Долгие разговоры о французском

Не то чтобы Джонатан рассчитывал на какую-либо реакцию от Гийома. Но он надеялся услышать хотя бы еще раз за последующие недели «так и когда ты придешь?». Пусть и его пренебрежительным тоном, будто он делал великое одолжение. Гийом или забыл об этом разговоре, или ему действительно было все равно. Но Джонатан собирался напомнить о его обещании. Быт и работа слились в бесцветную тягучую субстанцию, прилипшую к подошве, как назойливая жвачка, пока он размышлял об одном — преподавательском столе. И Гийом в своей стихии. И он подчинится ему. Даст смять себя, как человечка из соломы и глины, позволит низвести псевдоинтеллектуальное преимущество до пустого бессмысленного вздоха. Эрудированность не будет значить ничего, когда Джонатан прижмет его наглое лицо к стопкам непроверенных работ, за которые Гийом в отчаянии схватится. Тело делает слабыми всех. Джонатан не знал, что заводило его больше — собственное превосходство, или опасность их интрижки, или… Он не мог сказать, связано ли оно напрямую с освежающим вкусом новизны, который давали их отношения, но это определенно, определенно играло роль. Оказавшись в аудитории второй раз, сейчас затерявшись среди пестрых юношей и девушек — чертовски разных, будто набранных из всяческих субкультурных течений (все же студенты, постигающие искусство, отличались от постигающих финансы), — Джонатан невольно сравнивал ощущения. Тогда он был полон гнева, потерян, разобран на части, которые не знал, как собрать. А сейчас они сложились, но результат… полной картины он не видел. Ему бы хотелось, чтобы Гийом заметил его. Увидеть улыбку в уголке рта или — верх мечтаний — услышать дрогнувший голос. Может быть, получить несколько взглядов, значащих больше, чем обращенных на других студентов. Лекция началась без звонка, Джонатан не знал, почему ожидал его в университете, но ему будто требовалось получить еще какое-нибудь свидетельство материальности происходящего. Звонок как выстрел сигнального пистолета, звонок как старт. Стартом была лишь открывшаяся дверь. Гийом за трибуной походил на Гийома в постели. Изящный, сексуальный, вьющийся, как шелковая лента. Иногда он опирался на локти, и его губы оказывались к микрофону очень близко. Он не поворачивался к доске, лениво щелкая слайды отведенной назад рукой, словно был в точности уверен в том, что никакой ошибки быть не может, все пойдет по плану, и оборудование тоже не подведет его. Джонатан, ведя презентации перед советом директоров, всегда оглядывался. Не только убедиться, но чтобы вернуться к мысли. Гийом свою не терял. Он говорил, говорил, говорил, и его речь текла мелодией заклинателя. Гул и шепот, неизменные спутники групп людей, особенно студентов, угасли, едва он начал. И это казалось волшебством. Хотя, возможно, Джонатан просто слишком сосредоточился на лекции, или студенты устали к вечеру и уже обсудили все насущное. Джонатан знал наверняка, что, когда заходил в эту аудиторию, ему было наплевать на Марселя Дюшана и его вклад в развитие дадаизма. Но сейчас он не был так уверен. Сложив подбородок на соединенные ладони, он наблюдал за движениями Гийома. Тот отошел от трибуны, обняв себя за торс левой рукой и жестикулируя правой. Его пальцы раскрывались веером, словно павлиний хвост. Он весь раскрывался, словно павлиний хвост. Где-то в подсознании Джонатан понимал это. Там, куда не добирались его эмоции и желание. Гийом жонглировал знаниями, вовлекая в свою историю толпу, управлял ею, как железная указка магнитным песком. Заставлял тянуться за собой, вбирая каждую крупицу информации. И, может, Гийом не был честен, говоря о том, что для него все — лишь