Сизифов труд

В палате он один. Водная гладь похожа на голубой глаз, выколотый и стекающий по пухлым щекам, затекающий в широкие ноздри. Вот бы сходить на балет, полюбоваться воздушными пачками. Только сил нет. Веки такие тяжёлые. Хочется спать. Тело проваливается в воду. Падает долго, взлетает, делает сальто. Всё завертелось, закружилось. Новый год же был, тогда почему перед глазами такие яркие салюты. Голова болит. Прямо у висков. Надежда выбраться из этого кошмара угасает с каждым новым поворотом. Чем он такое заслужил? Что сделал? Пришельцы, это вы? Снова крадёте мысли, вымещая всё хорошее. Касание руки, приятную дрожь в колениях, вкус терпкого чая на языке. Почему у котов такие шершавые языки? Но приятные, особенно, когда лижут пальцы рук.

Поднимите руки, враги! Вы утонете в своей крови!

Это состояние между сном и реальностью мерзко до жути: перед глазами плавают круги света, хочется блевать от круговоротов. В голове полнейший бардак, горлу что-то мешает, будто огромный ком застрял. Потолок белый. Сейчас утро или день? Егор думает, что всё ещё спит, потому что запах препаратов сильно-сильно бьёт в нос. В ушах так сильно заложено, что даже собственное дыхание не слышит из-за жуткого звона. Девушка перед глазами, но лицо мыльное-мыльное. Что-то шевелит губами. Почему она ничего не говорит? Лишь имитирует речь человеческую. *** Над ухом кто-то громко говорит, а после хлопают дверями. Он открыл глаза. Только сейчас замечает, как солнце ослепительно-ярко выжигает глаза. Кто-то выбирает место у стены, кто-то поближе к розетке и удобным расположением прикроватной тумбы, кто-то у окна, где удобно расположить вещи, однако с далёким расположением зарядочных установок. Линч — любитель жить в своём мирке белого подоконника, хотя.. какая к чёрту разница где спать? В палате один, ведь два соседа выписались. В палате он один, ведь навестить ещё не скоро разрешат. В палате он один, ведь зачем нужны люди? *** В палате он не один. Голова жуть как чесалась под повязкой, но руки не поднимались. Рядом с ним сидит медсестра, практически не обращая внимания на лежащего трупом человека. В палате один, медсестры нет. Здесь так хорошо. Никто не заставит что-либо делать. Никто не будет долго докучать, лишь врач, лишь утром. Егору всё ещё требуется помощь с уткой. До сих пор не может пить сам. В палате есть сестра. Она почему-то плачет, целуя ослабевшие руки. Перед ней ходячие кости, похожие на родного человека. Зачем же плакать, ничего не произошло. Наверное, попал в аварию? Может быть всё что угодно, но ведь врачи не говорят, значит это не так важно. Правда же..? В палате он с сестрой. Помогает заново научиться писать. Руки ничего не держат после первого пробуждения — это странно. И ходить не может. День за днём процент лекарств в крови только растёт. Знакомое состояние эмоционального фона – овощ. Зачем открывать глаза каждое утро? Стакан слишком далеко, а звать медсестру нет смысла. Лично для него. В палате он снова один. Каждое утро солнце освещает стену золотой краской. Только утром прилагает все силы, чтобы обвести каждую трещину кончиком ногтя. На занятиях особо не старается: нет смысла. А в голову продолжают лезть дурные мысли: в чём смысл жизни? Что он тут забыл? Почему не приходит Джон? Врачи молчат? Или он не слышит? Урчит живот – так непривычно, ведь сейчас он готов сам попросить тарелку бульона. В палате никого. Сейчас он на инвалидной коляске на занятиях заново учиться ходить. Тело не принадлежит хозяину: оно чужое. Не двигается. Не поддаётся. Мышцы дряблые. Коляска с кнопками: на обычную пока не пускают. В палате сидят двое. Врач сидит с планшетом, что-то черкая ручкой. — Егор, скажите, память не начала восстанавливаться после комы?— смотрит пристально, с уверенностью, почти вызывающе. — Голова болит последнюю неделю. Периодически что-то будто вспыхивает в воспоминаниях, однако я не могу пока сложить полную картину. Вы можете мне прямо сказать что случилось?— пальцы мнёт с тяжестью на плечах от вечных переживаний. Взгляд пустой. — Первого января поступил звонок от вашей сестры о том, что Вы разбили голову, после поясняя: в новогоднюю ночь Вы вели себя агрессивно, подрались, а после организм не выдержал. Через три часа вы очнулись, а ещё через время Вы вышли в коридор — Что-то такое я помню, однако, вроде, я проснулся на следующих день. И ночью тогда не выходил,— неуверенность. Становится страшно, мерзко от себя. — Ваш друг услышал звуки, пришёл проверить Вас, однако Вы упали, ударившись лобной частью об косяк двери. Было рассечение — Я не видел себя с самого пробуждения. Какое рассечение? Бинтов нет,— Нет. Как такое может быть? Не верит. Не верит. Не верит. Егор трепетно обхватывает кончик одеяла между средним и указательным пальцем, стараясь как-то успокоиться, перевести внимание на несущественную вещь. Важную вещь. — У вас случилась передозировка медикаментозными препаратами. Полиция ведёт расследование, но сейчас под подозрением лежит попытка суицида. Вы можете объяснить или опровергнуть данную версию? Если, конечно, память позволит Самовыпил. Только подумать можно, что такое могло произойти. Нет трепетного доверия к врачу. Нет уверенности в происходящем, в себе. Память — странная штука. Например, есть люди, кто не может запоминать новую информацию. День прошёл – утром полный провал. Есть люди, у которых мозг вытесняет все негативные ситуации.

