По локоть в крови.

Острое лезвие мясоразрубочного ножа с резким и громким стуком вбивается в деревянную доску на столе, залитую красной густой жидкостью. Хруст костей не слышен из-за силы, умело приложенной юношей к удару. Светлую молодую ножку разрубает на две неравные части, дабы отделить более филейную — насыщённую нежным мясом и салом. Юноша за разделочным столом ничего не говорит и не чувствует, лишь смотрит каким-то потерянным взглядом в закрытые веки мёртвой свиньи, которой следующим вечером поужинает его семья. Бан Кристофер Чан — восемнадцать лет от роду — для него шик и блеск молодости всего лишь пустые слова. Родительский дом никогда не встречал его лаской, любовью и заботой, которых так жаждало всё ещё детское, такое израненное и жалобное сердце. Явиться на свет старшим ребёнком в деревенской семье всё равно, что с самого рождения неумелой рукой подписать контракт с дьяволом, который при любой оплошности с нежностью возьмёт за голову, погладит по волосам и свернёт шею. Внимание на себя обратить можно только неудачей и промахом, а также в знак наказания за это получить снятыми с отцовской лошади поводьями, и дашь клятву, что такого больше не повторится. Родители семьи Бан были людьми порядочными, до мозга костей верующими и прилежными. Даже в деревенском обществе их желание быть исключительно правильными вызывало смех и косые взгляды, а мужики в пивных забегаловках так и твердили, что трое детей, видимо, взялись от святого духа. Старшему сыну семьи — Бан Чану — было вовсе не до смеха, ведь брат и сестра для него — неземное сокровище, которое он обязан защитить даже ценой собственной жизни. Юноше пришлось пожертвовать собственным детством, отрочеством и светлым будущим, которое, может быть, встретило его с распростёртыми объятиями, если бы не упущенная возможность: после получения основной базы знаний дома от дядюшки по отцовской линии, с которой можно было спокойно читать несложные книги, считать и складывать количество мешков с крупой, Чана сразу же отправили работать. Сначала это были посевы в густых и бескрайних полях, где постоянно съедали мошки и солнце жарило, как на Марсе. Чан не уверен, что именно на Марсе было жарко. Он очень мало знал о небе, звёздах и планетах. С возрастом ему удалось попробовать себя во многом, однако его сильные и большие руки особенно хорошо прижились в мясном деле. Слышать визги и крики скота было безумно больно, особенно, когда каждого молодого бычка ты лично выкармливал, уводил из поля обратно в домашний загон и гладил по пушистому, кудрявому плоскому лбу, за что получал лёгкий толчок в мозолистую ладонь. Когда каждую наседку брал на руки, стрясая с неё выпадающие пёрышки, каждого крольчонка сажал в клетку и кормил тонко нарезанной морковью. Бан Чан старался не плакать, потроша домашних любимцев, ведь его семья не должна голодать, а младшие брат и сестра должны закончить школу в ближайшем небольшом городе. Он обязан приносить домой деньги и обеспечивать единственных родных для него людей. Отец семьи Бан уже как пять лет не ходил по этому свету, что удручало и печалило всех, а в особенности старшего сына. Вся ответственность легла на его тогда ещё не окрепшие плечи. Узловатые пальцы, подобно клешням, вычищают разрезанное брюхо животного, сметая внутренние органы и лишнюю кровь в огромный таз. За стеклянным окном солнце уже заходит за горизонт, и Чан торопливо расправляется со свиной тушей, пока над ней не начали кружить мухи. В мясную лавку, где он работал, народ заходил часто, ведь всей деревне нужно было мясо. Кто-то покупал его здесь, кто-то просил Чана расправиться со своим скотом за деньги, потому что сам не хотел брать такой грех на душу. Чан старался не думать, что делает что-то плохое. Он просто хочет, чтоб его семья была сыта, а у младших были деньги на обеды в городской столовой. Старый звонок на деревянной двери сигнализирует о приходе нового клиента, когда Чан выходит из своей рабочей зоны к прилавку с уже вымытыми руками. Его коллега — Чхве Сан — сидит на обшарпанном табурете, краска с которого отваливается мелкими пластами, и пытается поджечь кончик сигареты старой зажигалкой. — Сан, не кури здесь, я только новые куски разложил, — просит Чан, на что Сан пожимает плечами и всё же выходит, сталкиваясь широким плечом с зашедшим покупателем. Только сейчас Чан обратил на него внимание. Невысокий коренастый мужчина стоял напротив прилавка: помещение явно было маловато для него, ибо спина и плечи его были очень широкими. Бан Чан, конечно, его понимал, и самому часто приходилось чувствовать себя слоном в посудной лавке. Внимание карих глаз Бана привлекает внешний вид стоящего напротив мужчины: идеально выглаженный, чёрный дорогой костюм, на воротнике которого имеется фирменный значок. Не то, чтобы Чан разбирался, просто часто слышал от младшей сестры. Сразу видно, городской. — Что у вас есть? — совсем не обращая внимания на то, как незнакомец его рассматривает, спрашивает мужчина. — На неделе зарубили двух быков, осталось много мяса. Вчерашние куры, только что занёс свиную вырезку. — Чан говорит размеренным и спокойным голосом, чтоб незнакомец всё услышал и смог определиться. Он не забывает пальцем указывать на куски мяса, хранящиеся за стеклом, где также имеется картонная табличка с указанной ценой. Незнакомец улыбается, смотря на свежие куски мяса через стекло. — Тогда три куриные грудки и вырезку, — заключительный ответ мужчины Чана радует, ведь свинина у них самая вкусная, оттого она и подороже, а значит выручка будет больше. На всякий случай переспрашивает и уточняет, чтоб не ошибиться, на что незнакомец довольно добродушно повторяет и отвечает ему. Обычно люди с города не такие. Бан Чан кладёт мясо в целлофановые пакеты и взвешивает на старых весах, которые, что удивительно, до сих пор работали, и погрешность была всего лишь в два килограмма. Чан