интеллектуальный челлендж. В нем чувствовалась страсть, интерес к предмету. Это было заразно, как чесотка. Джонатан не знал, выдержал ли бы это давление, если бы уже не был… уже не был… соблазнен. Он глубоко вдохнул, рассеянно поглаживая стол под собой. Позволил сознанию ускользнуть из этой аудитории, разорвать морок и ступить на несколько шагов вперед. Джонатан размышлял, как это будет. Он останется после лекции, единственным в аудитории. Как, возможно, удивит Гийома. Ведь он, к счастью, пока его не заметил. Или делал вид, что не заметил, с него станется… «Так ты действительно умный». «Ты долго болтал, но тебе все равно придется еще немного поработать ртом». «Оставите меня на дополнительные занятия, профессор?» И все прочее пошлое, чему было место в дешевом эротическом фильме. Оно воздействовало на самое низменное, как простой триггер. Чем вульгарнее, тем сильнее отдавалось в бедрах. Джонатан закинул лодыжку на лодыжку. Он даже пропустил, когда настало время, поглощенный в виток размышлений о грядущем. Выбраться из него было не так просто, как быстро отбросить случайно настигшую идею, и Джонатан рассеянно смотрел, как студенты по обе стороны от него складывают свои вещи — тетради, телефоны, ноутбуки. Кто-то пришел и без ничего, как он, только послушать. Стоит ему встать, и он нарушит свою конспирацию. С ростом Джонатана было в принципе трудно где-то спрятаться, особенно среди потока студентов. Поэтому и нисходил он по ступеням неспешно, затягивая каждую на долгие мгновения и заставляя людей за собой, — благо их было немного, так как он выбрал один из последних рядов, — раздраженно цокать и обходить его. И ближе Джонатан сбавил шаг уже невольно. Потерянный и озадаченный. Гийом не увидит его. Ни за столом, ни рядом. Горло сжалось, будто сдавленное снаружи, стиснутое, как рукав. Гийом стоял, положив руку на стол, отвернувшись от аудитории на три четверти, а рядом… рядом была Ребекка. Джонатан хотел бы ошибиться и лелеял эту надежду пару секунд, пока плечо Гийома, не подвинувшееся в процессе разговора, не раскрыло ее лицо. Его любимое лицо. Большие теплые глаза, смотрящие на Гийома — она задирала голову, потому что стояла ближе, чем было удобно, его маленькая Ребекка. Ее подкрашенные темно-розовым губы и робкая мягкая улыбка. Каштановые локоны, обрамляющие зеркало лица. Джонатан сжался, как кулак, каждой мышцей, стараясь не выдать себя. Не выдать свой организм — в глотке собрался тяжелый комок. Кровь прилила к лицу, отходя от ног, и его медленный шаг в итоге заставил замереть. — Чего ты встал, лось, — буркнул кто-то сзади, и Джонатан впервые был рад, что его назвали лосем. Это отрезвило. Он двинулся к выходу из аудитории, отвернувшись от пары у стола, хотя знал, что ни он, ни она не увидят его. Вряд ли они видят кого-то еще. Как он. Знать — было одним. Но узреть своими глазами… Джонатан сел в автомобиль так решительно, будто мог стартовать с места под сто двадцать миль в час. Руки дрожали, и он не мог попасть ключом в замок. Да и когда попал, это злости не сбавило. Пальцы судорожно сжались на руле, и он бы дернул его, пытаясь вырвать с корнями, если бы знал, что это поможет. Это бы не помогло. Джонатан поднял глаза и понял, что все перед ним расплывается. Лицо горело от жара, злость застилала мысли, окрашивая каждую в черный. «Боже мой, — подумал он, — и кто я после этого? Ведь оно происходит, и я ничего не сделал. Более того, я и сам увяз в клейкой паутине. Повелся на поводу ужасных желаний, липкого, как смола, очарования, и надежды, что жизнь останется такой же удобной, как прежде». Как она могла остаться такой? Когда Ребекка смотрела на Гийома так? Как? Джонатан завел