Долгие разговоры о французском

Сначала Джонатан услышал навязчивое тиканье часов где-то сзади — рядом с дверью, но, не оборачиваясь, не мог быть уверен. Скорее всего те сверху. Потом зашуршал Гийом, вытаскивая смятую салфетку с каплями масла из-под бечевки у коробки пиццы, чтобы собрать влагу, стекающую по боковине стойки. Они не говорили друг другу ни слова, пока вытирались, мыли руки, натягивали одежду. Джонатан выдохнул, опускаясь на квадратный барный стул с мягкой сидушкой. В теле по-прежнему клокотал океан, переливался, подхватив все его чувства и не давая сосредоточиться ни на одном. — Остыла, — прокомментировал он, вытягивая из коробки все еще пахучий кусок грибной пиццы. Холодный сыр больше не тянулся, как нить, а просто рвался. — Зря я так торопился. — Ты уже получил порцию горячего, — хмыкнул Гийом неожиданно мягко. Он отодвинул стул в сторону, увеличивая между ними расстояние. Джонатан не жаловался: так его лучше было видно. Он хотел пошло пошутить, когда Гийом на мгновение поморщился, садясь, но за тщательным пережевыванием момент упустил. Закатав рукава рубашки, тот тоже взял кусок. Ел медленно, неспешно, глаза томно щурились, и смотреть на него за едой было интересно. Как двигались его тонкие губы, кадык — когда он делал глоток вина. Как вытирал уголок рта и кончики пальцев, хотя пачкал их буквально через секунды в сырном жире нового кусочка. Как откидывал голову, стоило темной пряди упасть на теперь сухой лоб. И хотя Джонатан только что его трахнул, желание никуда не исчезло, лишь притупилось, словно боль, унятая парацетамолом, но спящая внутри, готовая атаковать, стоит эффекту хоть немного спасть. Эффект Гийома не спадал. — Я давно такого не чувствовал, — признался Джонатан. — Если чувствовал. Не знаю почему. Это как-то иначе, как-то… непонятно. Гийом наклонил голову, слушая его внимательно. Или ему было нечего сказать, или он ждал, когда Джонатан вывернет перед ним душу наизнанку, чтобы вновь нащупать слабое место и нажать. — Это потому, что ты мужчина? — спросил Джонатан то, чего так боялся. Мысли, сбивавшие с толку, вращались, словно в турбине. Они пугали и озадачивали. Ему было страшно, что он не испытает этого к Ребекке. То есть он любил ее и хотел спустя столько лет, но это непривычное, запутывающее… то, что было у него с Гийомом, делало все… Чувственным, ярким, болезненно возбуждающим. Что-то, что он никогда не пробовал. Что-то, что всегда упускал. Что-то, к чему он не прикасался раньше, но теперь это хотелось пить, черпая двумя горстями, словно наверстывая упущенное. — Не знаю, ты скажи. — Гийом отправил последний кусочек корочки в рот и облизнулся. Джонатан не представлял, с кем еще мог бы этим поделиться. Снова написать на реддит, чтобы, побоявшись осуждения, все стереть? Или нет, не осуждения. Ответа. Любого. — Я не гей, — пробормотал он, водя пальцем по имитирующему мрамор узору столешницы. — Никогда не был. Я… типа никогда не хотел делать это с другими мужчинами. И не тянуло. Но… Джонатан замолчал, размышляя о своей искренности. По крайней мере сознательно он всегда думал так. Интерес к девочкам у него расцвел сразу, едва он понял, что они такое. Как пахнут, какие на ощупь, как звучат их голоса и как они двигаются. Выточенный годами пубертата флакон сексуальности Ребекка заполнила собой без остатка, и даже во времена, когда она не была его, он невольно искал похожих. Но он не лукавил и знал, что мужчины тоже могут быть сексуальны. Например, стоя перед зеркалом после душа в спортзале, он считал сексуальным себя и представлял, что может понравиться. Но никогда всерьез не применял к своему взгляду в отношении других. Это казалось чем-то, что всегда попадало на слепое пятно в глазу. Оно там