Завидно

В палату вошли двое: Лили осталась в дверях, но Джон набросился, падая на колени прямо у койки. Руки на худых ногах, а сам трясется. ..и молвит дрожащими губами. — Меня не пускали всё это время! Что за персонал набирают,— негодует, но почему-то он выглядит странно: весь перепуганный, но счастливый. — Ты как, Приятель? Хорошо кормят?

Приятель?

Кажется, что что-то путается ещё сильнее, затягиваясь в ужасно тугой узел нейронов. Трогает непослушные волосы. Благо, приподнятая верхняя часть кровати позволяет.

Точно!

Не было той ночи! Не было разговора! Признания! Результата! Ничего не было! Игры мозга! Глаза мокнут, но держится. Лили проходит вглубь, садясь на близ стоящий стул. В руках пакет с чистыми вещами. Молчит, высматривая потаённое. — Что-то случилось? Ты выглядишь хуже, чем в прошлый раз? Врачи хорошо к тебе относятся?— спрашивает Лили гордо, видимо, она узнала тайну брата. Как давно? — Не переживай, я просто рад видеть Джона,— улыбается сильно сжатыми губами. Через силу. Хотелось сбежать от проблем. Девушка достаёт из под кровати небольшой столик, распремляет ножки и ставит на одеяло. В тумбе быстро достаёт прописи с карандашом. Перед Егором раскрытая тетрадь с цифрами, а в тончайших пальцах неуверенно лежит дерево. Друзья помогают в каких-то моментах, но старается сам. Не хватало принести ещё больше проблем. Он наглотался таблетками, потому что всё надоело. Немыслимо стыдно! Часть ночи до сих пор остаётся под пеленой, но частично понимает тогдашнего себя. И одновременно нет. Как корчил рожи, как видил безобразнейшие образы, как просто хотел избавить жизнь от непрекращающегося кошмара. — Меня поставят на учёт?— прервал удушающую тишину, не отрывая взгляда от прописей. Атмосфера испортилась окончательно. Лили робко опустила взгляд, продолжая держать идеальную осанку. .. но уверенно сказала. — Я договорилась с мед-персоналом, чтобы замяли это дело. Пришлось потратиться, но того стоило

Хочется сказать спасибо.

Хочется рвать волосы.

Хочется.

— Домой сильно хочешь?— спрашивает Джон, смотря прямо в зелёные глаза. По-собачьи преданно.— Если да, я порву всех врачей тут, но вытащу в благоприятную обстановку. Хочешь? Слюна стала жуткой, вязкой. Голова кружилась по часовой стрелке. Он представил вальс в противоположную сторону – стало хуже. — Ох, Джон,— почти стонет Лапушка,— я не смогу его забрать: срочно вызывают по работе. Лукаса заберу с собой — Сам с ним посижу. Забыла уже, как помогал тогда? К тому же, опять нужно помогать мыться, а ты опять же не пойдёшь на такую сделку с принципами Опять? Мыться? Становилось уже интересно, что же память прячет снова и снова. Жизнь походила на индийский сериал.

