Сизифов труд

Джон аккуратно приоткрывает дверь. Молясь, что не скрипнет. Пускает свет лампочки светлой дорожкой по полу. Кривая. Эта дорожка была проста, но так похожа на жизнь. Поближе становится к кровати, протягивая руку к рылу. Дышит. Линч беспокойно спит, весь в испарине. — Я помогу,— почти не говоря молит Приятель. Выпремляется, решается. Грызёт ногти, ворчит про себя. Джон хочет ступить на лезвие ножа. Возможно то, что нужно, – не то, что правильно. Борится сам с собой. Можно ли считать себя линчевателем? Подводит руку к морде, проверяя дыхание вновь. Всё ещё жив. И понимает, что больше не может. Тихо-тихо переворачивает сначала торс, потом бёдра в бок. Аккуратно- аккуратно доворачивает. Линч спит не на спине, а на животе теперь. Джон смотрит на голову, которая единственная смотрела в бок. Тыкает пальцем в щеку, приподнимает за уши, оставляя лежать Линча мёртвым солдатом. Джон будет надеется, что тот не проснётся. Джон будет надеется, что все будут счастливы. Зачем ты его убил?

***

Джон смотрел внимательно, почти косо следил за тёмной макушкой. Оглядывает бар, но там ничего интересного нет, лишь Линч сидит за барной стойкой грустный и пьяный. Сейчас тот самый перерыв, когда все вымотались и почти оглохли от громкой музыки, криков и ужасного топота. Линч сидит и смотрит не отрываясь на узоры на лакерованном дереве. Казалось, что ничего интереснее быть не может. Журналист не хочет здесь быть, и это видно по его взгляду. На него многие смотрят, кто-то даже незаметно пытается показать пальцем, а после нашептать друзьям об этом поразительно скучном парне. Так ему казалось. Джон устало выпремляет спину, напоследок бросая кому-то шутку. Выбирает марштрут, чтобы никому не помешать собой, отправляясь к Приятелю, хлопая по спине и утешая. — Приятель, тебе весело? Смотри какая музыка! Не такая старая, как твои шутки Линч не слушает: продолжает ковырять когтём неравномерную поверхность. Старается аккуратно взять в руку стакан, чтобы не разлить джин, готовясь залпом осушить бокал. На губах остаётся приторный и немного горьковатый привкус. В голову бьёт спиртное, немного искажая действительность: движение людей стали чуть смазанней и плавней, будто это не в живую, а на камере с задержкой. Всё стало обыденным вновь. Рядом стоит корзина с фруктами, откуда отламывает пару винограден, тут же закусывая ими.

***

Егор сам не узнал свой голос: слишком уж тусклый. Даже завязался утренний разговор между Лукасом и Джоном, что было удивительно для угрюмого Джона по утру. Спал он в одежде Линча, видимо, ему пришлось хорошенько поискать подходящую. Лукас смотрел на хозяина дома, как на призрака, вылупив свои большие очи. Линч заметил такое поведение племянника, но сделал вид, будто ночью ничего не было.. Правда же? Без лишних слов, Линч встал со своего места, сходил и вернулся со своей сумкой. Молча отдал зажигалку, смотря куда-то через мальчика. Смотрит, что-то выжидая, будто бы хотел что-то сказать. Но Егор молчит, так и не проранив ни единого слова. Молись, грешный! Перед тобой герой, отдавший важную безделушку! На колени, смертные! Перед вами Бог! Поклоняйтесь вашему королю! Дурни! Твари! Черти..? Плывёт в хищной улыбкой, возгордившись. Лукас весь сжимается, пытаясь занять как можно меньше места в комнате, пятится к Приятелю. — Иди в душ,— твёрдо говорит взрослый, прижимая Лукаса к себе. — Егор, иди в душ! И действительно уходит, даже не понимая что случилось. Какая разница! Всего не существует... Идёт сгобившись, будто бабка старая. И лицо не меняется: застыло статуей грозной. Думает то, что хочет. А делает то, что может.

