Падение Башни

Ульрих фон Рейденберг задумчиво оглядел собравшихся в комнате людей. Большинство он знал лично, некоторых только по именам. Все они служили в армии Империи в генеральских чинах, все командовали войсками, разбросанными по территории с севера на юг. Тех, кто часто бывал на границе, боевых генералов, Ульрих часто встречал и знал, чего от них ожидать. Те же, кто большую часть времени проводил в городе, были для него загадкой, пока нерешённой головоломкой. В отличие от большинства боевых офицеров, он их не недооценивал. Канцлер вызвал их всех в город, но пока не вызывал к себе и распоряжений не передавал. Генералам оставалось только гадать, в чём причина. Многие подозревали, что это связано с тем, что происходит в армии и в городе. Интерпретировать приказ Канцлера можно было двояко. Более того, сама цель их сбора была неоднозначна. Всё зависело от них самих. Сам Ульрих уже некоторое время провёл в городе, но большинство приехало только сейчас. - Ульрих, неужели нас считают изменниками? – Высокий худой генерал возмущённо одёрнул китель. Он всем своим видом изображал оскорблённое достоинство, хотя в глазах была тревога. Ульрих только покачал головой. Он сделал несколько шагов вперёд в центр комнаты, так и не удостоив собеседника ответом. Тот же вопрос ему задавали не единожды. Чтобы поговорить на эту тему, он и собрал генералов в комнате одного из элитных отелей города. Здесь, как утверждали местные работники, не было прослушки. Впрочем, Ульрих пришёл сюда за полчаса до встречи и убрал все камеры и микрофоны, которые нашёл. Их и правда было на удивление мало. - Меня вызвали в город раньше вас. – Начал Ульрих. Он говорил негромким, спокойным голосом, но все присутствующие разом замолчали, прислушиваясь. – На то были причины. После недавней стычки на юге здесь, в городе, лечится и отдыхает много солдат. - Не увиливай, Ульрих. – Старый генерал, стоявший у столика с напитками, недовольно нахмурился. Ему не нравилось ни это сборище, ни его причины. Он оставил толкового заместителя, но всё равно злился. Генералу было неспокойно от того, что он оставил свои войска ради каких-то разговоров. – Это была самая настоящая война! - Не смею спорить. Это действительно была война. И мы в ней выиграли. – Тонко улыбнулся Ульрих. Он чувствовал, как настроены другие генералы, видел, как они хмурятся, сжимают кулаки, то и дело прикладываются к бокалам с лёгким вином. Им не нравилась эта война, не нравилось то, что вещала пропаганда, и, тем более, то, что они были здесь, а их войска – на границах и в казармах. - Так говорит Управление. А что думаешь ты? – Говоривший был самым молодым из собравшихся. Он совсем недавно получил своё звание и право присутствовать на таких закрытых собраниях. И, тем не менее, счёл себя вправе высказаться. На встречах высших чинов армии не было разделения по заслугам и возрасту. Не было почитания и чистоты крови. Так сложилось с самого начала, и нынешнее поколение свято чтило традицию. - Опасный вопрос. Мы получили новые земли и не отдали своих. Это, несомненно, победа. – Ульрих задумчиво смотрел на пламя свечи в канделябре, стоявшем у стены рядом с окном. Он ждал, что его спросят об этом. Рейденберг думал обо всём, что узнал от своих шпионов и что, вольно или невольно, выдал ему Харальд. Однозначного ответа не было, лишь рассуждения и предположения. Для тактической оценки ситуации этого недостаточно. Город стал полем битвы, покрытым густым туманом войны. – Но эти земли – песок, пустыня, в которой нет ничего стоящего. И за них мы заплатили жизнями. Тогда, победа ли это? Могу сказать определённо, всё это было не зря. Мы не зря воевали и проливали кровь на эти пески. - В армии многие считают, что зря. – Этого хмурого генерала Ульрих хорошо помнил по совместным военным кампаниям. Он обычно говорил мало, но по делу. Дисциплину в своих войсках поддерживал очень строго, но и бессмысленно жизнями никогда не разбрасывался. – Даже на севере ходят слухи о том, что мы ничего не добились. - Не зря. Приказ о начале наступления отдал Канцлер по совету Индиго, которые всё подготовили. К началу войны были разработаны и выращены химеры нового поколения, обновлено вооружение, проложены дополнительные коммуникации. – Ульрих откровенно наслаждался выражением лиц своих коллег. Многие из них не знали или просто не задумывались о том, какие усилия были вложены в эту кампанию, как много ресурсов было истрачено до того, как прозвучал первый выстрел. Подготовка была проведена просто колоссальная, даже то, что оказалось на виду, впечатляло. Ульрих из своих каналов знал, какой вклад сделала Внешняя разведка, как много агентов было заброшено в Республику. И сколько оттуда не вернулось. А ещё – сколько было выловлено шпионов здесь, в Империи. Этим занимался уже один из Архенгольцев. – Нет смысла вкладывать столько усилий ради узкой полоски песка. И нет смысла трубить о победе, если ты в ней не уверен. Лучше замолчать, дать какое-нибудь ни к чему не обязывающее, удобное объяснение. - Индиго никогда и ничего не делают просто так. – Сухо сказал высокий и худой мужчина. Он держался особняком, зябко кутаясь в шинель северного образца. Генерал-лейтенант Финнвард фон Шнитрайбен, слишком упрямый и резкий, чтобы оставаться в фаворе. Ульрих уважал его за стойкость и таланты, но также и признавал полное отсутствие у него дипломатичности и умения промолчать в нужный момент. - А значит, эта земля им для чего-то нужна. – Продолжил его мысль Ульрих. Ему было непривычно без Виланда, но здесь ему было пока не место. Генералы тем временем переговаривались, обдумывая предложенный вариант и строя предположения. Сам Ульрих считал, что есть лишь две возможные причины для Индиго поступать именно так. Первая: эти земли – лишь начальный этап, первая война из нескольких. Они продолжат наступление, как только укрепятся. Вторая: на этой полоске песка есть что-то ценное, что-то, о чём знают только Индиго. Ему не нравилось, что стольких людей использовали вслепую, а теперь кормят байками о важной победе. Но Ульрих знал, что есть такие вещи, которые обывателям рассказывать нельзя. - Это всё замечательно, но зачем нас сюда вызвали? Меня сорвали прямо посреди учений! – возмутился один генерал, он обильно потел и сильно волновался. Ульрих подумал, что под него стоит покопать – генералу явно было, что скрывать. - На то есть причины. Первая и самая понятная – Канцлеру необходимо знать, на чьей стороне армия и командование. Управление и Штаб всегда на виду, и то там завелось много предателей. Мы же вечно на границах. Многие из нас. Мятеж Шомберга подорвал доверие к армии. – Ульрих принялся расхаживать по комнате, заставляя остальных поворачивать головы и прислушиваться. – Нас будут проверять. Далее не так банально. В городе много демобилизованных и отправленных на отдых солдат. Как вы уже сказали, среди них хватает тех, кто не верит пропаганде. Мы здесь нужны, чтобы навести порядок среди своих подчинённых и не допустить бунта в армии. Поддержка дисциплины. - Пусть только рискнут! – Ульрих порой считал, что в армии Империи слишком много командующих. Без некоторых, таких, как выкрикнувший это генерал, они вполне могли обойтись. - И третье. – Продолжил он, не обратив внимания на крикуна. – В случае необходимости мы должны будем возглавить расквартированные в городе войска и мобилизовать тех, у кого есть боевой опыт. - Какой необходимости? – Недобро прищурился Финнвард. Ему не нравилось то, к чему вёл Ульрих. Не нравилось, когда военных использовали, когда ими затыкали все дырки, не сказав ни слова о таящейся опасности. - В случае восстания в городе. Это уже было, и это повторится, только масштабней. Нельзя допустить, чтобы армия перешла на сторону противника. – Холодно сказал Ульрих. Ему не нравилось то, как отреагировали его коллеги. Настороженность и паранойя Финнварда отличали его от остальных, больше занятых своими проблемами. Многие из них не умели мыслить масштабно или не обладали достаточно свободной волей, чтобы предположить проигрыш Канцлера. Ульрих и сам не хотел думать о последствиях грядущих событий, но считал, что недопустимые исходы лучше предотвращать самому и заранее. - Не боишься так открыто говорить с нами? – Тихо спросил Финнвард. Однако его услышали. Военные действующей армии привыкли доверять друг другу. Это было основой выживания и причиной того презрения, которое многие из них испытывали к служащим Управления. Именно потому мятеж Шомберга был столь сокрушительным и продержался так долго. Потом уже выяснилось, что многие замечали странности в его поведении и речах, но никто не подумал о том, что заслуженный генерал способен на измену. Теперь же они стояли и смотрели друг на друга, не в силах поверить, что кто-то ещё способен на такое. Шомберга они все сочли безумцем и на том успокоились. Шнитрайбен высказал то, что все присутствовавшие в комнате боялись произнести даже в своих мыслях. Их подозревают, хуже того, они сами подозревают друг друга. Ульрих подумал, что ничего уже не будет прежним, когда всё это закончится. Чем бы оно ни закончилось. - Я не открыл вам никаких тайн. – Сказал Ульрих, скрестив руки на груди. До всего этого они могли бы додуматься сами. Солдаты выполняют приказ, не думая ни о чём. Младшие офицеры думают о том, как выполнить отданный приказ и уберечь большую часть подчинённых. И так далее, о целесообразности приказа и войны в целом могут и должны думать только командиры высшего звена. Для того, чтобы развязывать