было, но он или не замечал, или не хотел замечать. Гийом делал вид, будто не слушает его, потому как замахнулся на вторую пиццу. Он подхватил ее ломтик, вытаскивая из коробки медленно, наслаждаясь запахом потревоженных кусочков курицы и ветчины. Джонатан знал, что слушает. Не упустил бы возможность заиметь еще что-то, чем можно его подкалывать. К счастью, Джонатан достаточно глуп и безнадежен, чтобы самостоятельно вкладывать ему эту иглу в руки, так он думал про себя. Ударом больше — ударом меньше. — Ты заставил меня захотеть попробовать… это. Я пока не знаю, как это объяснить. — Все в порядке, перекладывай ответственность за происходящее на меня, ведь решения в твоей жизни принимаешь не ты, а кто-то другой, — ответил Гийом, пожимая плечами. — Тебе нравится это делать, я удивлен, как ты еще не спросил меня, кто я по гороскопу. — Очень смешно, — показав ему язык, Джонатан перевел взгляд на часы. Да. Это они тикали там над дверью. — Овен. — Ха. Ха. Времени было много. Времени не было совсем. Джонатан думал, что голова перестанет генерировать идеи, когда в нее попадет кусок вкусной пиццы, но это не помогло. — Я просто хочу сказать, что понятия не имею, что происходит. И кто… кто я теперь. Он надеялся, что закончил фразу достаточно тихо, чтобы не привлекать к ней внимание. Он чувствовал себя в дешевой драматической постановке. Этим героем, мечущимся весь первый акт по сцене и пытающимся сломать четвертую стену, вопрошая «кто я?» у толпы, что внемлет и ждет, когда же он найдет ответ. — А тебе на все нужны ярлыки? — медленно спросил Гийом, не дав насладиться ему сполна своей ущербностью. — Иногда это лишнее. Наклейки. Рационализм. Ими все не объяснишь. Искусство — об этом, ты знаешь? Он подвернул ногу, обхватывая хромированную опору стула, и поерзал ею вверх-вниз, будто его ступня танцевала у шеста. — Искусство — чтобы ускользать от реальности, — проворчал Джонатан и потянулся к своему бокалу, опустошая его одним глотком. — Ярлыки нужны. Так… проще понять себя. — И что же ты понимаешь о себе с ярлыками? Он не удостоил Гийома ответом, задумчиво пережевывая мясную пиццу. Он не любил холодную пиццу, но сейчас, под вкус этого вяжущего перенасыщенного фруктами и тосканским летом Кьянти, в полумраке небольшой квартиры в Уэстсайде, это все казалось странно уместным. — А ты когда понял, что… — Джонатан замялся, поднимая глаза, — бисексуал или кто ты там? Он проигнорировал взрыв хохота, чтобы не показаться еще большим идиотом, оправдываясь. — Ты всегда знал, или тоже случайно попробовал и… ну, как там это бывает? — сглотнув, спросил Джонатан наконец. Отсмеявшись, Гийом отер пальцы салфеткой и сложил руки на груди. Он наклонил голову, из-за чего темная прядь волос упала на лоб чересчур элегантно, чтобы это казалось ненарочным. — Я попробовал, — помолчав немного, ответил он, — но совсем не случайно. Джонатану было все равно, что именно он сейчас скажет. Он чувствовал особенность момента. Что-то, что не происходило в реальном времени. Небольшая откровенность, с которой Гийом с ним решил поделиться, ослабила его бдительность. — Это не похоже на то, когда ты осознаешь себя геем, потому что не нарушает картину мира, в которой тебя обычно воспитывают. Просто добавляет оттенки и новые возможности, — сказал Гийом. Тут Джонатан с ним согласен не был. Его картину мира это нарушало, что бы это ни значило. То, что он знал о себе, подверглось сомнению, уже это выбивало почву из-под ног. А о скольком еще он даже не догадывался? Гийом оперся правым локтем о стойку, сцепив руки под грудью, и постучал пальцами ноги по стулу. — Я никогда не задавался вопросом, что должен себя в чем-то ограничивать, если мне это интересно. И, попробовав, понял, что это действительно интересно. Небрежными мазками воображение рисовало картины, каким мог быть первый шаг. Просмотр фильма с другом, зашедший слишком далеко? Вечер в мужской раздевалке после уроков и баловство в душевой? Домашняя вечеринка и игра в бутылочку по правилам и без? Набор сценариев Джонатана был тривиален. — И ты попробовал… ну, рано? — спросил он, зачем-то уточняя: — С парнем.  — Не тогда, когда ты можешь представить.  — Ну, не в тридцать восемь же? — нервно поинтересовался.  — Не в тридцать восемь. Соблазн возник раньше. — Он снисходительно улыбнулся и прикрыл глаза, словно предавшись воспоминаниям. — Мне было немного за двадцать.  — Это… — Джонатан нахмурился, — ну, конечно, рано по сравнению со мной.  — Я бы не назвал это соревнованием, чтобы сравнивать. Для таких вещей нет понятия рано или поздно. Это просто ты. Твои желания и случаи, которые с тобой происходят. Гийом следил за ним, не моргая, и Джонатан в напряжении ожидал, что в каждую секунду тот скажет что-то абсурдное, что развеет магию его редкой откровенности. — Не задумывайся об этом слишком сильно. — Считаешь, у меня мозг вскипит от такого? — Уже вижу, как поднимается градус, — пошутил Гийом, невесомо проводя вытянутым пальцем по собравшейся между его бровей складке. Он словно намеренно не воспользовался ситуацией, — потому что Джонатан ждал, — и закончил: — Надо уметь наслаждаться моментом, прежде чем потеряешь его, пытаясь осмыслить. Время на сожаления у тебя всегда останется. — Никогда так не размышлял. — Он постучал подушечками пальцев по столешнице, останавливаясь рядом с его локтем, которым тот опирался на нее. — Это слишком… — Иррационально? Безответственно? Весело? На губах Гийома снова мелькнула эта надменная улыбка, с которой он поддевал его раз за разом. — Я подумал о том, что… поняв себя, я смогу понять и тебя… Это… Пальцы постучали нервно еще несколько раз, прежде чем Джонатан коснулся предплечья Гийома через тонкую ткань рубашки. Осторожно, словно медведь, пробующий воду лапой до того, как нырнуть в нее с головой. Он никогда не мог быть уверен в реакции. Он не знал, имеет ли право на это прикосновение. Не знал, что получит следующим. Это озадачивало, пугало, обескураживало. Был ли виноват тут пол Гийома? Вряд ли. Точно не во всем. Гийом смотрел на Джонатана, ничего не отвечая, будто внезапно перестал понимать английский, и, переборов неловкость, тот продолжил: — Это плохая идея? Чуть приподняв голову, Гийом вздернул подбородок и молчал, оценивающе глядя на него. Он словно перестал существовать в этой беседе, оставив его разгребать дерьмо самому. Волна желчи и горечи лизнули глотку Джонатана огнем изнутри. Он ничего не мог добиться. Сколько бы ни говорил, что бы ни делал. Гийом всегда останется холодным отрешенным изваянием, имитацией человека, которая беспокоится лишь о своем «наслаждении в моменте». До других людей ему нет дела, особенно, если они пытаются приблизиться к нему. Он это понял очень отчетливо. — Лучше бы между нами просто был секс, — пробормотал Джонатан. — Зря я… Он униженно посмотрел на коробки пиццы, раззявившиеся своими сырными ароматными внутренностями. Он знал, что сейчас будет — Гийом вновь промолчит, оставляя его утопать в озере стыда, где вода давным-давно сомкнулась где-то там над макушкой. И плевать ему будет на все. Словно он ждал чего-то другого. Купился на пару даже не секретов, а банальных бессмыслиц, и… — Пицца вкусная. Гийом взял еще один кусок, сбивая его с мыслей, словно мотоциклист — переходящего дорогу броненосца. И все внутри Джонатана закружилось. — Может быть, если тебе совсем уж нечего делать и ты пытаешься понять меня, стоит посетить мою лекцию, — небрежно бросил Гийом, облизав пальцы, когда кончились