***

Хлопок двери и слякоть под ногами. Припарковавшись около обочины как можно ближе к больнице, Джон закрывает дверь раздражённо, возмущаясь под нос на всё, что только можно: на погоду, расположение больницы, качество дороги, на запотевшие очки и на водителя, который долго выезжал с этого места и мешал ему. Проверив, что всё надёжно закрыто, он кладёт ключи в карман и быстрым шагом идёт в само здание тюрмы больницы. Он всё же смог договориться с врачами, чтобы Линча отпустили домой, но конечно же под самым бдительным присмотром, что ответственность полснотью снята с имени диспансера, а так же доходчиво объяснился и Лили, что во всём поможет и не отойдёт ни на шаг, как и в прошлый раз. Достаточно тяжёлая белая дверь закрывается за Джоном. Он садится на скамейку и надевает пару бахил, которые достал из кармана куртки и не забывает про маску, оставляя её на подбородке: будет душно, да и протирать очки не хотелось. Зайдя в само помещение, писатель растёгивает ветровку, подходит к регистратуре. Там он видит уже знакомого медрегистратора. — Катенька, утро доброе! — здоровается Джон с девушкой, которая тоже была в маске. Машет рукой, стастливый до жути. — И Вам доброе утро, — всё ещё смотря в монитор, ответила она. — Сегодня рано. К другу? — Да. Сегодня в последний раз. Оформишь мне выписку или как там называется, чтобы забрать его домой? Медсестра сначала слегка косится на него. Две минуты тишины, которое нарушалось лишь щёлконьем мышки, вскоре нарушилось, на удивление, тихим шумом принтера. Несколько напечатанных листков достаются из него и кладутся перед Джоном, а сверху них - ручка. — Надень нормально маску, масочный режим ещё не закончился, и подпиши всё это,— начинается объяснять она, — напоминаю, что ты берёшь за него ответственность. И внимательно пиши, чтобы ошибок не было, понял? После зайди в ординаторскую за печатями. Парень кивает, вздыхает, когда пододвигает листки и берёт ручку. Внимательно вчитываясь в словах, он постепенно их все заполняет. Вокруг царила тишина. Поднимаясь по лестнице, он слышит эхо своих шагов и шуршание бахил. И всё же хорошо, что у него уже есть пропуск. Ещё один лестничный пролёт, коридор и дверь нужной ему палаты. Заходит он без стука. — Привет, Линч, — с улыбкой здоровается он, закрывая за собой дверь. - Ты уже даже одетый, медсестра помогла? Егор, одетый в свитер и свободные штаны, сидел в инвалидном кресле и, кажется, что-то рассматривал в окне, но услышав Джона, разворачивается в его сторону. — Доброе. Медсестра ушла вот только что. Писатель оглядывает палату. В ней был только Линч, потому что остальных уже выписали, а других будто и не спешили заселять. — Где сумка, которую тебе оставляла Лили? — открывая дверцу прикроватной тумбочки и смотря на её содержимое, спрашивает Джон. — Нужно собрать твои вещи. — Под кроватью, вроде...— обернувшись на кровать, отвечает он чутка задумчиво. Егор точно не помнил где она. Да и сначала даже не понял о чём речь. Но всё же быстро смог вспомнить, что в ней сестра привозила некоторые вещи и то, что он мог попросить у неё. Егор внимательно смотрит за другом, который уже достал сумку из-под койки и стал аккуратно складывать всё-всё в неё. Слишком много вещей за эти три месяца активности. Может он и хотел как-то помочь, но сил на это особо не было, да и возможности. Поэтому ему оставалось лишь наблюдать и отвечать на вопросы Джона. Например, тот спрашивал про то, чем кормили его в больнице сегодня. Ему правда интересно знать что ему давали на завтрак? Больше похоже на способ его отвлечь от чего-то важного, заговаривая зубы, как делают это главные герои с каким-то ничего не подозревающим персонажем во всяких фильмах. Минут пятнадцать – всё было собрано. Писатель сказал, что отнесёт сначала сумку в машину, а потом отведёт туда Егора. Точнее отвезёт: он до сих пор находился