такой крупный военный конфликт с Республикой, нужна веская причина. Особенно в таких условиях, когда люди и без того напуганы всеми этими сектами и разговорами о Последней Войне. Ульрих был в этом уверен. Им просто не хватает информации. – Если нам что-то не говорят, возможно, для этого есть причины. Нам же надо выполнять свой долг перед Империей. - И только за этим нас собрали? Чтобы мы выполнили долг? – говоривший высказал мысли большинства. И только Финнвард стоял, вертя в руках едва начатый бокал вина, и думал, оценивая и перебирая, как покатые камешки, слова Ульриха. - Это будет не так просто, как кажется. – Просто сказал Ульрих. Сдержать волнения в армии, предотвратить участие солдат в восстании, возглавить войска, когда они пойду усмирять мятежников и расчищать завалы – всё это требовало силы духа и мужества. Стрелять придётся, возможно, в гражданских и подавлять возмущение теми фактами, которые вызывают негодование у тебя самого. Врать своим людям о том, во что приходится просто верить. Хранить лояльность Империи, Канцлеру и Индиго, когда сомневаешься, когда всё вокруг готово обрушиться, а где правда, не знает никто. Это сложно. И Ульрих удивился бы, если бы все они справились. Сейчас он смотрел на лица генералов Империи, искал союзников, тех, кого сможет использовать, и тех, на кого сможет положиться. Впереди его ждала большая игра, нельзя было ставить всё на одну фигуру. Победа или поражение – сейчас всё это было в его руках. Ульрих считал себя умнее брата, слепо верящего пропаганде Пророка. Он предпочитал сам думать и выбирать сторону. Только так он мог быть уверен во всём, да и винить в конце останется только себя. Ульрих наблюдал, подкидывая отдельные факты и домыслы, следил, кто как реагирует. Пока что, единственным, кто заслужил его доверие, был Финнвард Шнитрайбен. С остальными ещё придётся работать в оставшееся время. Ульрих едва заметно улыбнулся. Игра уже идёт полным ходом, и игроков в ней больше, чем кажется. А в итоге судьба страны всё равно будет зависеть от случайностей и эмоций. Как всегда. Но это не значит, что не нужен расчёт и планирование. У случайности должна быть основа, а у него в руках – рычаги, чтобы использовать эту случайность нужным ему образом. И всё это у него будет. Ульрих был уверен, что успеет подготовиться. Хильдеберг заметно нервничал, то и дело поглядывая на форменные часы. Они договорились встретиться в обед в кафе рядом с госпиталем, и Латгард задерживалась уже на десять минут. Не в её правилах было заставлять ждать, к тому же, она знала, как много сейчас у него работы и как трудно ему вырваться в перерыв перекусить. Хильдеберг настоял на встрече, потому что не был уверен, что вечером у него хватит сил и решимости для серьёзного разговора. Всю первую половину дня у него заняло распределение оперативников, выслушивание и анализ докладов, было два вызова, на которые ему пришлось ехать самому. Оба раза – стычка военных со служащими Управления Безопасности. Мелочь, но таких случаев становилось всё больше, и это – паршивый признак. Обычно хватает полиции, которой сейчас на улицах больше, чем требуется, но в этот раз были замешаны офицеры с обеих сторон. Чистокровные. И конфликт успел выйти за рамки обычного противостояния Управления и армии. Откуда-то вылезли давние обиды, семейные конфликты, неудачный брак пять поколений назад. Уважаемые члены общества, призванные хранить его от потрясений, как бандиты с окраин вытаскивали из тайников своей памяти малейшие оправдания для насилия. Это было просто отвратительно, но Хильдеберг понимал – от того, что происходило в городе и в умах горожан, так просто не отмыться, сколько ни стой под душем. Ему просто необходимо было увидеть Латгард, одним своим видом она придавала ему сил держаться. Правое плечо ныло, хотя в последнее время такое случалось всё чаще. Возможно, виной тому было количество работы, или усиленные тренировки, или просто промозглый ветер с окраин, пока ещё на самой грани допустимого, гнавший тяжёлые тучи и швырявший в лицо розоватый снег. Хильдеберг поморщился, отхлебнул горячего чёрного кофе и с тоской посмотрел в окно. Это была уже вторая кружка, он никак не мог согреться. Серьёзный разговор, к которому он готовился уже дано, вызревал в нём подобно болезни и теперь пророс ледяными корнями в самое сердце. Хильдебергу не хотелось говорить то, что он должен был сказать, но ради Латгард он был готов на всё. - Хильд! Прости! Нагрянули с проверкой, всех задержали. – Латгард уселась напротив Хильдеберга, торопливо поправляя растрепавшиеся локоны. Потом она привстала, чтобы снять пальто и подозвать официантку. Хильдеберг не успел среагировать и помочь ей, слишком глубоко погрузился в свои мысли. – Я еле вырвалась! Хильд! Ты меня слышишь? - Да, Латгард, прости. – Хильдеберг улыбнулся, пытаясь скрыть свою растерянность. Латгард явилась как ураган, мгновенно заполнив собой всё пространство. Он не мог больше видеть никого другого, только эти рассыпавшиеся по плечам локоны, помявшуюся под наспех накинутым пальто блузку, сияющие невероятной внутренней силой и решимостью глаза. Хильдеберг вновь поразился тому, какой невероятно красивой была Латгард. И тому, что она по какой-то неведомой прихоти решила связать свою жизнь с ним. - Ты хотел поговорить о чём-то важном. – Осторожно начала девушка, когда официантка принесла ей омлет, булочку и чашку кофе с молоком. В этом кафе было неплохое молоко из государственной лаборатории. Хильдеберг поднял на неё глаза и почувствовал, что не может произнести нужных слов. Ему не хотелось их говорить, но он понимал, что должен. Ради неё. - Латгард, я хочу попросить тебя кое о чём. – Начал Хильдеберг, отхлебнув кофе и решительно сжав левую руку в кулак. Правую он всё ещё старался не перенапрягать, да и ныла она с самого утра особенно сильно. Ещё немного, и придётся идти к врачу. - Конечно, Хильдеберг, я слушаю. – С улыбкой ответила Латгард. Это отличало её от прочих девушек. Любая другая на её месте согласилась бы, даже не выслушав. Латгард никогда не давала обещаний, не обдумав всё, как следует. - Можешь уехать из города на неделю? – Хильдеберг постарался сказать это как можно более невинным тоном, словно просил о какой-то мелочи, вроде зайти вечером в магазин. Он понимал, что не сможет обмануть этим дочь генерала Берингара фон Валендорфа. Латгард никогда не была обычной девушкой. - Мы это уже обсуждали, Хильд. Зачем мне уезжать? – С тихой угрозой в голосе спросила девушка. Взгляд её голубых глаз заледенел, губы сжались в тонкую линию. Хильдеберг почувствовал, как по его спине пробегают мурашки. Он не боялся безумцев и предателей, без страха стоял на стене Управления, когда его штурмовали. Почти в одиночку полез в логово сектантов, а потом выбрался оттуда, таща на себе Лейбриха. Без прикрас, он мог назвать себя достаточно храбрым человеком, но перед Латгард всегда пасовал. - Думаю, занятия в медицинской академии на время приостановят, да и я буду редко появляться дома. А у тебя родственники за городом, ты их давно не навещала. – Хильдеберг старательно скрывал основную цель такого отъезда – безопасность. Скажи он, что в городе скоро станет слишком опасно, она непременно решила бы остаться. И всё же, Латгард была умной женщиной и прекрасно понимала, что происходит и к чему всё идёт. - И не планировала. Мать опять начнёт меня сватать за офицеров отца. Незамужние сёстры изведут вопросами и шутками. Замужние – нравоучениями и придирками. Там ещё двое братьев оправляются от ран. Из меня сделают сиделку. И опять будут нравоучения и попытки сосватать. – Отмахнулась от абсурдного предложения Латгард. Хильдеберга всегда смущало то, что из-за него она пошла против воли отца и испортила отношения с остальной семьёй. Он даже представлять боялся, какой был скандал в доме генерала, когда его дочь заявила, что отправляется жить к не особо чистокровному офицеру Управления, да ещё и на правах сожительницы, а не жены. – С занятиями я сама разберусь. Но у меня ещё есть практика в госпитале. - Это тоже решаемо. Ты пока что медсестра, если ты возьмёшь небольшой отпуск, это никому не доставит неудобств. – постаравшись подтолкнуть Латгард к правильному с его точки зрения решению, сказал Хильдеберг. - Но почему я вообще должна его брать? – Голос Латгард снова стал тихим и вкрадчивым. Опасный признак! Она была зла и даже не пыталась это скрывать. – Духу не хватает сказать, что я слабая никчёмная женщина, которую надо прятать от опасности? - Что ты такое говоришь! Конечно же, нет! – Хильдеберг посмотрел на Латгард в отчаянье. Именно этого он и боялся. Он не мог не беспокоиться о ней, особенно зная её характер. – Я ничего такого не имел в виду! - Врёшь. – Коротко, как приговор, обронила Латгард. Она тоже думала над этим вопросом, но ожидала, что Хильдеберг предложит подобное. Латгард понимала, что он беспокоится за неё, и ей это немного льстило. Но девушка не собиралась отступаться от своих принципов и правил, ни при каких условиях. – Впрочем, это не важно. Я вижу, что ты хочешь как лучше. Вот только я остаюсь в городе. - Латгард. – Обречённо простонал Хильдеберг. - Ты говоришь, что всё время будешь на службе? Что ж, прекрасно! Я буду брать ночные смены в госпитале. Думаю, там скоро будет много работы. – Латгард решительно вздёрнула подбородок. Скоро снова будут звучать выстрелы, скоро настоящая война захлестнёт улицы города. Она будет там, где нужна – на поле боя среди раненых. Латгард давно избрала этот путь. Быть