***

— Соберись и улыбнись,— Джон сидит на коленях прям у кровати.— Выпей таблетки И Джон становиться серьёзней, готовый руками раздвинуть губы, раздробив челюсть, положить лекарства на свисающий язык и заклеить дырку скотчем. Линч до последнего не поворачивается. Он безумно хочет пить: вторые сутки отказывается от всего, что может засунуть в рот. Не хочет. Возможно, единственный вариант избить до полусмерти журналиста, силой заставить делать так, как нужно. Он устал вечно катить валун на высокую гору. Он готов отказаться от всех биологических потребностей, лишь бы всё закончилось. Он почти желает смерти ему, однако всё так же продолжает жалеть друга. В комнате никого, так ведь? Он хочет так думать и думает. И у кровати никого нету, и брата у окна. Призраки! Поразительно, что они смогли пройти через соль. Он притворился спящим, чтобы его не трогали. Робко закроет глаза, практически не дыша, станет трупом на пару часов. Ноги перестали являться таковыми: просто кости, обтянутые кожей насильно. Добился чего хотел. И лежит он, спрятавшись в одеяло. Зовёт его брат, мягкой рукой, как бы подзывая пойти вместе. Кажется, Егор на пару секунд бы осмелился посмотреть на размытое лицо. Лишь отворачивается, смущённо пряча лицо в мокрых ладонях. Думы его мучают, думы!! Чуть приоткрывает глаза, выглядывая между пальцами. Это настолько странно, что да. То, что ждут от него другие – немыслемо. Не хочет он так, не хочет. Чего не хочет? Работы или помощи? Ах! Бедная Лили, Джон и маленький Лукас. Сердце почти ноет от сочувствия к ним. Он решается как поступить: правильно или для себя хорошо. Что такое хорошо? А добро и зло? Разве они есть? Разве не человек установил рамки дозволенного? Человек сам выбирает для себя правду, но почти всегда это ложно. Где истина? В каких людях она запрятана? Точно не в нём. Он уверен, что жить осталось счастливо. Он уверен, что в сюжетах, что рисует серая жижа в черепной коропке, интереснее происходящего за окном. И понимает, что так нельзя. Понимает, что ненормально лежать целыми днями, когда может если как ходить. Джон очень много потратил сил, чтобы поставить его на ноги. И куда делись его труды?! Когда-нибудь он встанет в туалет, а не уснёт поздней ночью, после оказываясь утром в собственной моче. Кости рушатся изнутри. Так он думает. Ломается физически, как старая вещь, исчерпаная временем. Может ли он назвать себя человеком? Если да, то лишним? Он почему-то хочет почувствовать запах мокрого асфальта. И списывает своё желание на инопланетян. Он продолжают крошиться под кожей, вызывая неистовое раздражение. Он хочет выгнать этих людей, забыть о них. Не думать о них. Не думать!

Не думать!

Не думать!