в этом чёртовом инвалидном кресле. Из-за него веяло чувством беспомощности, которое тихонько находилось где-то за всеми мыслями. Он уже чувствовал, как снова оказывается под вездесущим присмотром своего Приятеля, который будет следить за ним не хуже, чем мать за годовалым малышом. Через несколько минут в палату возращается и Джон, и врач, у которого наблюдается Линч. Тот говорит рекомендации, какие таблетки нужны и когда; как помогать продолжать разрабатывать руки и ноги, мелкую моторику. В основном всё говорилось тому, кто будет за ним следить, Егор тоже старался слушать. И вот, наконец-то, врач уходит, Джон говорит что-то не очень разборчиво, и Линч его не особо понимает, поэтому просто молчит. К нему подходят с ветровкой и помогают её надеть. Егор пытается сам застегнуть замок, что через несколько попыток получается. Потому что не хочет, чтобы трогали грязное тело. Потому что противно от себя. Потому что он нахлебник. И почему собачки делают такие маленькие? Кажется в этот момент Джон слегка улыбнулся. Потом на голову натягивается шапка, а на шею наматывается лёгкий шарф, чтобы точно не заболел. И он был новым, так как у него такого никогда не было. И про обувь Джон не забыл: он аккуратно надевает лёгкие сапоги на чужие ноги, но оставляет шнурки, чтобы дать возможность их завязать. Кое-как всё же получается, но это никуда не годилось, поэтому писатель в конечном итоге завязывает всё сам. Когда Линча одели, то он начинает самостоятельно двигаться вперёд на коляске. Хотелось бы идти на своих двоих, но пока у него это получалось плохо. — Давай я тебе помогу, —подходя к нему, говорит писатель. — Я сам могу, — слегка раздражёно и коротко отвечает. — Как хочешь, я просто предложил.. Медленно, но всё таки он выкатывается из своей палаты, а следом выходит и Приятель, который закрывает за ним дверь. Было тяжело, руки всё ещё были слабыми, да и впринципе сил в теле и не было. Проехав коридор до лифта, который Джон уже вызвал, Линч останавливается, потому что окончательно устал. — Ага, сам он, — недовольно позади парня говорит Джон, и сам начинает катить друга, когда двери лифта открываются. Егор лишь цыкает и вздыхает, но спорить не стал. Это было бы слишком энергозатратно. Пару коридоров после лифта и они уже близко к выходу из здания. Джон снимает с себя бахилы, и выкидывает в ближайшую урну и после возвращается к Егору. Прощается с той самой девушкой-медрегистратором. Линч хотел увидеть кто она и почему приятель попрощался с ней, но та сидела к нему затылком. А ведь Джон опять назвал какую-то девушко ласково, как эту "Катенькой". Безобразие. Какой-то мужчина на входе помогает им выйти, придерживая дверь. И вот Линч на улице. Их окна это выглядели почему-то по-другому. Он делает глубокий вздох весеннего свежого воздухом. Такой чистый по сравнению с тем, что был в больнице. — Скоро уже будешь сидеть дома и есть что-нибудь вкусное, что приготовит Лили! Я уверен, что будет намного вкуснее, чем в этих белых стенах, — будто подбадривающе говорит Джон. На протяжении всей короткой дороги к машине, писатель старался комментировать то, что видит и просто болтать. Линч, конечно, слушал, но некоторые слова просто пролетали мимо него. Вскоре они уже стояли у ласточки Джона. Он открыл переднюю дверь и помог Линчу, придержав его, сесть на пассажирское сиденье. Коляску сложил и убрал в багажник. Сиденье было куда мягче и удобнее уже надоевшего кресла. Усевшийся за руль, Джон поворачивает ключ, заводя машину и включает какую-то свою музыку. Чуть прогревшись, машина трогается с места. Интересно, а сильно поменялся его дом? Он очень давно там не был. Последний раз был зимой, перед Новым годом, а сейчас уже середина весны. Повернувшись к окну, Линч смотрел за видами из него, и за тем, как поменялся город, пока он лежал в больнице. Но постепенно он слегка задремал