медсестрой – это единственный шанс попасть в мир мужчин, в мир, где была жизнь. Империя – отлаженный механизм, но в такие критические моменты некоторые шестерёнки могут попробовать перескочить на более выгодную позицию, и она собиралась рискнуть. Латгард не боялась за себя, а отговорить Хильдеберга всё равно не могла. Но так она могла хотя бы быть рядом. - Это опасно. Ты не видела всего этого. В твоей семье принято превозносить военную службу, но вряд ли тебе кто-то рассказывал о ней по-настоящему. Не идеализируй. Когда всё начнётся, от тебя практически ничего не будет зависеть, понимаешь? – Хильдеберг положил руки на стол и уставился на свои сцепленные пальцы. Как объяснить, чтобы не задеть гордость? Как рассказать о том, что хочешь забыть? Как подобрать слова для того, что с трудом можешь выразить даже в мыслях? Латгард выросла в семье военных, где служение Империи считалось единственным смыслом в жизни, а бегство от опасности – страшнейшим позором. Конечно, она не могла поступить иначе. Но она действительно не понимала, о чём говорила и что себе представляла. Война – это совсем другое. И то восстание, что ей пришлось пережить – мелочь по сравнению с тем, что предстоит. – Ты ничего не будешь решать, не сможешь спасти тех, кто рядом. Не всех уж точно. Даже твоя собственная жизнь будет отдана случайности. - А разве сейчас не так? В Империи есть множество способов умереть без всякой причины и в любой момент. – Латгард упрямо поджала губы, она не собиралась сдаваться так просто. Хотя то, как спокойно и грустно говорил Хильдеберг, пугало её. Ему приходилось сражаться. Возможно, слушать откровенные и страшные рассказы Харальда Рейденберга о сражениях на южной границе. Она была женщиной, значит, ей мужчины не рассказывали ничего, делясь только друг с другом жуткими подробностями. Он был прав, говоря, что ей нужно уехать. Но Латгард знала – сбежит сейчас, вернуться уже не сможет. Не отважится посмотреть в глаза своему избраннику, с позором вернётся в семью. Или будет жить одна, но точно не так, как прежде. Хильдеберг не понимал – вся её жизнь до этого момента была бесконечным сражением. - Латгард, прошу тебя. – Хильдеберг уже знал ответ и всё равно надеялся. Его желание было полностью эгоистичным. Он хотел, чтобы Латгард жила. Она больше многих других имела на это право. Не важно, что станет с ним, Хильдебергу необходимо было знать, что она жива, что с ней всё в порядке. - Хильдеберг, я всё решила! Я уже говорила. Я остаюсь! Делай, что хочешь, но приказывать мне ты не в праве! – Латгард злилась больше на себя за своё упрямство, чем на Хильдеберга. Он беспокоился о ней, хотел как лучше. Как он думал. Умом она понимала, что Хильд прав. Но Латгард была медсестрой и не имела права бежать, когда была нужна. И ещё она очень злилась на себя за то, что причиняет Хильдебергу боль. Ему и без этого было тяжело, она чувствовала это, видела, какими потухшими были его глаза, как устало были опущены плечи. – Если я сбегу сейчас, никогда себя не прощу! Хильдеберг ничего не ответил. Он лишь бессильно смотрел в спину уходящей Латгард. Даже когда потревоженный ею дверной колокольчик наконец успокоился, Хильдеберг продолжал сидеть в той же позе. Он понимал, что этим вечером она не вернётся домой. Возможно, он больше никогда её не увидит. Латгард не смогла простить ему уязвлённую гордость, а он не мог не бояться за её жизнь. Хильдеберг поднялся, расплатился и вышел. Он шёл к Управлению, ни разу даже не оглянувшись в сторону госпиталя. Его ждала работа, много работы. Впервые за всё время службы он хотел, чтобы нашли очередного безумца, решившего поиграть с генами. Хильдебергу срочно нужно было всадить в кого-нибудь пулю. Латгард стянула с плеч пальто и повесила на вешалку. Руки двигались сами, на автомате. Она не ощущала ни мягкости ткани, ни влажной плёнки дезинфектора, которым её обработала. Латгард ощущала лишь страх и горечь. Она не могла позволить себе слёзы или слабость, если бы у неё был выбор, она поступила бы так же. Латгард понимала, что иначе нельзя, но она оттолкнула того, кого хотела прижимать к себе всю жизнь. Она отвергла его заботу ради собственных желаний. - Иначе нельзя. – Тихо сказала девушка, расправляя складки пальто. Он поймёт точно так же, как понимала его мотивы она сама. Он простит точно так же, как прощала его она. Вот только выживут ли они оба, чтобы вернуться друг к другу? Этого она не знала. Из того, как просил её Хильд, из того, сколько отчаянья было в его взгляде, она поняла, насколько страшное сражение их ждёт. Хильдеберг был в самом эпицентре грядущей бури, он не мог оставить работу и Рейденберга. Даже ради неё. Иначе он перестал бы быть самим собой. Она не могла оставить свою работу медсестры и отказаться от долга и обязанности лечить всех тех, кто будет ранен в грядущем кошмаре. Даже ради него. Иначе она перестала бы быть самой собой. Латгард надела поверх платья белый медицинский халат и вышла из раздевалки. Она отпросилась совсем ненадолго, её и так отпустили с трудом. В госпитале шла проверка, и девушка не осмеливалась даже предполагать, на чьей стороне проверяющие и какова их истинная цель. От другой медсестры она узнала, что нескольких пациентов готовили к перевозке в другое место. Куда именно и зачем, им не сказали. - Иди в палату к Курцу Шерту, подготовь его к перевозке. Он какой-то беспокойный в последнее время. – Медсестра по имени Марта, крупная и сильная девушка приветливо кивнула Латгард. Она всегда старалась брать на себя физически тяжёлую работу, оберегая от неё хрупкую чистокровную. Сама она не отличалась хорошими предками и долгой родословной, зато её здоровье было гораздо крепче, а формы – пышнее. Марта была доброй, а Латгард ей всегда нравилась. Хоть и дочь генерала, она никогда не отлынивала даже от неприятной и сложной работы, не брезговала пациентами. Вот и теперь Марта выбрала для неё уже почти здорового, готового к выписке человека. Этого герра Шерта здесь вообще не должно было быть, его должны были отпустить домой ещё месяц назад, но зачем-то назначили дополнительные анализы и процедуры, причём достаточно длительные. - Хорошо, я займусь им. И, думаю, ещё тремя соседними палатами. Там ведь всех переводят? – Латгард выдавила из себя улыбку и тут же об этом пожалела. Марту бесполезно было обманывать. Хоть и из простой семьи, но она была весьма проницательна и наблюдательна. - Да, но там один совсем лежачий. Тебе будет тяжело. – Участливо сказала Марта. Она видела, что с перерыва Латгард вернулась бледной и погружённой в свои мысли, как будто случилось что-то не очень хорошее. Расспрашивать она не решилась, не хотела нарваться на грубый отказ. - Это то, что нужно. – Уже более искренно улыбнулась Латгард. Тяжёлый физический труд – это было именно то, чего она сейчас хотела. Ещё надо будет напроситься на ночные смены. И взять подработку в лаборатории Академии. Латгард поправила шапочку и быстрым шагом направилась к нужным палатам. Мать всегда говорила ей, что она ходит как солдат на плацу. Слишком чётко и быстро, слишком громко печатая шаг. Сейчас Латгард готова была с ней согласиться. Как ни странно, звук собственных шагов придавал ей уверенности. Она шла на войну, свою маленькую, личную войну. А на войну ходят именно таким шагом. Латгард уже принесла в жертву слишком многое, чтобы отступать. Она отдала практически всё. У неё осталась только её жизнь и острое, неотвратимое желание всё исправить, когда будет можно. На руинах выстроить новый дом. Из пепла вылепить новые объятья. И раскопать среди обломков живого его, поцеловать потрескавшиеся губы и не отпускать больше никогда на свете. Ни ради чего. Леопольд фон Лангвейер пришёл в архив рано утром. Он хотел остаться дома, сказавшись больным, но понял, что не сможет терпеть этой тишины. Ему необходимо было чем-то занять себя. Слабость и страх ушли, осталась только злость на себя, на Пророка и на глупых людей. А ещё на Кальтштейна за его холодное равнодушие и исполнительность. Леопольд цеплялся за эту злость, чтобы не свихнуться, не дать себе и минуты на воспоминания и сожаления. Иначе он просто утонет, растворится в прошедшей ночи, во тьме и крови, что заполняли короткие промежутки его беспокойного сна. Здесь же, хоть и было тихо, всё время ходили люди. И стояли компьютеры с высоким уровнем доступа. Леопольд уже придумал себе занятие. Если Кальтштейну так нужны жертвы, что ж, он готов был их ему дать! Подпитав злость парой кружек крепкого кофе, Леопольд взялся за дело. Архивариусы проходили сложное и разноплановое обучение. Им нужно было хорошо разбираться в шифровке и дешифровке, знать методы эффективной сортировки данных. А ещё – поиска этих данных везде, где только можно. И, конечно же, они должны были уметь защитить хранящееся у них богатство от постороннего вторжения. Архив Штаба не раз пытались взломать, но никому это до сих пор не удавалось. Леопольд редко пользовался навыками, полученными на курсах по безопасности, но был уверен, что его умений хватит. Своей целью он избрал фармакологические фирмы, производившие препараты для гражданских. Защита у них была относительно слабой, по крайней мере, для него. Леопольд так увлёкся, что совершенно забыл о событиях прошедшей ночи. Впервые за, казалось, целую вечность он чувствовал себя живым и здоровым. Это чувство оказалось на удивление опьяняющим. Леопольд запросил по личному каналу официальные списки мальчиков и девочек, зарегистрированных и проходящих регулярную проверку. Все