машину, едва прояснилось перед глазами. Ну и конченный же он кретин. Самая мятая тряпка в корзине с грязным бельем. Им подтирались они оба, а он еще и радовался. Он не пропустил автомобиль на повороте и чудом не попал в аварию, но он бы и переходящего дорогу Христа сейчас не пропустил. Перед глазами было меньше улицы и больше увиденных образов. Высокий худой Гийом и его мягкая округлая Ребекка. Они стояли рядом, не касаясь друг друга — вокруг было много людей, но как долго это продлится? Сколько времени пройдет, прежде чем его руки обхватят, скользнут по ее будоражащим изгибам? Сколько времени пройдет, прежде чем одежда упадет на пол бесполезной шелухой, оставляя только тела, созданные друг для друга, как Адам и Ева? Заглушив двигатель уже у дома, Джонатан зло стукнул по рулю. Потом еще и еще, как будто это могло принести хоть толику облегчения. Его тошнило от себя. Оттого, как сильно напряглось в штанах от всех этих мыслей. Он так жаждал их обоих и готов был ненавидеть себя за это. Хотелось смыть все это с кожи, из головы. Открыть черепную коробку, как бардачок, вытряхнуть оттуда это дерьмо. Джонатан был уверен, что испытывать это ненормально. Думать об этом ненормально. Но он давно забыл, что это такое — нормально. Струи душа шелестя хлестнули по волосам, по скулам, плечам. Не утешающие прикосновения, а колкие, будто дразнящие. Она не принадлежит тебе. Он не принадлежит тебе. Тебе ничего не принадлежит. Джонатан уперся лбом в песчаный кафель стены и сглотнул, закрывая глаза. А кто кому принадлежит? Принадлежит ли вообще? Кожа привыкла к воде, или вода согрелась, но он перестал ее ощущать. Вообще что-либо ощущать за стыдом и похотью, и гневом, смешанным с ними же. Рука легла на член, и приятное томное чувство остудило пыл, упало прохладным кусочком льда в бурлящий крепкий коктейль. Где они были сейчас? В аудитории, где не работало видеонаблюдение? Или у него? Или где-то еще? Джонатан вздрогнул, представив, как они делают сейчас то, что он хотел сделать с Гийомом. Но не его наглое лицо елозит по бумагам, а ее шелковые волосы укрывают работы студентов по Марселю ебучему Дюшану или кому-то там еще. Что не его руки прижимают к столу, а руки Гийома хищно касаются ее бедер, напиваясь их женственной податливостью. Что не он проникает в маленький жилистый зад, делая его своим, а французский член проникает в истекающее от желания лоно Ребекки, крадя ее у него. В его фантазиях это было безумно. Он не увидел ее одежды сегодня, ему хватило лица, но он представлял ее бежевое приталенное платье с рукавами до локтей, но глубоким декольте. Его так легко можно задрать, отодвинуть трусики в сторону и все, она твоя. Джонатан закусил губы. Порок развращал разум, и образы становились все темнее и вульгарнее. Он думал о них друг с другом. Думал о них с собой. И самые непристойные картины рождали все они трое. Несбыточное, но реальное промеж складок его блудных жажд. Джонатан представлял ее на себе, такой привычный и приятный вес, упругое мокрое тепло. Раскачивающиеся груди, манящие сжать их в руках, подрагивающий от толчков живот. Он представлял Гийома сидящего рядом, на уровне его головы, и дерзкий вкус члена во рту. Как он мог бы дернуть Джонатана за волосы ближе и заставить Ребекку смотреть, пока она двигается сверху, ублажая. Джонатан представлял себя внутри него, покорно лежащего перед ним на животе, принимающего его так глубоко, как он это захочет. Представлял самодовольную физиономию Гийома между ног Ребекки. Занятый делом болтливый рот и тонущие в лепестках влажного бутона прерывистые стоны, потому что Джонатан не будет сдерживаться, трахая его. Два их лица. И они оба на коленях