Долгие разговоры о французском

Белые стены Гийома успокаивали. Они походили на нетронутый холст, где могло быть нарисовано что угодно. Как начало жизни и миллион возможностей, из которых ты воспользуешься всего несколькими. Квартира здесь была немного меньше, но дороже. Но это все-таки Эколь Милитэр, классическая постройка старого города на авеню Дюкен, а не какой-то новомодный коробок в Бирмингеме. Его по крайней мере все устраивало. Светлая комната, крохотная кухня со скошенными тумбами и кричаще неподходящими сюда стиральной машиной и посудомойкой, о которую он запинался, подогревая себе воду для кофе. Вечером он любил открывать высокие двери балкона, окруженного коваными изысканными перилами, и дышать. Рассматривать старинные дома цвета охры, прислушиваться к голосам гуляющей вечером молодежи. Раздвинув бежевые шторы, Гийом распахнул окна в гостиной, и комната наполнилась землистым запахом только начавшегося дождя. Капли отскакивали от перил, оседая на белом подоконнике, но все еще не доставая до стопки его книг. Даже во время осеннего дождя тут не было так холодно, как вечерами в прохладном северном Бирмингеме. Небо стекало крупными частыми каплями, унося с собой тяжесть, которой отекали его мысли в такую погоду. Бижу не любила открытое окно во время дождя, поэтому поспешно запрыгнула на маленький диван напротив телевизора, устраиваясь рядом с серым мягким валиком. Прошло время. Достаточно, чтобы утихла боль, ноющая, как после удаления зуба. Недостаточно, чтобы перестать думать. Гийом не знал, но думал. Думал, что Джонатан наверняка вспомнил о нем и пытался связаться. Думал, что он точно заехал к нему домой — может быть, через неделю, может быть, позже, потому что у будущих отцов много обязанностей, — чтобы увидеть, что там не осталось ничего из того, к чему они оба привыкли. Он лишил Джонатана возможности сказать прощай, которой не лишил Ребекку. Но Ребекка никогда не говорила, что влюблена в него. В чем-то они были схожими, но в чем-то, как в этом, такими разными. Гийом подвинул диван ближе к окну, ставя бокал на подоконник, как на маленький столик, потому что маленький столик уже был занят. Его работы, ноутбук, новая книга, которую он осуждал. Теперь там не было писем, потому что он наконец на них ответил. Устроившись, он вновь взял бокал, смотря на осенний Париж через его стекло. «Шато Виркулон» не просвечивало, но напоминало ему о некоторых днях далеко отсюда. Некоторых разговорах далеко отсюда. Долгих и нет. Разговорах о людях, отношениях, проблемах, о чувствах, об обычаях, о любви, о неуловимо английском и неуловимо французском, и том, где они встречаются, том, для понимания чего не требовался ни один язык. Он позволил себе малость через пару лет — посмотреть их фото на Фейсбуке. Внутри Гийома было немного тревоги, словно залежавшейся на дне, как в банке с джемом, стоящей в глубине шкафа.. У Джонатана и Ребекки родилась дочь, судя по надписям под фото, они назвали ее Оливия. Она очень походила на Ребекку, вьющиеся каштановые волосы, большие глаза, маленький рот. Насколько Гийом не отличал детей, но этот выглядел забавно. Мило. Ребекка на всех фото смеялась, и Джонатан казался очень счастливым. Таким счастливым Гийом помнил его в нескольких моментах. Ему хотелось верить, теперь их стало больше. Хотелось верить, Джонатан не тоскует по нему так, как он сам тосковал по тем временам в Бирмингеме. Хотелось верить, Ребекка по-настоящему нашла себя, нашла то, что все это время искала. Вокруг глаз Джонатана струились радостные морщинки. С губ Ребекки не сходила довольная гордая улыбка. Память о них постепенно становилась теплой мягкой ностальгической ноткой среди череды его воспоминаний. Воспоминанием о том, как он стал… Гийому не хотелось говорить такое клише, но все же лучше. Нашел в себе что-то новое. Возможно. И он все еще не жалел ни об одном из своих решений, ни об одном из своих действий. Он должен был покинуть их, покинуть этот город, он должен был… Иногда Гийом погружался в меланхолию, но потом вспоминал о них. И почему-то ему становилось легче.