они получали особые препараты, подавляющие их волю и агрессию, лишающие какой-либо самостоятельности. Те, кто держал сожителя при себе неофициально, вынужден был обращаться напрямую в фармакологическую фирму, чтобы получить нужные лекарства. Иначе содержать мальчика или девочку было опасно, особенно сейчас, когда, по слухам, некоторые из них взбунтовались и убили своих жестоких хозяев. Леопольд был уверен, что на препараты сейчас перешли даже те, кто раньше этого не делал, предпочитая естественные реакции боли и страха. Слишком большой риск, слишком велик шанс, что жертва станет убийцей. Хотя, как он слышал, некоторые предпочли просто избавиться от своих игрушек. Тем не менее, фармакологические фирмы продавали нужные лекарства, даже не сверяясь со списками зарегистрированных мальчиков и девочек. Небольшая лазейка, оставленная, скорее всего, умышленно. Они все делали вид, что эти лекарства могут быть нужны для чего-то другого. Леопольд составил в одну таблицу имена всех, кто получал нужные препараты – официально или в частном порядке. А потом запустил простой и быстрый запрос на сопоставление его со списком тех, кто зарегистрировал свои игрушки. - Вот вы и попались. – Злорадно усмехнулся Леопольд, разглядывая список тех, кто незаконно содержал у себя мальчиков или, хуже того, девочек. Подобное не одобрялось, но, если не переходить границу, считалось допустимым. Но только не в таких условиях. Всех зарегистрированных проверили на гены Детей Богов – ходили слухи, что убивали именно они. На зеленоглазых детей мода возникла, как только те оказались на поверхности. Вот только росли они в иных условиях, были дикими и от того вели себя без должного уважения к чистой крови. Те, кто не афишировал наличие у себя подобной игрушки, что-то скрывал. Это был либо цвет глаз мальчика или девочки, либо происхождение, либо же что-то иное, не менее предосудительное. Других причин быть не могло, разве что резкое осуждение семьи, что тоже порой встречалось. – Вы рискуете не своей жизнью, а благополучием Империи. Леопольд ещё раз ухмыльнулся и снова залез в базу одной фармакологической фирмы. В конце концов, так можно добывать и более неприятные препараты. Леопольд немного разбирался во всём этом. Знакомый, приведший его в секту, рассказывал, какие препараты иногда там используют и какой эффект те могут дать в разных сочетаниях. Леопольду тогда это было совершенно не интересно, но названия он запомнил – сработала профессиональная память. Определённо, некоторым чистокровным стоило быть осторожнее и не пользоваться официальными каналами. Несколько часов спустя Леопольд пил кофе и удовлетворённо улыбался. У него был готов приличный список подозрительных граждан для Кальтштейна. Если содержание незарегистрированных мальчиков и девочек ещё можно было простить, то наркотические вещества, галлюциногены, сильные транквилизаторы и прочие подобные препараты на простые шалости не спишешь. А ведь среди покупателей были и сотрудники Штаба. И ни в каких сектах они не состояли. Даже если связи с Пророком у них нет, грехов у этих людей предостаточно. Их либо казнят, либо заставят отрабатывать долг перед Империей. Леопольд собрал все данные, сопроводил их своими комментариями и отправил Кальтштейну по их личному зашифрованному каналу. Шифрацией, как он знал, Нейхардт занимался лично, так что канал можно было считать безопасным. Удовлетворённый своей маленькой местью Империи, Леопольд отправился на обед. Настроение его заметно улучшилось. Те, кого он отдал на растерзание этому ледяному монстру, определённо были виновны в чём-то большем, чем скука, любопытство или попытка найти смысл своего существования. Осознанное преступление, а не глупость и невезение. Так хотя бы получилось справедливо. Поэтому Леопольд улыбался, изо всех сил убеждая себя, что отомстил и может теперь быть спокоен. На заброшенном много десятилетий назад заводе вновь кипела жизнь. Снова работали домны, снова плавилась и растекалась по формам сталь. Военные склады сейчас охранялись лучше, чем когда-либо, все, кто там работал, проверялись очень тщательно и постоянно менялись. Одну и ту же ошибку Управление дважды не допустит. Впрочем, для грядущей войны это и не было нужно. Оружие можно было достать на чёрном рынке, а для пушечного мяса – выплавить на одном из подобных заводов. Сегодня с севера дул сильный ветер, но даже он не мог справиться с плотным едким туманом, окутавшим мелкую вонючую речку и прилегающие к ней районы. Самое время для того, чтобы заводы работали, подготавливая Империи кровавый урок повиновения. Почти всё уже было готово, все люди расставлены по местам, все слова сказаны, все речи произнесены. Не хватало лишь последнего, самой малости, не имеющей значения для всех тех, кто готовился разрушать старый миропорядок и создавать новый. Благословение. Ещё одно давно забытое слово, погребённое под пеплом сгоревшего в Последней Войне человечества. Лишь немногие ещё помнили его. Один из них пробирался по грудам битого кирпича в плотном едком тумане. За ним следовал вернейший ученик и помощник, он тоже не понимал смысла этого слова, но не смел противиться воле Отца. Пророк проходил этой дорогой уже множество раз, и каждый раз оканчивался неудачей. Сейчас же, когда всё было готово, когда Империя уже готова была пасть к его ногам, пожравшая саму себя, обессиленная от подозрений, обескровленная от убийств, разве мог он проиграть? Кроме того, Пророк хотел узнать ещё одну важную для него вещь. У Синеглазой было два потомка, одна из них – Провидица, но он не знал, кем был второй. Наверное, он был единственным в этом мире, кого это вообще заботило. После недавнего рейда этот район трущоб стал труднопроходимым, туман тоже не облегчал задачу. Адам дышал через смоченный в угольном растворе кусок ткани, но ему всё равно было тяжело делать каждый вдох. Воздух словно обжигал лёгкие. Очень скоро взвоют сирены, люди попрячутся по домам, подвалам, укроются, кто где сможет. Но пока что концентрация была терпимой. Но только не здесь, не у реки. Пророк шёл вперёд, не замечая страданий своего ученика, а, может быть, просто не обращая на них внимания. Века жизни, улучшений, модификаций и тренировок – он мог пройти весь путь до дома Провидицы, даже не запыхавшись. Пророк не собирался показывать физическую слабость ни перед кем. Довольно. Больше никто не увидит, как он слаб. Не услышит его мольбы. Никто! Дом, в котором жила слепая женщина, устоял, хоть и несколько накренился. Здесь запах реки был особенно силён, от него начинал бунтовать желудок, хотелось оторвать себе нос и язык, чтобы только не чувствовать его. Пророк поправил шарф, которым закрывал лицо, и толкнул грязную покосившуюся дверь. Та со скрипом поддалась, и он вошёл внутрь. В здании по-прежнему ютилось множество людей, хотя Пророк про себя называл их отбросами. Жалкие, слабые, нечистые и в генах, и телесно – разве могли они называться людьми? Лишь гнусной пародией на то, чем когда-то были. В одном из коридоров опять кричал ребёнок, кажется, уже другой. Младенцы здесь умирали почти так же часто, как появлялись на свет. Убогая, короткая жизнь в грязи, голоде и боли. Смерть для этих детей была милосердием, Пророк не видел для них смысла жить. Стены и пол в доме были заляпаны грязью и покрыты потёками, о происхождении которых не хотелось даже думать. Адам брезгливо морщился, переступая через груды мусора, и едва не сорвался, когда одна из обитательниц сего убого места призывно ему улыбнулась. Он помнил, что должен оберегать Отца, но так хотелось превратить это ничтожество в кусок кровавой плоти. Как посмела она даже поднять на него взгляд? Как осмелилась подумать о нём? Адам окатил зарвавшуюся нищенку волной презрения и зашагал дальше, стараясь не терять из вида Отца. Пророк же дошёл до нужной комнаты и велел ему оставаться снаружи. У этого разговора не должно было быть свидетелей. Они ему были не нужны. Слишком многое связывало того, кто положил руку на дверь, и ту, что ждала его внутри. Адам привычно огляделся, нашёл самый чистый участок стены и привалился к нему спиной. Так происходило каждый раз, когда Отец приходил сюда. Он всегда оставался дежурить снаружи. Пророк вошёл в убогую, холодную и почти пустую комнату. Она была там, как и почти всегда. Сидела на сломанном ящике рядом с горелкой и готовила скудный ужин из дешёвых пищевых брикетов. Грязные волосы свисали на лицо, Карин опять что-то напевала. Пророк не пожелал вслушиваться, он знал, что она делает это ему назло. Люди уже давно разучились петь. - Провидица, я снова пришёл. – Ему не обязательно было говорить это, она и так знала. Может, по шагам, может, по звуку дыхания, а может – почувствовала, что он придёт, в своих снах. Даже Пророк не знал ответ. - Садись, поговорим. – Прокаркала старая женщина. Её голос звучал простужено и устало. Казалось, она знала наперёд всё, о чём они будут говорить, и этот разговор успел ей наскучить, даже не начавшись. - Ты знаешь, зачем я пришёл. Мне нужно услышать от тебя, кто победит. Время вышло, Карин. – Пророк сел напротив старой женщины на такой же продавленный ящик и уставился на неё немигающим взглядом. Всего одного её слова было достаточно, чтобы он уверился в своей победе. Мысли о поражении он не допускал. - Мой ответ неизменен, сколько не спрашивай. Ты сам сделал будущее неопределённым. Это правильно, именно так и должно быть. – Старуха сухо рассмеялась. Вчера к ней зашёл один мужчина, тот, что приглядывал теперь за той, что