перед ним, прижимаются щеками, пока их развратные рты отдаются ему. Два языка скользят по стволу, губы встречаются в интимном поцелуе друг с другом и они страстно целуются, прежде чем вернуться к нему. Высунутые языки и две пары глаз. Смотрят на него и ждут. Его. Только его. Последние секунды перед освобождением. Мгновением, пиком, его la petite mort, потому что потом сознание умирает. Остается одно удовольствие в темноте. Джонатан приподнялся на носках, и напряжение возвело его на пик. Обессиленно он сполз в ванну, теряя рассыпающиеся перед глазами картины их лиц и жадно ловящих семя ртов. В паху дергалось, грудь высоко вздымалась от дыхания. Джонатан прикрыл глаза локтем, справляясь с безумным пульсом. Щеки горели, запоздалый стыд от собственных фантазий освежил хлеще прохладных внутренностей непрогревшейся ванны. Джонатан наскоро обмылся и переоделся в домашнее. Переполнявшие эмоции отступили. Вместе с оргазмом его покинули гнев и сладострастие, оставив отупляющее уныние. Ее не было долго. Стараясь не думать о том, как Гийом трахает ее на каждой поверхности в своей квартире, Джонатан занял себя готовкой. Верхом его мастерства были салаты, но и это тоже сгодится. Тем более в холодильнике как раз остались овощи. Помидоры, капуста, морковь — выглядит уже не очень, — огурец. Нарезая последний кружками, Джонатан позволил себе несколько мыслей, которыми Фрейд был бы доволен. Горчица, масло, чуть уксуса. Может быть, стоило все же спросить на реддите, почему у него сносило голову от этого? Он налил себе виски, немного, на дне, но пить не хотелось. Его успокаивало это единение. Он, виски и салат в холодильнике. Заправка в отдельной емкости на столе. Он даже не понял, сколько времени прошло. Джонатан не вздрогнул или постарался не вздрогнуть, когда наконец услышал, как открывается дверь. Тихий скрип петель, дробное постукивание каблуков, шуршание одежды. Он прикрыл глаза и почти не дышал. Что стоило сказать? Что говорили в таких случаях? — О, ты уже дома? — Голос Ребекки казался неуверенным. — Ты говорил, что будешь сегодня поздно. Да, он так говорил. Он так думал. Джонатан наклонился, когда она подошла, целуя его в висок. Пытался не вдыхать сейчас, но это было выше него. Лишь выбор — чувствовать запах или не дышать вовсе. Ноздри жадно пытались уловить изменение, ощутить запах Гийома, его сигарет или парфюма, или тела. Чего-нибудь. — Да, успел пораньше, — сказал он, переводя взгляд на ее лицо. — Где ты была? Как его нос искал, искали и глаза. Эмоции. Удовлетворенность? Спокойствие? Вину? Ребекка посмотрела сторону. — Кое-что покупала, — сказала она медленно и поставила на стол пакет. Судя по звуку, там что-то твердое. Джонатан мельком глянул, о чем она. Внутри стояла маленькая черная статуэтка. Ебаное искусство. — Это с выставки. Значит, они были на выставке. Он смотрел на нее, ища отклик, но Ребекка не откликалась. И на ней не было того бежевого платья, что он представил. Светлая блуза в горошек и темная клиньевая юбка до колена. Может быть, они просто ходили на выставку? Может, у них сегодня ничего не было? — Как твой день? Ребекка вынула статуэтку из упаковки, отставляя на стол — увитый плющом стан женщины, — и прошла мимо, выбрасывая ненужный пакет. Дразнила его обоняние сладким и пронзительным ароматом от Герлен; он знал название, потому что подарил ей их на прошлое Рождество. Быть такого не могло, когда она выглядела так. Быть такого не могло, когда Гийом выглядел так. — Эй? — спросила Ребекка, когда Джонатан взял ее за локоть, подтягивая ближе. Может быть, не так нежно, как ему бы хотелось. — Что с тобой? — Ее ладони легли на его грудь, она наконец посмотрела ему