И кажется, что любую хвору победит. Без них. Без суки, что стоит у двери! Продолжающая назойливо звать за собой! Он движется плавно, не поспевая за своими движениями. Бельмо на глазу! Линч представляет, как медленно встаёт, подходит к тумбе.. и роняет её к чертям. Прямо в пекло. Чтобы воспоминания горели звёздами! Чтобы щепки летели всюду! Попадая под ногти и застревая! Как книжки рвались от одного взгляда! Но заслужил ли автор того, что его жизнь рвали на куски? Каким бы он не был, всё уйдёт после смерти. Всё должно вернуться в норму. Скорее! Он опаздывает!!! И Линч переворачивается на другой бок, потирая шею от чувства вины. Наверное, это она. Зачем придумали столько выражений себя! Какое-то там счастье, воодушевление. Есть одно лишь зло. Нас всех останавливают нормы морали. Нет добра и зла. Это человек выбрал себе жизненый путь. Тогда он поймёт, что жил неправильно. Убивал людей. Не был крепким плечём для родных. Учился как мог, а не как надо. Заслуживает ли человек ошибки,что тот сам и совершает? Он совершил ошибку, когда допустил мысли о подобном. Он выискивает в интернете безболезненный способ умереть, узнавая новое розетках. Оказывается, сейчас делают их лучше, и при перегрузе вырубает щетки́. Наверное, он так запомнил. Одёргивает себя, понимая, что грешен до безумия. Не верит, но готов встретиться с Богом, и наругать за этот мир. Хочется сжать кулаки и..! Линч не замечает, как трясёт за руку его Джон. И понимает, что улыбался. Некая эйфория захватила душу, забывая его в песках. Что-то неведомое светиться в глазах голубых. Что-то между ненавестью и заботой. Он не разбирается. Он не хочет понять. Джон не оставляет попыток заставить выпить таблетки, ведь понимает, что стало хуже. Нету Егора, нету. Перед ним абсолютно другой человек, абсолютно пустая оболочка. Джон может сравнить друга с когда-то надутым шариком, но плохо завязанным. Он тот же, когда был красивым. Он другой, потому что потерял свой воздух, интерес к жизни. Почти понимает, зарываясь в грязные волосы. Чёрные пряди, как их души. Невероятно! И вспоминает с любовью времена старые. И вспоминает их: молодых и сильных, любопытных и неопытных. Джон на кухне, красиво расставляющий блюда на стол. Уставший, измученный, будто мать в декрете. Нет былой радости, стремления победить весь мир! Джон считает, что стал похож на нынешнего журналиста. И вспоминает статейки, где молодая девушка суёт в голову ребёнка спицы, именно в то место, где ещё не срослись кости. От безысходности Джон хочет не быть грубым или неправильным. Тогда почему он стал тем, кем боялся стать? Падает со звоном и ложка. Примета хорошая. Не стучит по дереву: ждёт, как пёс на цепи, идущий глубоко под землю. Милая Лили. Он с нежностью вспоминает раскрасневшееся лицо, тело, что подмяли под себя. И ночи были яркими, и ночи были мягкими. Почти танцует, как не увидел друга в дверях. Сегодня он должен поделиться радостью. Скоро. Когда Лили-Лапушка придёт. Люди окружают нас всю жизнь или.. наоборот? Джон лучше всех. Джон хочет думать, Что лучше любой серой массовки. Руки чешутся снять маски, чтобы стать самим собой. Он представлял перед сном: как суёт в глотку чёртовой таблетки, как учил Егора жить заново, а не просить на коленях банально сходить в туалет. Это же так просто! Встать и пойти. Джон почти жалеет о неком "волонтёрстве". Только Лили помогла не сойти с ума. Он рад видеть её чаще, чем два раза в месяц. Это ли цель его благородства? В кости упирается что-то твёрдое твёрдое, наверное, его гордость, сломленная обстоятельством чужой души. Открывает окно и давится свежим воздухом: кухня задымлена белым клубком дыма от сковородки. Рыба сгорела. Линч всё ещё стоял в дверях, наблюдал, как рожа Джона менялась. Тот то давился ухмылкой, то ник, здороваясь в тяжёлые мысли. Линчу даже показалось на пару секунд, что не он сам сошёл с ума, а Приятель. На грани безрассудства и правды.

Он косится строго,

Забыв что сказать,

Немного стонать,

И даже же страдать.

Поразительно!

И в дверь стучится ангел,

Упавший с небес,

Видно что бес,

Однако родная душа.