слышит, девочкой с жабрами. Интересный человек с непростой судьбой. Она не сказала ему, в чьих руках его будущее, он вряд ли поверил бы. Кроме того, этот человек всё равно не хотел сворачивать со своего пути. Сильный, горький, жертвенный и совершенно не умеющий быть для кого-то важным и дорогим. Этот мужчина был одним из тех, от чьего выбора зависело то будущее, которого так желал её гость. – Судьба этого мира должна зависеть от людей. Судьба этой Империи должна зависеть от их выбора. - Она должна зависеть от моего выбора! Люди глупы, слепы и эгоистичны. Последняя Война – это был их выбор! Неужели ты этого не понимаешь? Ты же потомок Синеглазой, ты унаследовала не только её дар, но и её память. Ты чувствуешь этот мир, Карин. Он всё ещё стонет от боли, страдает от нанесённых ему ран. И это всё – выбор людей. Судьба, к которой они пришли сами, без наставничества и помощи. – Пророк едва сдерживался, чтобы не закричать. Он понимал, что так точно не сможет донести до сидевшей перед ним женщины те элементарные и очевидные истины, о которых он говорил. Она не могла не понимать, так что же заставляло её упрямиться? Неужели она думала, что люди способны сами сделать правильный выбор? Нет, не могли. Не способны были! – Я не желаю себе власти, я лишь хочу направить, подтолкнуть. - Что бы я ни думала, изменить предсказание я не в силах. Ты просил правды, она такова – ты породил тех, кто вмешается в твой план. Ты сам дал им свободу выбора. Каким он будет, зависит от многого. И в первую очередь – от них самих. Никто не сможет повлиять на этот выбор. – Провидица улыбнулась полубезумной улыбкой. Слишком много путей, слишком много судеб сплетались в одной точке. У кого-то был шанс умереть, у кого-то – начать жить. А самое главное – мир мог пробудиться, если только произойдёт то, что было предсказано задолго до неё. То, что должно было произойти, но ещё не вызрело до конца. Карин ждала этого всю жизнь, и вот теперь шанс появился. – Как ни расставляй фигуры, ветер всё равно раскидает по доске палую листву, а потом случайность сядет за стол третьим игроком. Смирись, ты знаешь, что не в силах победить случайность и выбор. - Значит, ты не хочешь дать мне ответ, о котором я прошу. – Пророк недовольно нахмурился. Эта женщина была неприкосновенна. Лишь время и возраст имели право измерять срок её жизни. Она – потомок Синеглазой, той, что решила взрослеть. Но всё равно, Карин была одной из них: видящей, знающей, помнящей. – Что ж, пусть так и будет. Ответь мне ещё на один вопрос. Ты – потомок Синеглазой. Я знаю, что есть ещё один. Кто он? Где его искать? Я хочу защитить его. - Ему ничего не угрожает. Он в городе, но развязанная тобой война его не коснётся. – Карин говорила неохотно. Она редко встречалась с тем человеком, но была уверена – без Пророка тому будет лучше. Им говорить было не о чем. – Не ищи его. Он торгует мечтами. Вам не по пути. Будущего он не знает и для тебя бесполезен. - Ты не назовёшь его имя? – Раздражённо спросил Пророк. Карин была упряма, она могла себе это позволить. Хотя, согласись она помогать, он мог бы дать ей нормальную еду и тёплую одежду. Провидица отказалась, когда он ей это предложил. - Нет, не назову. Он занят своим делом. Помогает состояться встречам, которые должны произойти. Людям и вещам иногда нужно встретиться, но они не могут найти путь. Он им помогает. – Провидица покачала головой. Её собеседник был упрям, чужая память подсказывала ей, что он всегда был таким. – Не мешай ему. - Я хотел бы поговорить с ним. Просто поговорить. – Пророк не отрываясь смотрел на Карин, старую слепую женщину. Рядом с ней он чувствовал себя упрямым ребёнком, хотя был намного старше неё. - Если нужно будет, ты найдёшь его. Но ничего нового он тебе не скажет. Он не такой как я. Не провидец, а посредник. Если у него для тебя что-то будет, ты найдёшь его. Если же нет – не стоит искать. Откровения для тебя у него нет. – Провидица улыбнулась и покачала головой. Она знала всё, что он у неё спросит, что скажет и сделает. Даже могла сказать, сколько раз выругается и сколько – отряхнёт от мусора подошвы стоящий перед дверью мужчина. – Если придёшь к нему просто так, без причины, то даже не узнаешь. У нас иной путь. Нет причин что-то менять. Мой почти закончен, твой пока что продолжается. Но в тебе слишком много неопределённости, случая, неуверенности. Ты словно жаждешь быть побеждённым. - Не неси чепухи, женщина! – Пророк вскочил на ноги, едва не доломав ящик, на котором сидел. Никто не давал Карин право говорить это. Никто! Незрячая с самого рождения, она могла заглядывать так глубоко, как не получалось даже у тех, кто смотрел на этот мир широко открытыми глазами. Таких ведь тоже было немного. – Я желаю победы! И не для себя, а для всего человечества! Только так его можно спасти и объединить! - Путей много. Твой – не единственный, но и не худший. Но выбор ещё не сделан. Ни теми, кого ты в это втянул, ни тобой самим. – Карин покачала головой и поднесла к морщинистым губам ложку с варевом, которое до этого мерно помешивала в котелке. – Соли почти нет, но ничего. Время уже почти пришло, как ты и сказал. Скоро всё решится. Скоро каждый сделает свой выбор. Не всегда правильный, не всегда хороший, но человеческий и окончательный. - Мне говорили, с тобой раньше жила девочка. – Пророк сел, подтянув ящик ногой. Этот разговор он оттягивал до самого конца. Но время вышло, откладывать дальше было уже опасно. Нельзя было оставлять на волю случая такое опасное оружие против него. – Немая девочка-мутант. - Была такая. Не бойся её. – Провидица снова попробовала свою стряпню, удовлетворённо кивнула и выключила горелку. - Я не боюсь. Ответь мне, где она? – Голос Пророка стал угрожающим. Этот ребёнок был рождён мутантом, уродом, но, исказив его тело, Природа дала ему нечто большее, особый дар, способность чувствовать. Она видела людей не так, как все прочие, ощущала в них то, чего не видели остальные. Это дитя могло ответить на вопрос, который задавали себе сейчас самые влиятельные люди Империи, офицеры Управления и Штаба, верхушка военной элиты и, возможно, сам Канцлер. Кто такой Пророк. - Я не знаю. Она покинула меня. Не бойся. Она тебя не знает, ей нет до тебя никакого дела. И до всей этой войны, которую ты развязал – тоже. – Провидица тепло улыбнулась, она желала тому ребёнку только счастья, насколько оно вообще для кого-то возможно. Наверное, истинного счастья не заслуживал никто. Но кому-то оно всё-таки доставалось. И может, его заслуживали многие из тех, кому было в нём отказано. Само понятие это у каждого было своё. Говорят, нельзя понять, что ты счастлив сейчас, только много позже понимаешь, когда эта эйфория от бытия уже осталась в прошлом. Но это касается только взрослых, дети же могут просто наслаждаться жизнью и не задумываться о таких сложных понятиях. И Провидица желала, чтобы та девочка могла как можно дольше жить такой беззаботной жизнью. – Её сейчас заботят совсем другие вещи. Где найти топливо и еду, где провести ночь. Её жизнь проста. Она может видеть, но ей это не нужно. Она никогда не ошибается в людях, но до большинства ей нет дела. И ты в их числе, так получилось. - Я найду её. Даже без твоей помощи, Провидица. Эта девочка – угроза для меня, что бы ты там не говорила. – Спокойно сказал Пророк, поднимаясь. На этом их разговор был закончен. Оба они понимали, что эта встреча – последняя. Больше они ничего не могли сказать друг другу, все вопросы были заданы, все ответы – получены. - Она не угроза. – Обречённо покачала головой Провидица. Этот путь был плох для того, кто стоял перед ней, но свернуть с него он уже не мог. Это был выбор, сделанный уже давно, в тот самый миг, как Пророк узнал о тогда ещё безымянном ребёнке. - Посмотрим. – Нехотя ответил Пророк. Ему не хотелось оставлять всё так, но он не смог сделать Карин своей союзницей. Она стала его потерей, он не хотел бросать её здесь, но и за ним она никогда бы не пошла. – Прощай. Пророк вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Адам ждал его там же, где он оставил его. Ничего не изменилось. Мужчина оттолкнулся от стены и зашагал вслед за Отцом. Покосившийся старый дом торчал из покрытого мусором берега вонючей речки, будто сломанный клык. Тот, кто взвалил на себя бремя всего этого мира, уходил, оставляя его за спиной. Та, что видела судьбы людей, но не лица, безмолвно сидела в одной из комнат этого разваливающегося дома. Бесчисленные жизни, выборы и пути заполняли её голову, и она отчаянно пыталась найти тот вариант, в котором меньше всего горя и смертей. У её ног в котелке остывала похлёбка. Время вышло, осталось только ожидание обрыва, последние несколько шагов к бездне. Фридрих скомкал и выкинул в урну ещё один вариант отчёта. Полдня его аналитики проверяли материалы, присланные Харальдом, и их вывод был однозначен – Арне фон Вермейгер был невиновен в смерти своего отчима. Определить это было не так просто, но если исследовать всё тщательно, найти доказательства можно. А ещё Фридрих обнаружил нехватку записей с некоторых камер за определённый промежуток времени – тот, в который был убит герр Вермейгер. С учётом его уровня доступа, убийцу прикрыл кто-то очень влиятельный. Или просто стёр все его следы. Ближе к обеду Фридрих решил прогуляться. С собой он никого не взял. С некоторых пор он не слишком доверял своей команде. Те много знали и много думали, а это уже делало их потенциальными изменниками. Впрочем, и его тоже. Те, кто работают в контрразведке, всегда