в лицо, лишенная возможности бежать. Поймана за руку. Бесстыдная. — Я скучал по тебе, — гладя Ребекку по спине, он притянул ее так близко, что между ними не скользнул бы и лист бумаги. Поцеловал в висок и в макушку, щекотясь носом о мягкие локоны. — Я тоже скучала, но, может… — Неа. — Я же только пришла, — хихикнула она, — даже в ванную не успела. О, нет, очень даже успела. Под фруктовым и липким парфюмом он мог различить запах геля для душа, принятого совсем недавно. Тонкая нотка морской свежести, которую Джонатан никогда бы не учуял, если бы не знал, где искать. — Мне все равно, — прошептал он, кусая ее за ухо. — Ты сегодня в каком-то особом настроении? — промычала Ребекка, обнимая его за шею и прижимаясь грудью. — В совершенно особом. Обнимая, она вытягивалась, и ему нравилось, как задиралась юбка, делая ее доступной для его прикосновений. Мягкая шелковистая ткань и шершавая резинка чулок. Она надела ради него чулки. Черт подери. Ребекка застонала, когда Джонатан обхватил ее крепче, обнял ладонью под затылком, и, возможно, дернул за волосы. Но ему нужна была эта боль. Ему нужен был этот стон. Ему нужна была она. — Ты моя, — горячо прошептал он, и голос не дрожал. Он почти в это верил. Ребекка издала милый высокий звук, когда обе его руки нашарили белье под ее юбкой, спуская. Полностью, никаких полумер. Пока не упадет по ногам вниз и она не переступит его, оставаясь под флером юбки такая нагая и такая его. Джонатан тонул в оглушающей нужде закрепить это право. Коснуться ее везде, где мог касаться Гийом. Ласкать везде, где были его пальцы. Целовать — где были его губы. Стереть все метки близости с ее тела, впитать их в себя, сделав ее чистой. Слизать чужое прикосновение, оставив укус — клеймо. У него не было шарма французского шиповника. Не было змеиного языка обольстителя. У него не было даже преподавательского стола. Но стол на кухне оказался не хуже. Дубовый и прочный. Хорошо, что она выбрала его. Такая нагая и такая… В момент, когда он отпускает ее грудь и кладет ладонь выше, чувствуя сильное сердцебиение, и теряет от этого остатки контроля, встречаясь с животным в себе. В момент, когда он внутри, а мокрые от слюны пальцы — она ахнула, прикусывая исцелованные темно-розовые губы, но не протестовала, — входят в нее и сзади. В момент, когда оргазм так близок, что удовольствие бегает электрическими разрядами по всей коже, как лопающиеся пузырьки игристого вина. Все печати были сорваны. ...такая его. Вся. После Ребекка лежала на дубовом кухонном столе распростертая, как книга вседозволенностей, переполненная откровениями. Ее клиньевая юбка задралась, чулок с правого бедра сполз, да и блуза лишилась пуговицы. Они уронили стул, и заправку для салата, — благо емкость была пластмассовой и не разбилась, — и трахались, будто им вновь двадцать. Это все хмель французского вина. Терпкое послевкусие и сумасбродство в груди. Страсть, ревность, желание владеть, брать и отдавать, и нет, даже в двадцать так не было. Джонатан устало прикрыл глаза после. Заполняя ее, он надеялся, что в этот раз все получится, и семя даст ростки. Сделает ее больше его, чем чьей бы то ни было. Он хотел всего, чтобы упрочить эту связь, и позволил душному эгоистичному желанию собственника, возникшему из глубин подсознательного, брать верх. Хотя бы в эти минуты. — Я люблю тебя, — прошептал он тихо, касаясь ее руки. Ребекка посмотрела вверх расфокусированно, будто все еще искала дорогу обратно, к этому миру и сознанию, путь из тьмы, путь от их маленькой смерти. К маленькой жизни. Ее рука свесилась со стола, находя его, и пальцы переплелись. — Я тоже. Он положил голову ей на живот. Пусть все будет так.