Падение Башни

Отофрид фон Шёнхайт-Эрштелль аккуратно разгладил складки на манжете. Этой встречи он ждал всю свою жизнь. Получив вызов в Башню, Отофрид почувствовал, что сбываются все его мечты, все чаянья и надежды. Они откликнулись! Письмо было предельно сухим и безликим. Всего лишь несколько коротких формальных фраз. Но они дарили надежду. Отофрид едва не забыл о том обещании, которое дал Гедербергу и Кальтштейну. До назначенного часа времени хватало, кроме того, на то была воля Индиго, они не станут мешать ему наслаждаться обречёнными жизнями. И всё же, Отофрид должен был дождаться конца рабочего дня. Последний час тянулся бесконечно долго. Некоторые сотрудники оставались на рабочем месте до поздней ночи. С каждым днём таких становилось всё больше. Отофрид боялся лишь одного – письма от Куратора. Он обязан был оставаться каждую ночь дома и выполнять все приказы того, кого назначили за ним присматривать. Таким было условие, по которому ему позволили жить. Если этой ночью для Чистильщиков не будет работы, его отсутствия могут и не заметить. Но письмо не пришло. Едва часовая стрелка сдвинулась, знаменуя конец рабочего дня, Отофрид выключил компьютер и встал из-за стола. Проигнорировав удивлённые взгляды нескольких коллег, он быстрым шагом вышел из кабинета. С его положением он мог бы не работать. Или потребовать себе отдельный кабинет. Но прежде всё это развлекало его. Кроме того, наблюдая за коллегами и офицерами Управления, а иногда и за простыми людьми, Отофрид имел больше шансов встретить свой идеал. Сейчас ему это было уже не нужно, но работу он бросить не мог. Это тоже было частью договора. Отофрид едва не бежал, здесь, в Штабе его ещё мог поймать Куратор. Он не боялся смерти, но сейчас, именно сейчас не имел на неё права. Они пожелали встретиться. Разве можно было не прийти? Отофрид не смотрел по сторонам, переходил улицы на красный и едва не врезался в людей. Его сердце колотилось в бешеном ритме. Та мимолётная встреча в маленькой тёмной комнатке. То совершенное тело, и тот ребёнок. Отофрид не мог забыть об этом. Управление безопасности выросло перед ним, преградив путь неприступными стенами. Он уверенно обошёл его и остановился у неприметной двери. Прямой путь в Башню, доступный лишь избранным. Там его уже ждали. Тот же офицер, что принял его в первый раз. Подозрительно осмотрев Отофрида, он провёл карточкой доступа через считыватель. Дверь открылась бесшумно, дальше их ждали длинный коридор, спуски и подъёмы. Всё изменилось. Внутренности Башни стали другими. Отофрид кожей чувствовал эти изменения. Настороженность, опаска, ожидание неизбежного. - Что здесь произошло? – Не выдержал Отофрид. Его сопровождающий остановился и внимательно посмотрел гостю в глаза. Неслыханная дерзость, непростительная для кого-то, кто был настолько ниже по чистоте и статусу. - Небольшой ремонт. – Безразлично ответил Конрад. – Иногда Господам хочется изменить обстановку на более соответствующую их настроению или обстоятельствам. Отофрид кивнул, принимая такое объяснение. Обстоятельства действительно были не самыми лучшими. Конрад Вебер провёл его через лабиринт коридоров, лифтов и лестниц и оставил у высоких дверей из настоящего дерева. Коротко кивнув, он ушёл. Отофрид некоторое время стоял неподвижно, разглядывая резные створки. Внезапно его посетил страх, что если они позвали только для того, чтобы сказать о своей ошибке? Он им не нужен? Отофрид решительно отмёл глупые мысли и нажал на медную дверную ручку. Открывшаяся его взору комната тонула в тенях. Белоснежное фортепьяно занимало едва ли не