знают и видят слишком много. И слишком много думают. Погода испортилась окончательно. Фридрих поднял ворот кожаного плаща и достал из кармана пачку сигарет. Ему не нравилось курить, но горьковатый дым защищал лёгкие от смрада зеленоватого мелкого дождя и разлагающегося мусора. Место, которое было ему нужно, казалось совсем не подходящим для высокопоставленного офицера Управления. Какой-то переулок, причудливо изогнутый и расширяющийся каменным мешком, мусорные баки – один лежит на боку, но крышка держится, глухие стены многоэтажек вокруг. В таких местах можно кричать сколько угодно – тебя никто не услышит, только шторы поплотнее задёрнут. Фридрих подошёл к мусорным бакам и опустился на корточки. Здесь, в этом месте кончается провал в записях с камер. Тут остановился убийца, дальше он уже не ушёл. И той же ночью на одну камеру краем попала чёрная машина-фургон без номеров. Чистельщики. Как и говорил Харальд, убийцу он уже не найдёт ни живым, ни мёртвым. Осталось только допросить слуг, выбить из них правду, и дело можно закрывать. Кому-то был очень нужен этот ребёнок. Кто-то предпочёл скормить ему и Рейденбергу безнадёжное дело, покопаться в системе городского наблюдения, даже пригнать чёрный фургон, лишь бы эта девочка навсегда исчезла, растворилась, как мусор под дождём. Выброшенная на свалку кукла. Чем ещё могут быть все эти живые игрушки? Только минутной забавой и гнилым мусором. Фридрих сжал зубы и ударил кулаком в стоявший перед ним бак. Его использовали против Харальда и чтобы прикрыть дела Канцлера. Только он мог посылать Чистильщиков. Конечно, каждый имперец обязан был исполнить любой его приказ, Фридрих и сам был бы рад, получи он прямое распоряжение. Но в этом случае всё было совсем иначе. Слишком грязно, слишком тайно и при этом – слишком откровенно. Мерзко. Ещё одно убийство, которое официально не будет раскрыто. Здесь, на этом месте тот ребёнок умер. Фридрих знал это, хотя и не мог объяснить – откуда. Отсюда её тело забрали. Больше этой девочки не существовало, о ней следовало забыть. Но он не собирался так просто сдаваться! Харальд и так всё сделал за него – нашёл улики, понял, что произошло. Ему просто немного не хватило времени, чтобы понять, как безнадёжно это расследование. - Всё он понял! – Зло прошипел Фридрих, туша сигарету о мусорный бак. И потому сказал, что во всём можно обвинить девочку. Она - настоящий убийца, только доказать это нельзя. Придётся просто свалить на неё вину. Дело закрыто, все довольны. – Харальд!.. Как же много ты знаешь! Во что ты вляпался? И меня ещё втянул. Фридрих встал, отряхнулся и положил скомканную сигарету в карман плаща. Харальд тут ни при чём. Ни ему, ни кому-либо другому эти убийства просто не позволят раскрыть. Как ни бейся, таких вот мальчиков и девочек много, большинство их даже не ищет, а если и ищет – не найдёт. У Харальда чутьё, он как-то узнал о живой игрушке Торира, раскопал то, что от него пытались скрыть. Только и всего. Фридрих зло пнул мусорный бак и с чувством выругался. Мало того, что на него свалили чужую работу, мало того, что вынудили Харальда воспользоваться честно заработанной услугой ради заранее провального дела, так и ему теперь придётся закрывать его кое-как, сваливая всё без доказательств на настоящего преступника. В кармане плаща Фридриха зазвонил телефон. Он достал его, открыл и приложил к уху, даже не глянув на номер. Ничего хорошего Фридрих не ждал. - Доброго дня, кузен. Звоню узнать, как у тебя дела. – Голос кузена Адальриха был одним из самых ненавистных для Фридриха. Утончённая насмешка, издёвка на грани слышимости, показное превосходство – таким он был с самого детства. Ему нравилось унижать брата, он жадно следил за ним, ловил каждый промах, раздувал его до размеров всеимперской катастрофы. Адальрих был одним из немногих людей, которых Фридрих люто, истово, всем сердцем ненавидел. И сейчас он выбрал на редкость удачное время для звонка. - Отлично, кузен. Просто замечательно. А как там в Канцелярии? Всё спокойно? – Елейным голосом спросил Фридрих. В Отделе Адальриха недавно прошли чистки. Кузен, к несчастью, их избежал, но теперь к ним перевели двух специалистов из Управления. Это не могло не бесить Адальриха, ведь он презирал всех, кто работал в одном здании с Фридрихом. Хотя Управление и само лихорадило чуть ли не ежедневными арестами и разоблачениями. Фридрих не переставал радоваться тому, что занимается поиском шпионов, а не изменников. У Внутренней разведки сейчас было очень много работы. Впрочем, Архенгольц всегда хорошо справлялся. - Всё просто отлично. Слышал, тебе дали пару грязных дел. Какая жалость, это же совсем не твой профиль! Ещё руки испачкаешь! – Продолжал издеваться Адальрих. Конечно, он следил за братом и знал, что тот зашёл в тупик. Фридрих злорадно усмехнулся – не в этот раз! Да, все решат, что он просто закрыл дело, но он точно будет знать, что обвинил истинного убийцу. Кроме того, Торир Вермейгер содержал девочку, не давал ей необходимых лекарств – это уже преступление против чистоты крови. Кому какое дело, кто именно его убил? Подобное непростительно. - Ничего такого, с чем бы я не справился. – Спокойно ответил Фридрих. Всё раздражение куда-то ушло. Адальрих злился, он пытался задеть брата, найти точки давления, а значит, ему требовалась отдушина. Фридрих хорошо знал своего кузена и его привычки. Тот презирал живые игрушки и тех, кто их содержит. А ещё он работал в Канцелярии, в одном из самых неприятных Отделов – Адальрих работал с секретной информацией, в том числе, данными внешней разведки. Ему приходилось следить за каждым своим словом потому, что были те, кто следил за ним. Жизнь под постоянным напряжением и отсутствие возможности от него избавиться. Адальрих спускал пар, издеваясь над братом. А Фридрих, не имея возможности победить в словесной перепалке, отыгрывался на мальчике и арестантах. И вот теперь у него был шанс вернуть кузену его удар. Теперь у него дела шли лучше, чем у умненького Адальриха, которого ему ставили в пример с самого детства. И это было очень приятно. – Дело я почти закончил, по основной работе тоже всё гладко. Ловим шпионов, отправляем их Вальтеру. Всё идёт своим чередом. Про твою работу спрашивать не буду, незачем искушать того, кто нас прослушивает. - Ты прав, незачем. – Кисло отозвался Адальрих. Ему не понравилось, как бодро и уверено звучал голос Фридриха. Он надеялся совершенно на другой результат. Наскоро попрощавшись, Адальрих сбросил звонок. - Отлично, вечером будет весело. – Плотоядно улыбнулся Фридрих. Он уже предвкушал, как будет выбивать признание из слуг. Эти ничтожества не заслужили ничего, кроме страха и боли, и их он собирался дать им сполна. Они солгали ему, утаили ради собственной выгоды важную информацию. Потрясающая недисциплинированность! Слуги нарушили закон, а это карается пытками и смертью. Казнить их или нет, Фридрих пока не решил, но вот заставить рыдать, ползая по полу в собственной крови – определённо. А ещё позже, когда он закончит с этими жалкими отродьями, его будет ждать награда. Тот мальчишка, которого он притащил с улицы. Непокорный, несломленный, пока ещё верящий, что сможет сбежать. Адальрих мог презирать его сколько угодно, но Фридрих знал, что ему нужно. Всего лишь какой-то мальчишка – это вполне допустимая плата за его работу. Кровь и слёзы этих живых игрушек – отличная смазка, позволяющая шестерёнкам крутиться на своих местах, двигая машину Империи вперёд. Гринхильда фон Рейденберг пришла в кафе за полчаса до назначенного времени. Ей нужно было многое обдумать, стены в родовом доме давили, а портреты словно пытались подслушать её мысли. Здесь же было тепло, чисто и уютно. Симпатичные официантки разносили заказы и приветливо улыбались гостям дежурными, насквозь фальшивыми улыбками. Зато в кафе пахло сдобой, хорошим кофе и жжёным сахаром. Посетители по большей части относились к чистокровной аристократии, незанятой ни в Канцелярии, ни в Управлении. Встречались военные офицеры в серебристо-серой форме, но их было немного. Гринхильда сидела, помешивая ложечкой чёрный кофе без сахара. Не было смысла его размешивать, но сам процесс успокаивал и помогал сосредоточиться. Слишком многое произошло за последнее время, слишком многое ей надо было переосмыслить. - Фройлен желает ещё что-нибудь? – Поинтересовалась официантка, поймав её взгляд. Гринхильда посмотрела на неё почти равнодушно, как и подобает чистокровной женщине. Тонкое, юное создание, лица которого она не запомнит. - Две булочки с корицей, шоколадное пирожное и ещё кофе. Чёрный. Без сахара. – Распорядилась Гринхильда. Она редко позволяла себе подобное баловство, но сейчас был особый случай. Харальд всегда говорил, что сладкое полезно для мозга, его надо есть, когда приходится много думать. Гринхильда не знала, смеялся ли он над ней или нет. Сегодня ей очень нужны были её мозги и её осторожность. Дядя Ульрих опаздывал уже на целых пять минут, для него это было не характерно. Он сам позвонил ей и предложил встретиться, сам назвал время и место. И теперь опаздывал. Гринхильда поймала себя на мысли, что не беспокоится за дядю. Её волновало лишь то, что могла означать его задержка. Девушка с горечью подумала, что сильно изменилась, став агентом Башни. Она обрела цель и смысл жизни, но потеряла часть самой себя, что-то, что жило в ней с самого детства. Часть того странного, волшебного времени, которое она провела с братом. То было время книг и странных историй, попыток дойти