привык, потому что работает здесь чуть ли не с самого детства. Он говорит мужчине сумму, и тот всё оплачивает, после чего Чан передаёт ему пакет со всем мясом. — Спасибо за покупку, заезжайте ещё, — у Чана на лице улыбка, как и положено. — До свидания, — кратко, но вполне дружелюбно. Чан доволен. Сан тушит сигарету о дверной косяк, когда заходит обратно в помещение, пропуская мужчину с пакетом. Он спрашивает о покупках того незнакомца в офисном костюме, и Чан рассказывает, после чего они вспоминают, что небольшая компания таких дорого наряженных мужчин недавно остановилась в их деревне по неизвестным причинам. Никто не знает самих мужчин, города, из которого они приехали и цели их визита, Сан только припоминает, как знакомая тётушка упоминала, что остановились они в самом хорошо обустроенном домике в центре, шумят много, пьют, но ничего подозрительного не делают. Разговор забывается в рабочей рутине и клиентах, заходивших достаточно часто. Вечер нагрянул быстрее, чем ожидалось: небольшая деревушка на опушке леса в уверенном темпе погрузилась в темноту, густые сосны схватили своими широкими ветвями с позеленевшей листвой последние лучи солнца, звери на окраине зашуршали, а птицы стихли. Неизвестно от чего, но сознание Бан Чана погружалось в какую-то сладкую негу каждый раз, когда они с Саном закрывали мясную лавку, прощались и расходились в разные стороны к своим домам, а весь путь он шёл в одиночестве. Ночь в деревне чаще всего была спокойной и тихой даже в центре, не смотря на то, что многие летние гуляния в этом году поощрялись, и местные продлевали празднования до полуночи. В руке Чана небольшой пакет с остатками свиной вырезки для семьи и куриными лапками, которые завтрашним ранним утром он отварит и накормит ими свою кошку Ттоки. Он широкими шагами движется по истоптанным улочкам, то и дело оглядываясь на оставленные на подоконниках свечи. В тёплом свете одной из таких свеч он разглядывает знакомое лицо его с Саном общей знакомой Наен, которая приветливой улыбкой его приветствует, и Чан не может не улыбнуться ей в ответ. Девушка машет ему очень застенчиво и сразу же, как замечает чужую яркую улыбку, возвращается к своим бегониям, поливая их из маленького чайничка и целуя лепестки едва распустившихся цветков. Это было так волшебно, что Бан Чану приходится встряхнуть головой, чтоб продолжить свой путь. Наен была милой, заботливой, да и в принципе прекрасной девушкой. Она была единственной, кого Чан хорошо знал и даже прогуливался с ней по вечерам, когда работа отпускала его чуть раньше обычного. Чан задумывается о том, что, будь он более обаятелен, взял бы её в жёны. Если бы она позволила. На пороге родного, завалившегося на бок, домика, его встречает Ттоки, преданно и любвеобильно поднося к ногам хозяина пойманную мышку. Чан усмехается, наклоняется, гладит и хвалит молодую охотницу, шутливо зовёт кормилицей и улыбается, на что кошка под его руками изгибается и мурлычет, щуря свои разного цвета глазки. Чан с осторожностью отгоняет кошку с мышкой в зубах от входной двери, стараясь не смотреть, как по перекусанной шейке стекает кровь. Внимательно проследив, чтоб пушистый светло-коричневый комочек с добычей не пробрался в дом, Чан встречается взглядом со своей младшей сестрой Сурин. Она медленно протирала влажной тряпкой посуду, опущенную в таз с тёплой водой, и улыбалась Бану. — Сегодня совсем с темнотой пришёл, — со вздохом произносит Сурин, вылавливая своими добрыми глазами виноватый взгляд старшего брата. — Заработались совсем? — Собирали потроха, накопившиеся за всю неделю. Вонь невыносимая, завтра пойдём к яме, вывозить нужно, местные уже жалуются, — Чан опускает пакет с мясом на край стола, сразу же вынимая из него лапки и складывая в холодильник. — Что хочешь завтра? Думаю, овощи уже поспели, мы можем сделать кимчи. — Отлично! Старший Бан улыбается реакции своей сестры, чистой рукой треплет её по спутавшимся, таким же кудрявым, как у него самого, волосам, складывает оставшееся мясо в морозильную камеру и, предварительно вымыв руки, выходит с кухни в зал. На краю старой софы сидит его мать, пусто смотря в стену напротив. Чан идёт к ней молча, специально наступая на самые скрипучие половицы комнаты, чтоб она точно его услышала. Он садится на колени перед матерью с виноватым видом, который она, к сожалению, не заметит. — Насмехаешься надо мной? — без единой эмоции в голосе спрашивает женщина. — Что? — поражённо выдыхает Чан, тут же заволновавшись. Он берёт материнские ладони в свои, начиная покрывать быстрыми поцелуями. — Ни в коем случае, матушка. Я задержался на работе, было много дел. Но зато в этом месяце я получу больше, чем обычно, и я куплю Сурин то платье, которое она так хотела. Чан продолжает целовать руки своей матери, шепча извинения, но ту, кажется, совсем не заботит его раскаяние. — Почему ты по сию пору не женат, Чани? — спрашивает она почти слёзно. — Я только лучшей жизни для тебя хочу, а ты всё одинок и одинок. Совсем ни одна девица тебе не нравится? С женой всяко проще будет, сынок. Мне и сестру твою до смерти замуж выдать нужно, да и брата твоего женить. Хоть ты меня не подводи. Чан не замечает, как сам начинает плакать, опуская голову и смотря слезящимися глазами в крашеный пол. Мать не любит, когда он плачет, и ему безумно стыдно. — Нравится, матушка, многие нравятся! — надрывно говорит он, всхлипывая и глотая солёные, горячие слёзы. — Да только не уверен я, что нужен хоть одной. — Не говори глупостей. Ты у меня видный, красивый, как отец твой, работящий и умный. Любой такой нужен, ты ведь у меня всё умеешь. Уже и подруг в дом звать стыдно, ибо ты у меня такой замечательный, а совсем одинокий. Ничего не отвечая, Чан лишь держит материнские руки в своих, роняя на них постыдные слёзы. Он не может признаться матери, что совсем не хочет жениться. По крайней мере сейчас. Девушки