несмятые салфетки. — Просто на случай, если тебе это надо. Джонатан сглотнул, рассматривая его. Похоже… он не брался судить точно, но похоже, что Гийом делал к нему шаг. Впервые он ощутил это так явственно, как прохладный воздух — поясницей. Волоски встали дыбом, и эти мурашки... — Ты приглашаешь меня? — Джонатан чуть не перевернул оба барных стула, подтягивая Гийома ближе. Тот развел руки, чтобы удержать баланс, и посмотрел на него чуть сердито, но уже без привычной издевки. — Может быть, приглашаю. — Он прищурился, желая остаться невозмутимым даже в ситуации, когда его телом так просто управляли. — Хочу сделать тебя на пару пунктов эрудированнее. Если ты начнешь отличать гравюру от граффити, это уже победа. — Ты приглашаешь меня, — повторил Джонатан, кладя ладони на его колени. — Ты милый, ты знаешь? Глубоко внутри. Вся гноящаяся желчь, жгущая пищевод, обратилась в стаю глупых бабочек. Откуда они там взялись? Джонатан боялся, что, если откроет рот, парочка точно вылетит наружу. — Думаешь? — Гийом зачерпнул пальцем томатный соус с пиццы и мазнул им по носу Джонатана. На месте остался прохладный след, липкий и стягивающий кожу, если поморщиться. — Не знаю. Но мне нравится, какой ты сейчас. Сердце гулко застучало в груди, когда Гийом подался вперед и теплый мокрый язык скользнул по носу Джонатана от кончика вверх. — Теперь я тебе еще и нравлюсь, — с притворным огорчением сказал он, кладя руки на плечи Джонатана. — Вся работа насмарку. — Вся работа насмарку, — подтвердил. Хороший момент для поцелуя, решил Джонатан, наклоняясь вперед. Он уже явственно рисовал в воображении, как ловкий язык, что скользил по его носу, лизнет губы и войдет в рот. Мысль об этом здорово возбудила. — Наша разница в том, — вместо поцелуя прошептал Гийом рядом с его губами, — что я не пытаюсь понять то, что между нами происходит. Мне на это наплевать. Я просто даю этому происходить. — Да-да, мы очень разные. — Абсолютно. — Гийом тихо застонал, когда руки Джонатана скользнули под его рубашку, лаская поясницу. — Так ты придешь? Вопрос он задал настойчиво, с легким нажимом, который не позволял ни с чем спутать — ему не все равно. Это для него важно. Будь в Джонатане хоть немного больше цинизма, он бы так же воспользовался этой лазейкой, щелочкой между плотно сдвинутыми пластинами брони. Но он был просто рад. В поцелуе Гийом горячо дышал и поддавался, ничего не делая, словно замерев в ожидании его хода. — Я приду, — сказал Джонатан после. — Посмотрю твое расписание. Остался один важный вопрос. — И какой же? Гийом выглядел заинтересованным, когда Джонатан медлил, целуя по очереди его то в одно плечо, то во второе, двигаясь настолько неспешно, будто у него неделя в запасе на ответ. — Могу ли я оттрахать тебя после лекции на твоем преподавательском столе? Гийом издал выдох облегчения. Или это был Джонатан? А, может быть, оба. Во всяком случае возвращаться к привычному, простому и примитивному было хорошо, уютно. Забираться обратно в свои пластины, делая вид, что все как раньше. — Фраза «видеонаблюдение в аудиториях» тебе о чем-то говорит? — Ох, что ж… — Но, возможно, оно не работает последние пару месяцев. — Я никому не расскажу об этом, — доверительно шепнул Джонатан ему в ухо, наклоняясь еще ближе. — Но только если убежусь в этом лично. — Хм… Я подумаю, — издал тихий смешок Гийом. — Но не исключено, что нужна некоторая репетиция… Сердце Джонатана разомлело, стекая потаявшим мороженым между ног. — Обожаю, — ответил он, залезая руками в его штаны и вновь наслаждаясь отсутствием нижнего белья. Босые ноги Гийома опустились на пол бесшумно, и весь путь до спальни был слышен только скрип туфель Джонатана. А когда они добрались до постели, и этот звук тоже исчез.