Долгие разговоры о французском

— Ну пап. — Оливия замахала маленькой ручкой, отталкивая его, но Джонатан был непреклонен. — Мама дала нам задание — бантики, значит, мы будем делать бантики! Ее густые непослушные волосы не поддавались ни одной резинке, и его последняя попытка кончилась тем, что бант просто съехал. — За это мама нас не похвалит, — покачал он головой и начал устранять оплошность. Оливия, сидящая между его ног, суетилась. Удержать ее на одном месте было очень сложно, но несколько минут — или в случае Джонатана больше, чем несколько минут, — в день ей приходилось терпеть. Сестры и подруги Ребекки, реализовавшие себя как матери, говорили, что со временем станет легче. Стало ли легче? Он не мог сказать. Веселее? Однозначно. — Ладно, ладно, беги. Джонатан оставил попытки, и левый бантик выглядел немного пьяным, уехав на бок, но по крайней мере все волосы были в одном месте. Он откинулся назад, опираясь уставшей спиной о кресло, перед которым сидел, и подвинул дверь на задний дворик, следя за тем, как малышка, тут же кинувшаяся к качелям, в компании с ветром уничтожают плод его получасовой работы. Качели надо было бы подтянуть повыше, Оливия росла так быстро. Он невольно вспомнил о тянущихся минутах, часах, днях… годах до этого. Годах попыток, годах сомнений, годах подавляемой боли в груди. Сейчас время летело, как выпущенное из пушки ядро. Джонатан прикрыл глаза. Многое за прошлые годы казалось сном. И как и в каждом сне в этом остались особенно яркие детали. Конечно он вспоминал Гийома, иногда. Наверное, не в первое время, потому что беременность Ребекки проходила не так легко, как им бы хотелось, и ей требовалось повышенное внимание. Но он был готов отдать ей все внимание, лишь бы видеть ее такую — светящуюся, сочащуюся радостью, словно хорошо пропитанную булочку с корицей. Материнство сделало ее такой. Сделало его любимую женщину самой счастливой, а мог ли он хотеть больше? Джонатан вспоминал, потому что, пропав, Гийом оставил в его сердце достаточно места, чтобы заполнить. Образовал емкость, в которую уютно поместились желание иметь ребенка, славное ожидание и наконец радость быть отцом. Анализируя все после, Джонатан вспоминал свои глупые мысли о том, что их с Ребеккой спас отпуск и минуты вместе. За этим приходило осознание, что это все было лишь последствием их выздоровления. Нехотя Гийом стал операцией. Удалением аппендицита. Он не думал, что Гийом подозревал об этом. Не думал, что вообще понимал, какую роль сыграл в их жизнях и что для них сделал. Он плевал на все, и его главное заботой было… что он там говорил? Сбежать до того, как услышишь «все кончено». Забыть о нем, как об одном из примитивных романов, вычеркивая имя из памяти, стоит появиться новому партнеру. Себе он говорил, что это к тому вело. Может быть, он тогда не хотел в это верить, но… Возможно, в нем еще осталась обида. Уже не такая сильная, как когда он понял, что то, что Гийом перестал отвечать на звонки и сообщения, связано с тем, что риэлтор показывал квартиру в его доме, когда он туда приехал. Квартиру на четвертом этаже. Произойди это все чуть раньше, он бы задумался о том, чтобы снять ее хотя бы на месяц и просто сидеть на диване, глядя в большие квадратные глаза-окна и вспоминая о нем. Но это было сейчас и он почти ушел. Ехал в университет Джонатан с той же непроглоченной обидой и раздражением, которое, как и ранее бывало, вызывал этот француз. Ехал, чтобы услышать ожидаемое о том, что он принял предложение университета Дидро, который давно жаждал заполучить его. Гийом не исчез бесследно, Джонатан знал, где он. И осознание в конце концов успокоило и примирило с реальностью. Это не Гийом сбежал, это он не погнался за ним. Мог бы? Сколько раз Джонатан задавал себе вопрос, столько раз ответ был однозначным. Он отвел взгляд от Оливии на секунды — встретить глазами Ребекку, посвежевшую после душа, мягкую, любимую. Она погладила его по голове и вместе они посмотрели на Оливию. Чуть не перевернувшись назад, та воскликнула «ой», а потом глянула на них, маша маленькой пухлой ручкой, мол, все в порядке. Некоторые вопросы Джонатан себе не задавал. Например, как бы справлялся, если бы вырванная плоть из тела его чувств не заросла травой новой любви. Или как пришлось бы закончить все самому. Такие мысли тоже были. Или почему, когда Оливия росла, ее глаза, потеряв младенческую синеву, стали зелеными. Может быть, достались ей от бабушки Ребекки. Может быть, ответ был другим. И он его устраивал. Джонатан думал о том, что счастлива Ребекка. Думал о том, что счастлив сам. И это того стоило. Все того стоило.