красивы, привлекательны и милы, да только боится он их, боится ответственности. Боится, что не полюбят они его. — Подумай над этим, сынок, — мать гладит Чана по голове и отворачивается. Чан тут же поднимается и часто кивает, говоря, что обязательно всё решит. По пути в свою с братом комнату он встречает Сурин. Уже в неглиже и собранными в пучок волосами она ему понимающе улыбается и желает добрых снов. Чан отвечает тем же. Сурин была прекрасной: красивая, нежная и очень добрая. Чан всегда считал, что она достойна всего в этой жизни, что только может позволить его семья. Младший брат уже приучался к тяжёлой работе и Чан был рад, ведь помощник ему не помешает, а вот Сурин он постоянно огораживал от деревенских хлопот. Конечно, уборка, кормление скота и посевы входили в её обязанности, но Бан Чан, как самый лучший на свете старший брат, не позволял ей заходить дальше и напрягаться слишком сильно. Вот только печалило его, что мать хочет выдать её за сына друга семьи, который старше её аж на двадцать лет. Это вызывало отвращение и отрешённость в душе Чана, ведь он хотел для Сурин всего самого лучшего. Хотел, чтобы она вышла замуж только по любви, ведь сестра всегда говорила, что крестьянские дети тоже любить умеют. Чану стыдно ловить себя на мечтах, но он тайно хочет, чтоб мать не дожила до свадьбы его сестры. — В порядке? — спрашивает она тихо, приглашая старшего брата в свою комнату, которая когда-то была старой и пыльной кладовкой. Чан тогда немало сил потратил, чтоб превратить комнатку в такое светлое, чистое и уютно местечко, коим она являлась сейчас. Пришлось просить Сана и его младшего брата помочь, благо те денег за свою работу не брали. Возможно, они правда были друзьями. — Полный порядок, — кивает Чан, проходя в комнату и сразу же усаживаясь возле кровати сестра. Та садится рядом, но на край мягкого футона. — Что нового в школе? Тебя не обижают? — Всё хорошо! У меня есть очень добрые подруги, Миен и Рюджин очень хорошие, а ещё такие талантливые. В классе есть несколько ребят, которые смеются над тем, что я из деревни, но девочки всегда меня защищают, — с улыбкой говорит Сурин. Чан уже хочет возразить, но голос сестры его останавливает. — Не волнуйся, Чани. Пока я не скажу, откуда я родом, никто и не догадывается. А всё по тому, что ты обеспечил мне и брату красивую одежду. Спасибо большое. Чан улыбается смущённо, когда сестра наклоняется, чтоб приобнять его за плечи. Это была чистейшая правда, Бан Чан правда ездил с сестрой и братом в город, чтобы купить им красивую и недорогую одежду. Иногда позволял им выбрать что-то подороже, чтоб не быть хуже детей в школе. Они всегда благодарили его принесёнными на деревянные окна мясной лавки полевыми цветами. — Завтра будем читать романтическое произведение, — мечтательно шепчет Сурин, опускаясь всем телом на кровать и укрываясь лёгким пледом. — Опять? — Ага! Учительница Мо говорит, что оно очень интересное. — Расскажешь мне? — Конечно! Нам выдадут книжки, чтобы мы и дома читали. Будем вместе читать! — яркая улыбка тянулась чуть ли не от уха до уха девушки. — Звучит отлично. Спи сладко, Сурин, — Чан поднимается и подходит к двери сестры, на прощание оглядываясь. — Доброй ночи, Чани-хен. Сурин хорошо училась и была очень способной, это Чан точно знал. Каждый раз, когда у Чана была возможность, он встречал сестру с города на остановке. По пути домой она рассказывала Чаню сюжеты прочитанных в школе книг. Чаще всего они были именно романтичными, ибо Сурин училась уже в средней школе и таковой была изучаемая её школой программа. Ей очень нравились романтичные истории, так красиво и волшебно написанные, что Чан сам привык к ним настолько, что в силу своей молодости мечтал о таком же. Было весьма глупо и даже стыдно засыпать с мыслями о безграничном счастье, но Бан Чан просто хотел быть любимым.

***

Лес встречал своими густыми кронами даже совсем низких, едва повзрослевших молодых деревьев и особой живность: по ветвям бегали пёстрые бельчата, под корнями прятались напуганные зайцы, и оставалось лишь надеяться, что сюда когда-нибудь не нагрянут волки, иначе пожрут весь скот. Чан и Сан вдвоём приподнимают наполненную тачку, чтоб освободить её от внутренностей животных. Кровавое месиво скомканными кусками летит в глубокую широкую яму, из недр которой исходила невыносимая вонь. Сан кривится, его вот-вот стошнит, он снимает тряпочную перчатку и закрывает ладонью лицо, сдерживая рвотные позывы. Чан понимающе кивает, отводит тачку от края образовавшегося обрыва и направляется в сторону реки. Они моют тачку с помощью старого тряпья и взятых с собой ковшей, чтобы не загрязнять кровью чистую реку. Вдалеке на берегу рыбачит знакомый дедушка, парни ему приветливо машут, после чего возвращаются в деревню к своей работе в лавке. Каково было удивление Чана, когда на пороге закрытой мясной лавки он встречает уже знакомого мужчину, который приходил к ним вчера. На нём был костюм, но другой, кажется, тона на два светлее того, что был в прошлый раз. — Я думал, вы сегодня закрыты, — признаётся широкоплечий мужчина, пропуская Чана и Сана к двери. — Нет, мы всегда открыты, просто нужно было разобраться с кишками и костным остатком, — отвечает Сан, открывая лавку спрятанным в кармане ключом. — Чан, ты забыл повесить табличку? — Прости, я правда забыл. Трое проходят в мясную лавку, Сан уходит в комнату с мясом, а Чан остаётся за прилавком, стягивая перчатки и надевая через голову рабочий фартук. Мужчина же покорно ждёт, совсем не высказывая недовольства, лишь молчит, разглядывая мясо за стеклом. — У вас всё мясо свежее? — невзначай спрашивает мужчина, пока Чан расправляется с поясом фартука. — Да, конечно, — торопливо отвечает он. — Мы всегда проверяем мясо на свежесть и наличие паразитов. Если оно портится, то мы выбрасываем его. Но если всё не слишком плохо, то кормим им уличных собак. — Я