***

Смотрит почти с угрозой, в надежде, чтобы все ушли. Этот шёпот, эти руки, эти люди! Под столом сидит маленький ребёнок: плачет и зырит, даже не моргая. Безумно страшно становится в такие моменты. Он помнит, как всё начиналось: переодическое ощущение наблюдения пугало до жути. После руки и люди. Сейчас он иногда может разделить реальность и галлюцинации. Он так думает, по крайней мере. Джон заходит, помогая сесть на инвалидное кресло, доставляет в коридор, где одевает журналиста: шарф, ветровка, ботинки, что стали немного большими. На улице светло: краешек солнца выглядывает из-за туч. На асфальте можно заметить торопливых муравьишек. Идут по дороге, в сторону небольшого близлежащего болота. Джон что-то увлечённо рассказывает, пытаясь перевести мысли в другое русло. Где нет вины за случившееся. Где всё радужно и весело, как раньше.

Ведь так было всегда, верно?

Лягушки. Тина. Деревья, закрывающие маленький уголок от весенней жары. Линч бегает глазами, но осознаёт, что не может убежать от себя. За что? Не хочет. Не хочет. Не хочет. Такое будущее он себе выбирал? Остаться инвалидом? Врачи обещали легко поставить на ноги, однако нужно самому работать. Не хочет. Сил совсем нет делать что-либо. Он бы лежал целыми днями, злясь на мир. Он бы весь мир заставил лежать вместе. Недавно звонила Лили, спрашивала, про какого брата Егор говорил в новогодную ночь. Это был провал. Кому верить? Если даже пытки видятся. Даже жук? Даже тот мерзкий жук с волосатыми ножками? Однажды он прочёл статью про пытки, и там была она: жук на члене, закрытый, например, половиной скорлупки ореха. Даже такое привиделось? Кому верить? Чешет руку отросшими ногтями, заставляя кожу алеть. Чувствует губы на лбу — чешет. Как будто кожанные клетки сговорились и захотели поиздеваться. Людей не существует. Вся жизнь — один затянувшийся кошмар. Как проснуться? Вернуть себя обратно, в лучшее. Зачем что-либо делать, стараться, работать, если всего нет? От маленького муровья до соседних вселенных. Он — Сизиф, трудящийся на благо пустоты. — Я отойду, отолью, — молвит Джон отпуская ручки. .. после добавляя. — Не убегай только И уходит, скрываясь за густо выросшими деревьями. Коляска едет по склону, но он вовремя останавливает её слабой ногой, опираясь на землю. Немного больно и тяжело, но в грязь упасть не хочет.

Он смотрит на прекрасные пейзажи, но удовольстия от жизни нет совсем.

***

—Скучный ты,— перед Егором сидит брат, затягивая папиросу. Тушит об землю, встаёт и останавливается прямо перед журналистом. Тот дёрнулся от страха. Грубые руки коснулись ремешков на ногах, сначала ослабляя, а после полностью снимая. .. а после молвит со смехом. — Давай спарринг! Линч смотрит туманно, почти без сил, с появившейся искрой в глазах. Брат распутывает путы с рук и шеи, тут же падая на землю: адреналин заиграл в крови, собирая все остатки сил воедино. Линч вцепился когтями в хрупкую шею, намереваясь задушить. А на него смотрят с оскалом. Брат упирается руками в рыло Егора, пытаясь отодвинуть того от себя. Линч наугад переставляет руки, сгибая пальцы, пока не чувствует ослабевшее тело и влагу на кончиках ногтях: он выдавил глазные яблоки. Со слезами на глазах сильнее вжимается в синию шею, пока не перестаёт чувствовать движение чужой груди. И пол был залит в крови. И он сам. Купается в своих деяниях. И вспоминает это, думая, что всё это ему привидилось. Как почти голым бежал по лесу, получая новые ссадины. Как был разочарован в собственной жизни. Как хотел забыть навсегда этот чёртов мир.

Сейчас он думает, что брата нет. Сейчас он думает, что всего мира не существует.

......@........... .@ ......@.@.@.@..@.. ....@........@...... ....@ ...@............@... .@@ ...@..............@@ ..@ ....@..............@ ...@ ......@...........@. .@ .........@......@..@ ..............@..@ ....................@ ....................@ ......................@ ....................... @........@@@ ......@@@@..@....@..........@ ...@.............@@@......@@ .......@@@.......@..@@ .........................@ .........................@ .........................@ .........................@ .........................@ ........................@ .......................@