до Пустошей и взобраться на старое дерево. Тогда она верила, что оно настоящее, и однажды на нём распустятся листья, такие же яркие, как на картинках. Империя перемолола, обратила в прах и то время, и те мечты, и то волшебство. И теперь она обтёсывала, перестраивая под себя сначала Харальда, а теперь и её саму. Гринхильда взяла ложечку и отломила кусочек шоколадного пирожного. Дядя всегда хорошо к ней относился, но зачем ему было назначать эту встречу? Неужели он хочет убедить её вернуться к отцу, в безопасность, за город? Гринхильда горько улыбнулась, она понимала, с кем теперь связана её судьба. Уехать она не сможет. - Такие улыбки не подходят молодым девушкам, Гринхильда. – Ульрих сел напротив неё, хитро улыбаясь одними губами. Глаза его были холодными и изучающими. За спиной генерала Рейденберга стоял его незаконнорожденный сын Виланд. Этот юноша всегда нервировал Гринхильду, хотя при ней он за всё время их знакомства проронил не больше десятка слов. - Я уже не так молода, чтобы избегать неуместных улыбок, дядя. – Ответила Гринхильда. Она была рада увидеть Ульриха, о нём у неё остались самые тёплые детские воспоминания. В какой-то момент он совершенно рассорился с отцом и стал появляться дома очень редко и только по особым случаям. Первое время Гринхильда по нему очень скучала. - Ты ещё очень молода, моя девочка. Тебе совершенно не идут морщинки и складки. С ними ты выглядишь слишком серьёзной. Ум и серьёзность в женщине отпугивают мужчин. – Ульрих изобразил суровость, хотя в глазах его прыгали озорные искорки веселья. Иногда он позволял себе подшучивать над племянницами, и только Гринхильда не обижалась и всегда могла поддержать игру. - Я не собираюсь выходить замуж. – Гринхильда улыбнулась, но в этой улыбке была грусть. Она решила для себя уже давно – найти такого же человека, как Харальд, она всё равно не сможет. А другой не понравится ей. Возможно, с тех пор что-то изменилось. Изменился Харальд, изменилась она, изменился круг её общения. Но кое-что оставалось неизменным – она не могла доверить себя и свою жизнь тому, кто будет относиться к ней без уважения. А уважать жену и считать её равной себе в Империи было не принято. Брак, без сомнений, разрушил бы отношения и привязанность. Жить иначе было просто нельзя, им бы не позволили. Потому она никогда и не искала мужчину, которого согласилась бы взять в мужья. Хотя сейчас она почти готова была признать, что он нашёл её сам. Гринхильда закрывала глаза и не желала видеть, как жестоко над ней пошутила судьба. Она не собиралась выходить замуж. - Не зарекайся, всё ещё может измениться. – Хитро прищурился Ульрих. Он увидел перемену в своей племяннице, почувствовал, что её вечная отстранённость и холодность куда-то пропали. Ульрих надеялся лишь на то, что она сделала правильный выбор. Сейчас слишком легко было ошибиться. Изменники, мятежники и фанатично верные старому режиму – все они обречены были сгореть в пламени грядущей войны. Ульрих был уверен, что не все члены его славного рода выживут, и ему не хотелось, чтобы имя Гринхильды оказалось в некрологе. - Вряд ли. – Грустно улыбнулась Гринхильда. – Я знаю, ты сейчас очень занят. Тебя не вызвали бы в город без причины. Но ты всё равно нашёл время для встречи со мной. Что случилось, дядя? - Я просто хотел повидаться, Гринхильда. То, что ты сейчас здесь, а не в родовом поместье, большая удача. Не хочу видеть брата, а вот с тобой мне всегда было приятно беседовать. – Ульрих искренне улыбнулся. Он не стал говорить племяннице, что брат был одной из причин, почему его вызвали в город. За ним надо было присмотреть, слишком сильно глава древнего и чистого рода тяготел к идеям Пророка. Его следовало изолировать от грядущих событий, чтобы не пришлось проливать больше благородной крови, чем необходимо. И чтобы фамилия, которую носят многие верные слуги Империи, осталась незапятнанной. – С Харальдом я тоже виделся. Он сейчас очень занят. - Да, знаю. Все сейчас очень заняты. – Вздохнула Гринхильда. Она и сама проводила ночи без сна на собраниях сект, а дни – за написанием докладов и шифровкой сообщений. Каждый раз приходилось придумывать что-то новое, повторяться она не рисковала. Перехватив участливый и обеспокоенный взгляд Ульриха, Гринхильда подумала, что выглядит, должно быть, не лучшим образом. Конечно же, она следила за собой и никогда не позволила бы себе выйти из дома, не будучи одетой и причёсанной должным образом. Но усталость и напряжение не так просто скрыть косметикой. - Гринхильда, что с тобой происходит? На свадьбе Гердрун ты была совсем другой, прежней. Ты можешь довериться мне. – Обеспокоенно сказал Ульрих, вглядываясь в лицо племянницы. Гринхильде никогда не нравился город, теперь же она не хочет возвращаться. Она всегда была отстранённой и холодной, общалась только с Харальдом, теперь же в ней чувствовался свой собственный огонь, ещё робкий и ломкий, но уже вполне оформившийся. А ещё девушка выглядела уставшей и измотанной, хотя сейчас даже приёмы почти не проводились. Её взгляд, настороженный, колючий, острый, был похож на взгляды офицеров Управления, занимающихся поддержанием правопорядка и поиском внутренних врагов. - Ну что ты, дядя, мне просто немного скучно. – Гринхильда надеялась, что смогла солгать достаточно убедительно. Доверять Ульриху она не собиралась. Дядя был слишком проницательным и слишком легко мог вытянуть у неё информацию. Она не хотела провалиться так бездарно, кроме того, не знала, на чьей стороне сейчас Ульрих. У него определённо могли быть причины быть как на стороне Пророка, так и на стороне Канцлера и Управления. Гринхильда не хотела задумываться о том, что они могут оказаться врагами. Сама мысль, что кто-то из родных или знакомых станет предателем, не давала ей покоя. Она помнила судьбу Вульдриха, мужа Адельхайт, его решение оказалось неправильным. Каждый раз, перечитывая имена изменников и вслушиваясь в разговоры на собраниях, Гринхильда до дрожи боялась увидеть или услышать знакомое. – Я много читаю сейчас, иногда засиживаюсь допоздна. Только и всего. Тебе совершенно не о чем беспокоиться. - Гринхильда, я очень надеюсь, что оно того стоит. – Серьёзно сказал Ульрих. И про себя добавил: «что он того стоит». Его маленькая мечтательная племянница, которую он хотел уберечь от бед и огорчений, влезла в самый крупномасштабный и кровавый мятеж за всю историю Империи. И знать бы ещё, на чьей стороне? Ульрих был уверен, что чувства тут ни при чём, по крайней мере, не чувства к мужчине. Женщины порой склонны были к чрезмерной привязанности, даже одержимости, но Гринхильда для такого была слишком умна и слишком хорошо себя контролировала. Значит, дело было в чём-то другом. Ульрих с тревогой подумал, что новая Империя, которую предлагал Пророк, могла оказаться слишком соблазнительной для столь неординарной женщины. Была ли Гринхильда достаточно умна, чтобы не попасться на крючок? Или она была достаточно умна, чтобы помочь Пророку обойти все подводные камни и получить власть, которой он так жаждал? – Я знаю, девочка моя, ты всегда будешь действовать взвешенно и разумно. И потому верю, что ты не ошиблась, выбрав опасный путь. - Я не ошиблась и никогда не буду жалеть. – Убеждённо ответила Гринхильда. Она действительно была уверена, что приняла правильное решение. Рискнуть, сделать шаг, открыть дверь и начать жить своей жизнью, единственной и неповторимой. Даже если это её сильно укоротит. Гринхильда чувствовала, что уже оставила след в этом мире, уже сделала что-то, её жизнь уже не была напрасной. И за тех, кто позволил ей дышать, она была готова сражаться до конца, не важно, что для этого требовалось. Они просидели в кафе ещё около получаса, беседуя о всяких мелочах. Самое важное Ульрих узнал, а Гринхильда – утаила. Но он дал ей своё одобрение, а она приняла его с надеждой. Через полчаса Ульрих расплатился и помог Гринхильде надеть чёрное приталенное пальто. Они вышли вместе и медленно пошли по направлению к центру города. Виланд шёл за ними на небольшом отдалении, он не произнёс ни слова, но очень внимательно слушал всё, о чём говорили его отец и кузина. В их беседе было слишком много того, что не было произнесено, лишь подразумевалось. Вспоминая моменты из прошлого, они на ходу шифровали то, что считали важным. Виланд знал, что отец потребует с него анализ всей их беседы. Он всегда так делал, когда считал, что разговор стоит того, чтобы над ним поразмыслить. Отец готовил Виланда, обучал его не только военному искусству, но и политике, психологии поведения, умению заглядывать за маски и читать мысли по выражению лиц и случайно брошенным словам. Юноша собирался занять его место, возможно, подняться даже выше. У него для этого были все задатки. Виланд знал, о чём мечтает его отец. Он хотел, чтобы его сын занял самое высокое положение в Империи – должность Канцлера. Это было вполне возможно, ведь в юноше текла кровь одного из Основателей, а это было непременным условием. Всему остальному можно было научить. При этом Ульрих фон Рейденберг не навязывал своему сыну свою точку зрения, он учил его мыслить свободно и независимо. «Рабов не сажают на троны» - так он сказал однажды. Но до тех пор, пока Виланд не будет готов, он должен был оставаться в безопасной тени своего отца, наблюдать, учиться, строить своё видение будущего Империи. Когда придёт время, Ульрих собирался представить своего сына Канцлеру. Это было мечтой, но вполне осуществимой и потому ещё более желанной. Виланд никогда