понял, хорошо, — кивает мужчина. — Тогда, мне ещё свиной вырезки, примерно на килограмм, ягнёнка на полтора и немного телятины. Чан утвердительно кивает, кричит Сану, чтоб тот достал из холодильника телятину, а сам расправляется с имеющимся на прилавке мясом. Его удивляло, что городской мужчина пришёл к ним вновь, однако это вполне радовало и тешило его самолюбие — они отлично справляются, раз за мясом приходят ещё раз. Чан мягко улыбается этой мысли, завязывая пакеты крепко, чтоб не порвались. — Телятина с кровью. Я думаю, её можно хорошо и очень вкусно пожарить, — предлагает Чан между делом, на что мужчина оживляется. — О, это отличная идея! — Чану кажется, что тот просиял. — Точно, Хван просил курицу... Можно куриную грудку? Или бёдрышки, смотря что осталось. — Всё есть. — Кладите всё, что есть! Чана заметно радовал энтузиазм пришедшего клиента. Больше всего ему нравилось, как другие люди ценили и уважали их с Саном работу, ведь это явный показатель их стараний и предшествующего успеха. Мужчина оплачивает заказ и уходит в неизвестном направлении с двумя небольшими пакетами, а Чан так и не решается спросить у него откуда они. К прилавку выходит Сан в точно таком же халате, что и Бан, и вместе они продолжают работу. Вечер встречает парней уходящим за горизонт солнцем и опустевшими широкими улочками деревни, когда двери мясной лавки закрываются на ключ. Рабочий день закончился весьма сносно и, вероятнее всего, принёс им небольшую прибыль благодаря проданному мясу недавно зарубленных свиней. Сан никогда не прощался долго, предпочитал скудно, но вполне тепло и дружески говорить "спокойной ночи" и уходить к домику своему дяди. Никаких объятий, красноречивых фраз и даже приятельского рукопожатия — Чан ни в коем случае не настаивал, отвечал другу тем же и скрывался в переулке. На этот раз Бан Чан шёл домой с пустыми руками, за что ему было стыдно. Он привык всегда после работы приносить остатки мяса, что обеспечивало семью постоянным питаниям, однако в этот раз у него была причина: мяса в доме было слишком много. Мясо не съедалось за один день, даже не смотря на то, что в их семье четверо человек, двое из которых — парни, которым была необходима сытная и тяжёлая еда для восполнения затраченной за день энергии. Матушка часто жаловалась, что семья ест одно и то же из-за Чана, поэтому он вместе с Сурин начал приспосабливаться к более сложным блюдам, даже тем, что включали в себя мясо. Погрузившись в свои мысли и полностью отдав им свою душу, Чан не заметил, как ему навстречу шла девушка. Он остановился лишь тогда, когда они чуть было не столкнулись и Бан лицезрел милейшую девичью улыбку. — Здравствуй, Чан, — девушка поприветствовала его приветливым взмахом руки, после чего Чан очнулся. — Привет, Наен, — кивает он ей. — Не слишком ли поздно для вечерних прогулок? — Я и не собиралась, на самом деле, но Черри очень просился на улицу, когда увидел в окно на деревьях в саду белок, — Наен кивком головы указывает шустро пробирающегося через кусты чёрно-белого пса, которого Чан бы и не заметил, если бы не слова девушки. — С ним не страшно, он у меня охотник и защитник. Наен говорила правду: её пёс Черри действительно был отменным охотником, которого когда-то ещё живой дедушка девушки часто брал с собой в лес и на реку, чтоб умнейшее животное бегало за зайцами меж деревьев и подбирало с мелководья пристрелянных уток. Так что Чан в полной защищённости девушки не сомневался, Черри и на него несколько раз бросался, однако быстро привык к парню, когда тот задобрил его косточками, принесёнными с работы. Юноша треплет за пушистом чёрным ухом подбежавшего пса, пока расспрашивает Наен о бабушке и её самочувствии, делах в огороде и о новостях в деревне, выплетая из собачьей шерсти куски грязи и репейник. Их разговор затягивается, они проходятся по улице медленным шагом, потому что от Чана всё ещё не отлип любвеобильный пёс, а Наен старалась не отходить слишком далеко. Проходящие мимо старушки, явно вышедшие из единственного в деревне продуктового магазинчика, одаривают Бан Чана и Наен смешливыми взглядами и шёпотом, который не сулил ничего хорошего — слухи, "женитьба" и дальнейшие расспросы об их отношениях обеспечены. — Слышала, что в деревне остановились городские ребята? Кто-нибудь знает, кто они? — как бы невзначай спрашивает Чан, хотя в душе его чуть ли не разрывает от любопытства. — Честно, не слышала, — с печалью отвечает Наен. — Тётушка Цзян говорила бабуле, что один из них выкупил тот домик, в котором они остановились, вот и приехали. Я недавно ходила к Джиу, а их дом совсем рядом. От этих мужчин столько шума, просто ужасно! Джиу сказала, что ночью они много пьют и кричат ещё громче, постоянно включают несуразную музыку и разбивают бутылки о стены. — Какой бардак. — Согласна. Ещё, — Наен словно мнётся, прежде чем рассказать. — Джиу говорит, что двое толстых мужчин постоянно смотрят за ней в окно, когда она работает. А у них окно прямо в её палисадник выходит, не спрятаться от их мерзких взглядов! — О, Милостивый, — поражённо ахает Чан. — Будь осторожна, мало ли, что у них на уме... — Конечно, — утвердительно кивает. Чан провожает Наен до её дома, где она живёт вместе со своей бабушкой, помогает загнать непослушного пса в вольер и посадить на цепь, после чего прощается с девушкой мягкой улыбкой. Она отвечает ему более яркой и солнечной, такой, какой умеет улыбаться только она. Чан уходит домой. Неделя пролетает незаметно, дни теряются в пучине работы. Помимо дел в мясной лавке, Чан получает работу ещё и из вне: его просят зарубить четырёх кур и двоих зрелых баранов, и Чан берётся за это без лишних вопросов, ведь в его случае деньги не пахнут. Чан по крайней мере надеется, что за ним попятам не следует запах крови. Мужчина в пиджаке заглядывал каждый день и выбор купленного им мяса был постоянно разным, но Бан Чан с точностью мог