если хорошо все провернуть, то можно будет и ипотеку закрыть. Она улыбается довольно, ни мгновения не раздумывая, прежде чем ответить воодушевлено:       - Без проблем.