Линч идёт слабо хромая. Он рад, возможно, данной стрече. Открывает и видит, как прошлое вмиг забилось в хрупкой груди. Лукас бросается в руки. Он безумно рад, так рад! Дядя, живой, прямо перед ним. ..и восклицает радостно. — Дядя Линч! Дядя Линч! Лили ставит сумки с одеждой. Они останутся на ночь. И чувствует, как постепенно тает. Он проводит их на кухню, где Джон как финальной изюминкой протирает плиту. Теперь всё идеально. Лили тихонько расспрашивает новости, красиво свесив ногу с другой. Кажется, она стала ещё женственней, возможно, даже счастливей. Линч паралельно прижимает мелкого к себе. У того уже затекли ноги стоять, но ничего не говорит по этому поводу. Лукас восхищённо смотрит на героя. Хвастается, что в школе писали сочинение о кумире. И броско вписал туда именно "Егор Линч". Его любимый дядя. Он жалобно просит взять на следующую вылазку. — Посмотрим,— молвит Егор, но даже одно слово заставило мальчика запищать от радости. Тут нет отрицания. — Мама, а вы уже рассказали дяде Линчу?— Лукас, будто пёс, смотрел верно своими оргомными зенками. Повисла тишина удушающая. Только для Линча. В животе что-то упало от неизвестного. Что расскажут? Пальцы на ногах спрятались, да сам Егор сжался! Совсем маленький, боязливый. Он зырил на этих..Этих.. Этих... — Мы собирались рассказать сегодня. Лукас испортил сюрприз,— Лили нежно улыбнулась, взяв ситуацию в свои руки. Егор вперился на руку сестры, медленно ползущаю вправо. Там рука Приятеля. Нежно обхватывающая чужие пальцы. Смотрится хорошо. Но не для Егора. Он понял, что за тайну они хранили. Даже Лукас знал! Даже Лукас. Тело холодеет, оседает. Он давит из себя хоть что-то! Уголки губ поднятые насильно, дрожат. В висках появилась боль от ударов крови, хлынувшей к голове. Не знает, зачем знать ему такое. Лучше бы молчали! Долго-долго. Жестокая правда или сладкая ложь? Он выберет сон. Там всё. Выпремляет спину, будто трость бамбука, облакачивает руки на стол, пытаясь занять больше места в пространства? Зачем? Надеется, что сможет иллюзорно обмануть. Притвориться. Инопланетяне тоже притворялись в голове. Притворялись чужими. А вот оно как! Родные! Родные инопланетяне! Он готов мириться с ними! Но не после друзей. Лукас смотрит поникше: всё понял проказник. И сидят они подле друг друга часы на пролёт. Они обсуждают всё на свете, а Линч почти всё время молчал. Лили и Джон воркуют, жмутся иногда щекой к чужой. Лукас рядом с журналистом. Он умный мальчик, очень даже. Маленькой ручонкой придерживает ногу дяди. Гладит большим пальцем. Вечереет, все расходятся по комнатам, а Линч всё ещё сидит на кухне. Что-то выжидает. А может решается. И вот он, открытый. Вот он, больной. Он трёт костяшки пальцев об штаны. Ткань нагрелась. Он не знает, почти думает. Он вспоминает день с печалью. Не судьба. Медленно встаёт. Провожает комнату взгядом. Егор идёт из дома, к деревьям. В руках кухонный стул. Уже у дерева, смотрит высь. Там звёзды, спрятанные за густыми облаками. Рассветает. Алый свет пробивается через пелену белую. Встаёт на неустойчивый на почве стул, перекидывает через ветку. Внизу лежит телефон с инструкцией по узлу. Руки тряслись неистово. Проверяет на прочность, поворачивается лицом к дому. И зовёт его брат, мягкой рукой, как бы подзывая пойти вместе. Кажется, Егор на пару секунд бы осмелился посмотреть на размытое лицо. Лишь отворачивается, смущённо пряча лицо в мокрых ладонях.

Вдох.

Выдох.

И перекидывает петлю к себе на шею. Стоит. Вдох.

Выдох.

И смотрит на брата. У того на лице ничего нет. Да и лица никогда не было. Существует ли брат? Или журналист всё придумал..?

Вдох.

И падает вниз, завязывая с жизнью. И в шею упирается что-то твёрдое, наверное, это верёвка, сломавшая и отдолившая шейные позвонки. И дышать не сможет, и весь посинел. Руки без сил падают по швам, забыв как бороться. Из рта некрасиво течёт вязкая слюна, падая угрюмыми кляксами на дощатый пол. В ушах белый шум, чем-то напоминающий колыбельную.. и думает напоследок.

"Я не хочу!!!"

И мозг доживает последние секунды. Что будет после смерти?

***

Джон встаёт. Сонный идёт как обычно в комнату Приятеля. Вошло уже в привычку. В руках стакан с водой и таблетками. А там окно на распашку. Егора нету.

Подходит к окну,

Собираясь закрыть.

И падают со звоном осколки, впиваясь в голую ногу.

Там за окном такое висит!

Хоть бы забыть! Хоть бы забыть!