сказать, что он попробовал всё, что имелось в ассортименте, Сан даже смог продать ему упаковку приправы, которую для их лавки делала на продажу его тётушка. В конце недели Сан успел пошутить, что если эти городские "бизнесмены" будут приезжать хотя бы раз в месяц, то их выручка будет на постоянно основе довольно крупной. — Можем в этот раз скинуться по сумме поменьше? — спрашивает Чан, когда рабочая неделя подходит к концу. В начале каждого месяц они с Саном выбирались в город, чтоб закупиться расходным материалом для работы, будь то пакеты и конверты, новые ножи и другая мелочь. — А чего так? — интересуется в ответ Сан. — Обещал Сурин платье купить, оно дороговато, а семье ещё жить на что-то, младшим деньги оставлять на обеды в школе нужно, не будут же они голодать, — обречённо выдыхает Чан, рассматривая подсыхающее мясо, которое они убрали с прилавка. Думает, какое лучше отдать Наен для Черри и принести домой для Ттоки. — Конечно, братец, как скажешь, — с улыбкой заверяет его Сан. Чан чувствует, как в голосе друга мутнеет жалость, которую он так ненавидел. — Спасибо. Их прогулки с Наен становятся чем-то вроде ежедневной рутины, — пожалуй, единственной, которая была самой желанной, совсем не в тягость, — девушка так удачно попадалась Чану по дороге домой со своим псом, что он успевает привыкнуть. И так Чану было гораздо спокойнее, он знал, что Наен в безопасности, что она точно дошла до дома целая и невредимая, за что парня постоянно благодарила бабушка девушки. Чан был заботливым, а Наен принимала эти ухаживания, сорванные по утру и оставленные по дороге в мясную лавку цветы, которые каждый раз ставила в вазочки на своем столе. Девушка несколько раз приглашала в гости на чай, Чан до последнего отказывался, но, заметив её грустный взгляд в прошлый раз, согласился. Матушка слухам, что Бан Чан дружит с чудесной Наен, была очень рада, ведь это означало, что сын послушался её совета и взялся за ум. Она с гордостью рассказывала подругам о том, как Чан приходит домой и только о Наен и говорит, однако это было вовсе не так: Чан рассказывал мало и с особым стеснением. Ему не хотелось, чтобы Наен подумала, что она ему чем-то обязана, да и уверенности в своих чувствах и серьёзных намереньях у него пока не было. Чан изрядно провожал Наен домой, изредко пересекался с ней на улице во время различных работ: та всегда приветливо и лучезарно ему улыбалась, на что Чан всегда старался ответить хоть немного похожей улыбкой. У них не было разговоров. Вернее сказать, Наен чаще всего начинала длительный и бесконечный монолог о своем дне, книгах и мечтаньях. Рассказывала, сколькими котятами окотилась бабушкина кошка, сколько цыплят развели их соседи и какие красивые у её подружки были платья. Чан всегда внимательно слушал, боясь вздохнуть слишком громко и ненароком отвлечь девушку от рассказа. Не решался перебить, лишь в минуты редких пауз, когда Наен с задумчивым видом вспоминала бескрайнюю нить прошлого рассказа, вставлял краткие факты из его жизни. В прочем, Чану было нечего рассказать, а слушать Наен всегда очень приятно.

***

Рабочий день заканчивается сбором остатков с разрубочного стола и громким шипением на разлетавшихся по мясной лавке мух. Сан пришибает парочку мокрым от крови полотенцем, пока Чан сортирует мясо по пакетам. — Отлично сегодня поработали, верно? — Спрашивает Сан, подсовывая руки под струю воды в проржавевшем умывальнике. — Да, ты прав, — кивает Чан с дружелюбной улыбкой и берет в руки два больших пакета. — Ну ничего ты сегодня набрал, — усмехается Сан, взглядывая на груз в руках напарника. — Все в дом? — А, нет, — замявшись, юноша проходит мимо Сана и открывает ногой входную дверь. — Бабушка Наен попросила занести им мяса, я еще для их собаки шкурки собрал. Остальное да, домой. Обещал Сурин устроить вечер жаренного мяса. — Хах, понял. Сан вытирает руки о висящее возле умывальника полотенце и, прихватив два контейнера для семьи, выходит следом за Чаном. Он закрывает лавку на ключ, который тут же бросает в карман своих брюк, после чего поворачивается к Чану и жмет ему руку. — Давай, до завтра. — До завтра, Сан. Доброй ночи. Парни прощаются и отправляются по разным путям. Чан задумчиво смотрит на ночное небо и разглядывает звезды. Сурин мало рассказывала о звездах, хоть в школе у них и была астрономия. Конечно, у Чана имелись базовые знания о небесных телах и их строениях, однако какими-то глубокими познаниями он не отличался, о чем, конечно, сожалел. Ему хочется знать больше, понимать сложные вещи и научиться самостоятельно находить ответы на интересующие его вопросы. Он думает спросить сестру по приходе домой о ночном небе. Заблудившись в собственных мыслях, Чан не замечает, как почти проходит мимо дома Наен. Напоминанием становится куст малины, выбившийся из-за забора бабушки Наен и перебравшийся на проходную дорогу. Без раздумий, юноша возвращается к ветхой калитке, которую открывает с помощью своей ноги, и проходит в небольшой уютный дворик. Удивление приходит, когда Черри с довольным собачьим воем не выбегает ему на встречу, принимаясь запрыгивать на него, чтобы дотянуться до лица и широким языком вылизать — Чан вообще не замечает собаки во дворе. Дверь в дом Наен открыта, что настораживает. Конечно, в теплое время многие оставляют входную дверь открытой, чтобы впустить в дом прохладный вечерний ветерок, да чтоб домашним животным было проще выбежать во двор. Чан поднимается на крыльцо и зовёт сначала девушку, а потом и её бабушку, пока в ответ слышит только тишину и урчание уличных котов, занежившихся на столбиках забора. Бан решает, что сейчас нет места манерам, и входит в домик, предварительно разувшись на пороге. Осмотрев коридор, парень проходит вглубь дома, опускает на кухонный стол пакет с мясом и продолжает поиски по дому. Не найдя никого из жильцов, Бан Чан покидает дом и обеспокоенно начинает