не был против уготованной ему судьбы. Он всегда мог отказаться, но ему было интересно попробовать. И потому сейчас он наблюдал, слушал, запоминал и анализировал. Эта женщина, Гринхильда, он был уверен, что она не только выживет, но и будет играть далеко не последнюю роль в будущей Империи. В ней была сила, только недавно пробудившаяся и ещё не до конца окрепшая, но могучая и властная. Никакие испытания не могли сломить его кузину. Виланд с восхищением смотрел в спину Гринхильды и думал о том, как высоко сможет её поднять, если мечта отца исполнится. Экхарт ещё раз неторопливо и чётко показал, как надо прикладывать винтовку к плечу, как целиться, как нажимать на спуск. Пояснил – уже в третий раз – как надо ставить плечо, куда идёт отдача, как именно нужно расслабить мышцы и куда податься корпусом в момент выстрела. Ему уже приходилось иметь дело с утяжелёнными бронебойными винтовками, использующими в бою несколько типов специализированных снарядов. Принцип стрельбы из них несколько отличался от привычного оперативникам криминальной полиции, привыкшим к облегчённым образцам для городских условий. Феликс стоял рядом и чуть позади, он не вмешивался в обучение, только хмурился и поджимал губы. Он понимал, где и при каких обстоятельствах Экхарт научился обращаться со спецвинтовкой, видел на его плече шрам от самого первого неудачного опыта – отдачей он сильно повредил плечо, пришлось сшивать повреждённые мышцы и связки, так что шрам был хирургическим, но почему-то до сих пор не рассосался до конца. Видимо, на новичка решили не тратить регенерационный раствор, решив, что долго он всё равно не протянет. Там, на севере, выживали очень немногие. Экхарт закончил с теорией и перешёл к практике. Это была уже третья группа полицейских, которым он рассказывал, как работать с только что прибывшим на склады оружием. И каждой группе он всё объяснял по несколько раз, потом показывал, как надо, и исправлял ошибки. Травмы были недопустимы, полицейских и так было мало. Часть утра Феликс потратил, отбиваясь от попыток других Управлений забрать у него часть бойцов для своих нужд. Ещё часть – подписывая документы о срочном вызове на службу всех, кто был в резерве. Главврач центрального госпиталя изо всех сил противился возвращению на улицы не прошедших до конца реабилитацию пациентов. Всё это замедляло работу, но без этих ресурсов им было не справиться, Феликс был в этом уверен. Герр Норденфельд дал ему разрешение делать всё, что нужно для спасения Империи. Это было весьма щедрым подарком, если учесть, сколько он собирался сделать. Удержать весь город, готовый взорваться в безумной и бессмысленной гражданской войне, защитить горожан, не причастных и не желающих быть причастными. Тех, кому плевать, тех, кому всё равно, кто победит, лишь бы их не трогали. Серая вязкая масса, инертная и пугливая, базовая часть механизма, прочная основа всего, что зовётся Империей. Пока лучшие и худшие грызут друг другу глотки за власть, он должен был защищать этих средних, безвольных и слабых. Криминальная полиция никогда не была армией, но сейчас она должна была ею стать. Феликс видел свой долг в защите гражданских от любого неоправданного и противозаконного насилия, кто бы и что бы ни было его источником. Чаще всего, конечно, им оказывались сами горожане. Но сейчас ему противостояло нечто большее, чем маньяки и пьяные рабочие. И он не мог отворачиваться, не мог остаться в стороне, прикрываясь своими обязанностями, записанными в официальных бумагах. Кроме того, Феликс понимал, что не только чистки, но и последующее открытое противостояние освободят много кресел как в Управлении, так и в Штабе. Для него это был отличный шанс подняться, если он сможет проявить себя. И выжить. - На этом всё. Помните всё, что услышали от меня, практикуйтесь, если будет возможность. – Экхарт отпустил очередную группу и подошёл к Феликсу. Сейчас в крошечной душной комнатке они были одни. Никто не мог войти к ним без стука, никто не посмел бы потревожить. Экхарт подошёл и обнял Феликса за плечи, укрыл полами своего плаща, прижал к себе. Он почувствовал, как хрупкое тело его друга сотрясает мелкая нервная дрожь. Опять. – Может, сделаем небольшой перерыв? - Не надо. У нас нет времени. – Выдавил из себя Феликс, цепляясь за китель Экхарта. От того пахло порохом и ружейной смазкой. Агрессивный, опасный запах, присущий солдатам, а не полицейским. Феликс отчётливо понял, как сильно Экхарт отличается от всех тех, кто никогда не покидал города, не знает, что там, у границ Империи. Все военные отличались, но не так жёстко, не так сильно, не так внезапно. Он успел отвыкнуть от этого запаха. Когда-то так пахла вся одежда Экхарта. А ещё горьким снегом, кровью, ледяным камнем и смертью. Феликсу не нравился этот запах, он словно отдалял Экхарта, вновь делал его чужим. – Ты не уйдёшь? - Я больше никогда тебя не покину. Что бы ни случилось, я всегда буду рядом. Нас никто не разлучит, пока мы сами этого не захотим. – Убеждённо ответил Экхарт. Сейчас он готов был нарушить приказ, если только кто-то прикажет ему уехать из города или перейти в другое Управление. И не важно, кто отдаст этот приказ – даже сам Канцлер. - Никогда. – Эхом повторил Феликс, с усилием отстраняясь от Экхарта. Он был уверен, что пойдёт на всё, чтобы его друг был рядом. И никто больше не смел их разлучать. Довольно! Одного раза более чем достаточно. Если потребуется, Феликс готов был отречься от семьи, от своей крови и уехать вместе с Экхартом на северную границу. – Зови следующую группу. Им ещё надо будет попрактиковаться. - И желательно не на мирном населении. – Мрачно усмехнулся Экхарт. У него отчётливо складывалось впечатление, что они готовятся к войне. Обученные полицейские отправлялись на стрельбище для практики, на это им давалось не более получаса. После этого они возвращались к патрулированию, но уже с новым оружием. Улицы не оставались пустыми, к вечеру все оперативники получили новые винтовки, улучшенные пистолеты и гранаты – осколочные и с парализующим газом. Их планировалось использовать только в самом крайнем случае и против террористических банд. Феликс занялся координированием действий своих людей, внимательно следил, чтобы ни один участок города не остался без надзора. Особое внимание он уделял, как и обещал, северным окраинам. Судя по докладам, там действительно творилось что-то неладное. Люди Феликса, возглавляемые Экхартом, провели несколько обысков и арестов, накрыли подпольный цех по производству оружия. Мелкий улов, но он и не был целью. Все эти сборища террористов, нелегальных торговцев и прочих нарушителей комендантского часа были поводом для усиления патрулей. Присутствие криминальной полиции стало оправданным и логичным. Кроме того, кое-кто из окраинных согласился работать осведомителем, лишь бы сохранить свою жизнь и прибыль. Если полицейские и не смогут остановить восстание, то они, хотя бы, узнают о нём раньше остальных, смогут отступить и перегруппироваться и будут готовы к любым беспорядкам. А Феликс успеет предупредить брата, как тот того и хотел. Сейчас информация и время были самыми ценными и дефицитными ресурсами. Феликс без отдыха носился по городу, активируя всех осведомителей, какие у него были и какие достались по наследству, проверял тайные склады оружия, которые устроил в квартирах, купленных криминальной полицией через подставных лиц. Чаще всего их использовали для засад или отдыха, если до дома было далеко, для встречи с информаторами и временного хранения улик. Сейчас же в них устраивали склады боеприпасов и медикаментов, укрепляли, но так, чтобы со стороны они продолжали выглядеть обычными квартирами. Феликс ужесточил комендантский час, добившись разрешения на применение силы к тем, кто его нарушает. Причиной послужили аресты на севере и теракты на железной дороге, начавшиеся несколько месяцев назад. Тогда их объяснили действиями религиозных сект, но недавно произошло ещё два. Жертв почти не было, причины до сих пор выяснялись. Расследованием занимались другие Управления, Феликс же использовал эти случаи для ужесточения мер контроля – чтобы не допустить паники и распространения ложных слухов. Пока обыватели возмущались новыми условиями комендантского часа, по городу расходились патрули полиции с непривычным тяжёлым оружием. Встречавшие их военные, бесцельно шатавшиеся по улицам и просаживающие свои отпускные в барах и борделях, отводили глаза и старались уйти с дороги. Они узнавали армейские образцы и понимали, что больше не смогут безнаказанно затевать драки со штабными. Солдаты и офицеры, вернувшиеся с южной войны и вызванные с северной границы, единственные понимали, что город перешёл на военное положение. Без предупреждения и объявления, волей одного единственного человека – Феликса фон Архенгольца. Пользуясь расположением своего начальника Николауса фон Норденфельда и покровительством брата Оскара он претворял в жизнь свои собственные планы, словно полководец готовил свою маленькую армию к войне, распределял по будущему полю боя, тщательно проверял все слепые зоны и собирал разведданные. Множество глаз следило за тем, что он делал, множество ртов злословило, но мало кто понимал, почему он отдаёт такие приказы. Среди этих немногих были его союзники и враги. Ни Феликс, ни Экхарт не знали и не могли просчитать, сколько ружей поднято на их защиту, сколько дул направлено им в спину. Но до поры выстрелы не прозвучат. А до тех пор надо было успеть сделать как можно больше.