кричать имя девушки, чтобы та в случае чего услышала его. Наен редко выходила в такое время одна, что заставляло беспокоиться еще больше: молодой девушке нечего было по темну делать на улице, даже во дворе, не говоря уже о территории за его пределами. Чан покидает двор и закрывает за собой калитку на петлю, после чего выбегает на дорожку, продолжая звать Наен. Время позднее, при определении на глаз можно было сказать, что уже часов десять или одиннадцать. Старушки уже давно, подобно напуганным ласточкам, упорхнули с лавочек и скрылись в своих домиках, возможно, вязали носки изредка заезжающим внукам или уже готовили постель для сна. Но Наен по прежнему нигде не было, на крики она не отзывалась, и даже пса девушки нигде не было. Возможно, он тоже ушёл на поиски своей хозяйки? Однажды Чан потерял Сурин, когда они гуляли в лесу. Его младшая сестра споткнулась на обрыве, пока пыталась спрятаться от брата, и сильно ударилась головой, из-за чего потеряла сознание. Чан был очень обеспокоен и не мог найти себе места, он оббегал весь лес, почти сорвал голос и едва не потерял надежду найти сестру, пока не услышал тихий всхлип. Всхлип. Недалеко раздался тихий всхлип и скулёж, который болью отозвался в сердце Чана. Бросившись в сторону исчезающего звука, Чан не находит никого. Он осматривается, но темнота неосвещённой улицы даёт отпор хорошему зрению молодого парня, ухудшает видимость и делает это очень не кстати. Завернув за угол в тёмный переулок, глаза Чана цепляются за светлый пушистый мех лежащего на земле у забора заброшенного дома Черри. — Черри, — Чан подбегает к подозрительно поникшей собаке его подруги, протягивает к ней руки и, не получив никакой реакции, застывает. Кровь. У Черри шла кровь. Бан Чан падает на колени перед собакой и напуганными глазами её осматривает. Пытается приподнять и взять на руки, но пёс громко и болезненно скулит, и Чан готов поклясться, что его сердце вот-вот разорвётся от этого звука. В его голове раздаются крики, он не понимает, кто кричит — он или Наен, или её бабушка, а может и сам Черри. Ладони теряются в нежном мехе, пропускают его между пальцев и путаются в нём же, большой палец гладит собачью щеку бережно и осторожно, пока глаза напротив смотря так преданно и верно, так по-человечески, что Чан не может не плакать. Черри на его глазах умирает, прямо в его руках. Парень садится на холодную землю, прижимает к себе собаку и тихо плачет ей в макушку, вдыхая её грязный, но такой родной запах, чешет в последний раз за ухом и шепчет, что Черри всегда был хорошим мальчиком, что совсем скоро все кончится и ему не придётся мучаться. Ещё немного, Чан уверяет себя, что пес больше не почувствует всю эту боль. Черри лает. Один раз, громко и грозно, после чего его красивые щенячьи глаза закрываются навсегда. Чан резко оборачивается, чтобы увидеть причину беспокойства собаки, и замечает в дальнем заброшенном доме движение. Он правда не заметил, что пришёл в заброшенный район деревни, где и одного живого дома не было. Черри подрался с собаками или с человеком? Чан не знает, но собирается выяснить. Мертвое тело собаки с теплых рук опускается на холодную землю, пока обмякшая голова свисает вниз. — Я найду Наен и мы тебя сразу же похороним, мой хороший. Сопроводим тебя в мир иной, там тебя встретит твоя мама, Ягодка, ты ведь помнишь? Конечно помнишь, маму нельзя забыть...Я принесу твои любимые игрушки, хочешь? Да, точно, нужно принести твой любимый шарик, — шепчет Чан, как в бреду, пока по его щекам непрерывно текут слёзы, которые он сразу же пытается стереть, дабы скрыть их от этого мира. Смерть животного тревожит его душу и сердце, отвлекает на себя всё внимание, пока Чан не слышит крик. Резкий и довольно громкий, звонкий, но приглушённый, словно кто-то попытался его оборвать, а ещё очень похожий на... Наен. Точно с такой же звонкостью Наен смеялась, когда Чан, являясь спокойным и неуклюжим, спотыкался о что-нибудь и выглядел из-за этого очень комично. Точно так же звонко кричала, когда Черри был слишком непослушным и набрасывался на неё со своими собачьими поцелуями. Но Черри был мёртв, а Наен... Тело, не слушаясь, само поднимается с земли, ноги, словно не его вовсе, сами несут Чана в сторону заброшенного частного дома, из которого доносился крик и в котором, скорее всего, сейчас была Наен. Замечательная, прекрасная Наен, с которой могло что-то случиться. Чан мотает головой, словно отбрасывая все тревожные и такие страшные, такие пугающие мысли, лёгкий поток ветра стряхивает с его щёк слёзы, в горле стрянет ком, а сердце не бьётся, замирает и только дрожит. На пороге заброшенного дома темно и страшно, Чан распахивает дверь, жмурясь и страшась того, что он может там увидеть. Деревянная хлипкая дверь скрипит и бьётся об уличную стену, а лунный свет позволят увидеть обустройку большого пыльного зала, мебели в котором почти не осталось, не считая уже разваливающегося шкафа, мама всегда называла их гробами, потому что были они тяжёлыми и почти неподвижными. И Чану очень жаль, что сейчас у него есть зрение. Кровавый отпечаток тянулся по стене вниз к полу, а затем и к изуродованному полуголому телу. Светлое платье было поднято по уровня таза, почти полностью порванное, с оборванными ошмётками ткани на грудной клетке. Кровь длинными дорожками стекала по худым красивым ногам к аккуратным ступням, размазывалась по коже и капала на пол. Светлые волосы были небрежно взлохмачены и выглядели так, словно их пытались выдрать, а лицо.. Чан не хотел признавать, что сейчас видит перед собой Наен. Не хочет верить, что сейчас холодный свет луны освещает её прикрытые влажные глаза и милые щёчки с синяками и каплями крови. Напротив лежащей на полу Наен сидит изумлённый мужчина в чёрном пиджаке, поспешно натягивающий штаны. Приход юноши его неприятно удивил и разозлил, что хорошо читалось на толстом отвратительном лице.

***

— Чан, Чан, постой, ты куда так рубишь! — Сан подлетает к Бану и хватает за сильное напряжённое плечо. — А? — Чана вырывают из пучины его мыслей, он оборачивается и опускает руку с топориком. В последнее время он совсем не был в реальности, скорее в своей голове, бродил и пытался найти выход. О каком выходе можно говорить, когда он так обеспокоен судьбой своей младшей сестры? — Ты стол нам пробил. Я понимаю, у тебя силы хоть отбавляй, но мы с тобой не дрова рубим, а мясо, — Сан отодвигает свиное бедро в сторону и показывает Чану образовавшуюся от удара щель. — И ты давай, приходи в себя, а то задумаешься и руку себе обрубишь. — Извини, я что-то правда не в себе, — чистая рука потирает взмокший лоб и смотрит на напарника с сожалением. — Да ничего страшного, я за твою безопасность переживаю, — он хлопает Чана по плечу ободрительно и улыбается ему мягко. — И всё же, сколько в тебе силы, что ты аж стол продырявил? Столько лет на нём рубим и ничего, а тут ты долбанул пару раз! — Прости, Сан.. — Никаких извинений, Чан! Это просто восхитительно. Да тебе любой мужик обзавидуется.

***

Бан Чан никогда не кричал и не дрался, натура у него была такая, тихая и спокойная. Отец, пока был жив, учил, что всегда останутся более гуманные способы решения проблем, чем кулаки и крики, поэтому Чан привык к разговорам для решения разногласий. Вся злоба и обида, всё его недовольство и ненависть копились внутри столько лет, бурлило и кипело внутри него всякий раз, но теперь он может не сдерживаться. Кристофер не помнит себя. Не помнит ничего: как он подбегает и валит довольно крупного мужчину на пол, набрасывается на него, бьёт ногами в круглый живот, как делали мальчишки со двора, кулаками проезжается по уродливому лицу в очках. Слышит треск стекла и недовольные возгласы мужчины, но не может разобрать ни слова, потому что даже не пытается. Он, подобно озверевшему животному, тяжело дышит и издаёт гортанные звуки, которые напоминают рычание, бьёт изо всех сил, выплёскивая каждую свою эмоцию через удары.

***

— Наен нравится тебе? Чан, поглаживая Токки по холке, поворачивает голову в сторону спускающейся по уличным ступенькам Сурин и смотрит на неё с непониманием. Младшая, подобрав подол платья, садится рядом с братом на одну из ступенек, совсем не заботясь о том, что она довольно грязная. — Скажи, она ведь хороша, разве нет? Нравится тебе? — Вновь спрашивает Сурин, заставляя Чана растерянно отвернуться. — Нет. Мы просто друзья... — Чан-хён, ну не говори глупостей, она ведь нравится тебе! — Не отстаёт Сурин, что очень сильно напрягает Чана. Разве они должны говорить о таком? Раньше эту тему поднимала только мама. — Верно, Сурин, — в дверях появляться мать, заставляя двух своих детей обернуться. Чан боялся своей матери, а особенно её разговоров о женитьбе и взрослой жизни. Чан в принципе боялся этой самой взрослой жизни, боялся всего того, что взвалится ему на плечи и что он обязан будет нести до самой своей смерти. — Чан, разве она не красива? Ещё в детстве была фигуристой, а сейчас, повзрослев, небось как матушка её, такая же утончённая. Бан Чан не хотел думать о девушках так. Это неправильно и неуважительно по отношению к ним, потому что романы Сурин учили, что нельзя любить человека только за внешность. А как же все другие умение, характер и мысли человека? А то, что люди называли душой? Разве оно не имеет значения? Почему-то Чан хотел верить, что имеет. — Мне пора на работу, — вздыхает Чан и передаёт кошку сестре. — Опять сбегаешь? — Строго пресекает его мать. — Прости, матушка, Сан уже ждёт меня. Сегодня много работы, — голос Бана звучит жалостливо и грустно, что не ускользает от Сурин. Когда петля слетает с калитки, последнее, что слышит Чан, это слова матери о том, что Наен точно нравится Чан. Что она цветёт и сияет рядом с ним, выглядит свежо и ярко. Сердце пробивает удар, но явно не от прилива блаженства, скорее от страха — если это правда, то судьба Наен будет только в руках Чана.

***

Воспоминания бьются о голову Чана подобно бушующим волнам во время шторма, боль, как цунами, накрывает его холодом и слабостью. По щекам стекают слёзы, когда глаза наконец открываются и первое, что оказывается перед ними — окровавленное изуродованное лицо. Чан вздрагивает и отпрыгивает назад, половицы скрипят под его весом, когда парень заваливается на спину и хватается испачканными кровью руками в свои кудри. Нет, нет, этого быть не может, совсем не может. Он не мог этого сделать, нет! — Нет, нет, нет, я не делал этого, нет, — каждый глухой всхлип теряется в стенах заброшенного дома и звучит в голове Чана так, как будто он сходит с ума. Он не убил его. Он не убийца. Заплаканные глаза смотрят мутно сначала в потолок, а потом и на тело незнакомого мужчины. Бан быстро и неуклюже поднимается, потерянным взглядом пытается ухватиться хоть за что-то, что могло бы дать даже самый маленький намёк на то, что человек перед ним был жив. Чан хватает его запястье, пытается нащупать пульс, а потом прислоняется ухом к массивной грудной клетке. Тишина. Такая пугающая и тягучая, такая мрачная. Чан не убийца. Щека прислоняется к груди Наен — это будет их последнее касание. Он не слышит сердцебиения, не слышит дыхания девушки и её приятный звонкий голос, слышит только свои тихие всхлипы и стук. Почему-то слишком громкий и чёткий, прямо в такт биения его сердца. Осознание, что это не стук его собственного сердца, доходит слишком поздно, вслед за ним следует холодный, пробирающий до самых костей, ужас. В дверном проёме кто-то стоял. Убедиться в этом не сложно, ведь лунный свет теперь был скрыт чей-то фигурой. Здесь будет его конец. Никто не будет разбираться, Чана нашли рядом с двумя трупами, а он весь в крови. Кровь. Труп. Наен мертва. Никто ему не поверит, никто не будет его слушать. Никто его не пощадит. Никто не прости. Даже семья. Даже Сурин. — И что же ты будешь со всем этим делать? — Неизвестный голос звучал, Чан не побоится этого слова, сладко и насмешливо. Парень оборачивается на незнакомца и встречает перед собой ещё одного мужчину в офисном костюме и длинном плаще, свисающем с плеч. В руках он крутил какой-то ремешок, разглядеть который Чан не мог из-за темноты. — Я не хотел! — Чан отворачивается от незнакомца и прячет лицо в ладонях, заливаясь громкими рыданиями. — Плевать. Ты же убил. — Нет! Я не убийца! Этот урод убил Наен, он издевался.. Издевался над ней! — Чан кричит, некоторые слова выходят из его рта особенно сложно, из-за чего речь становится едва разборчивой. Он слышит стук каблуков, но не смотрит на источник шума, что звоном отпечатывается в его голове. Незнакомец носком своей туфли тычет в окровавленное лицо убитого мужчины, а следом, подойдя к Наен, все той же туфлёй отодвигает подол её платья и с высоты своего роста заглядывает ей между ног. Его лицо кривится в отвращении и он резко отводит взгляд в стороны. — Твоя подружка? — Спрашивает, смотря на Чана, который пытается не задохнуться в собственных слезах. Тот не сразу слышит его, находясь в прострации. — Эй, отвечай. — А?.. Что? — Чан заплаканный взгляд на него поднимает и смотрит побитой собакой, что, по неизвестным причинам, вызывает улыбку и незнакомца. — Девушка твоя? — Кивок обращается в сторону Наен. — Нет.. подруга. Этот.. Этот ублюдок, — Чан скалит зубы и жмурится, роняя слёзы на свои руки. солёные кали оставляют за собой едва светлые дорожки на уже подсыхающей крови. — Ты у нас герой, — ухмыляется незнакомый мужчина и подходит ближе к Чану. — Минджун всегда был ублюдком, лез на малолеток. Мало ему было, вот и здесь делов натворил. рано или поздно обязан был огрести. Я все видел. — Видели?.. — С ужасом переспрашивает Чан. — Как ты дрался. Ты очень сильный, — мужчина наклоняется и с любопытством трогает мышцы Бана. — Но полиции будет плевать. Даже если он убил её, труп Минджуна повесят на тебя. Чану впервые становится по-настоящему страшно. Ему приходилось лишать жизни скотину, чтобы получать деньги и чтобы у его семьи была еда. Но он любил животных, и людей любил, ко всем хорошо относился. Он не мог убить человека. — Вы.. Вы расскажете? — Голос юноши тихий, такой, что, если бы незнакомец не находился так близко, не услышал бы. — Нет. Как тебя зовут? Где твоя семья? — Ч-Чан.. — опускает голову и смотрит в пол. Он весь в крови. Чан весь в крови. — Я не.. Дома, наверное. Они не примут меня. Я.. Я не хотел, нет, я не мог хотеть этого. Я не убийца! — Ты убийца, — прерывает его незнакомец, из-за чего Чан замирает. И вправду, убил — значит убийца. Мужчина присаживается на корточки напротив, и только сейчас Чан может хорошо его разглядеть. Белая рубашка и жилетка с замысловатым узором были приталены, у брюк была интересная форма, а сами штанины имели разрез почти до колена и нежно оголяли голень мужчины. Молодой человек перед ним был в шнурованных туфлях на большом высоком каблуке, благодаря которым весь его образ смотрелся очень элегантно и утончённо. Кисти рук были скрыты черно-белыми перчатками, на правой были надеты серебряные кольца-когти. Эти когти игрались с оборванным облезшим кожаным ошейником — ошейник Черри, доходит до Чана. — Чани, ты убийца. Теперь твои родные не примут тебя. Что ты скажешь родителям подружки? А что своим? Разве они простят тебя? Нет, конечно нет. Убийцам нет прощения, — мягкий шёлк перчатки касается заплаканной горячей щеки и нежно гладит, заставляя смотреть прямо в глаза. Такие глубокие, красивые. — Зачем?.. — голос дрожит и звучит совсем тихо, словно и не его вовсе. — Зачем вы всё это говорите? — Чтобы ты раскрыл глаза на это. Чан, никто не будет разбираться в том, что ты сделал благородный поступок, что ты отомстил за подругу. Всем плевать, — так нежно шепчет незнакомец, вытирает слезы Чана и мягко ему улыбается. — Кроме меня. Я ведь тоже убил человека в твоём возрасте. Этот ублюдок пробрался в наш с мамой дом и пытался убить её. И я убил его. Тело совсем не держит его. Чан очень хочет домой. Он бы всё отдал, даже свою жизнь, лишь бы Сурин улыбнулась ему, матушка крепко обняла и сказала, что он хороший сын, а Токки тёрлась об его ноги и мурлыкала, словно ничего не было. Безвольно уткнувшись в плечо незнакомца, Чан начинает плакать ещё сильнее, хватается за его рубашку своими грязными руками, обнимает и мочит ткань своими слезами, но тот вовсе не брезгует, лишь гладит по спутавшимся кудрям и улыбает так тепло, что аж сердце дрожит. — Тише, Чани, тише. Я приму тебя, потому что мы с тобой оказались в одной ситуации. Я бы тоже убил на твоём месте. Ты молодец, поступил правильно. Бану достаточно этих слов, чтобы его сердце открылось незнакомому мужчине. Никто никогда не хвалил его так, он всегда был неправильным и недостаточным для других. Так приятно почувствовать себя достойным всех этих слов. — Кто ты? — Спрашивает Чан, сглатывая, и отстраняется от чужого тела, дабы взглянуть в лицо на против. — Ли Минхо. Я скажу тебе, что ты должен сделать и ты сделаешь, понял? — Минхо получает быстрый кивок от Чана, что не может его не радовать. Ухмылка растягивает тонкие губы, а руки в шёлке надевают на шею юноши потрёпанный ошейник. Ошейник Черри. — Теперь твоя семья — это я.