треть всего пространства. На его гладкой крышке стояла ваза с белыми цветами. Ещё треть досталась всевозможным креслам и диванам глубокого шоколадного цвета. Они были там. Светловолосый худощавый подросток, с которым он уже встречался. Две девочки-близняшки с золотистыми локонами, водопадом спускающимися на спины, хмурый мальчик с тёмными волосам, и ещё один – с отрешённым взглядом и стаканом воды в руке. В голове Отофрида сами собой возникли имена: Тариэль, Ламирэль и Лимирэль, Канамирэль и Эраэль. Они представились, не тратя времени на слова. Высший дар – имя, что способно открыть многие двери, тайна, известная лишь избранным. Отофрид сделал два шага вперёд под перекрестьем внимательных взглядов и опустился на колени. Эти совершенства заслуживали поклонения и безграничной преданности. Иного быть просто не могло. - Добро пожаловать в Башню. – Звонкий голосок Ламирэль расколол вязкую тишину на сотни осколков. Девочка встала и подошла к фортепьяно. Легко коснувшись чёрной клавиши, она извлекла удивительно чистый и высокий звук. - Ты удивил нас. – Тариэль покачал головой, с укоризной глядя на Ламирэль. Отофрид понял, что они общаются без слов, но не смог разгадать, о чём именно. Смыслом было наполнено всё – каждое движение, поворот головы, звук. – Своим восприятием, чистотой и зрячестью. Редко такое встретишь. Мальчик-Индиго замолчал, точно утомившись от разговора. С другими детьми ему не требовалось прибегать к словам. Всем видом Тариэль показывал, что делает одолжение, снисходя до разговора. Там, в маленькой комнатке в Штабе он не был таким уставшим. Отофрид едва дышал и не смел поднять глаза. Он старался запомнить каждую деталь, каждое слово и каждый смысл в этой комнате. Почему-то ему казалось, что всё это очень мимолётно и, в тоже время, вечно. Упустишь хоть что-нибудь, и оно продолжит существование уже за пределами восприятия и никогда уже туда не вернётся. - Ты продолжишь идти туда, куда многим заказан путь. – Канамирэль тяжело вздохнул, он говорил глухо, словно давно отвык от этого. Мальчик не смотрел на других детей, ему было неуютно в комнате с таким большим количеством людей. Приглушённый свет казался слишком ярким, а звуков было больше, чем он хотел воспринимать. – Почему ты захотел служить нам? Отофрид тяжело сглотнул. От него требовали ответ. Он не готов был разрушить своим голосом красоту, созданную Индиго. Но они ждали. Ламирэль вновь коснулась клавиши и извлекла из неё звук, более резкий и громкий, чем предыдущий, но всё ещё мелодичный. Отофрид решился. - Всю свою жизнь, сколько себя помню, я искал красоту. Мне казалось, я видел её однажды, но потом потерял. И всегда стремился найти снова. Тосковал без неё. – Отофрид с ужасом подумал, что несёт какую-то чушь. Кому это интересно? Всего лишь детские фантазии, смутные желания, не имеющие никакого отношения к реальности. Но они слушали его неподвижно и молча. – Я находил лишь отблески, которые быстро гасли под грязью лет и реальности. Чаще всего я видел их в детях и безумцах. Я искал долго и безуспешно, перепробовал всё. Пока, наконец, не нашёл. В одной из вас. Совершенная красота, которую я так долго искал. - Мёртвая, - тихо произнесла Лимирэль. - Красота не может умереть. В том, в ком не только искры, она не исчезает, не стирается. – Отофрид мечтательно улыбнулся, вспомнив худое изломанное тело, лежащее на столе. Абсолютно холодное, абсолютно мёртвое и непередаваемо прекрасное. Индиго. Девушка с синими глазами. – Только становится ярче. Её проще разглядеть. Нет ничего лишнего, наносного. - Ты можешь видеть суть. Ты когда-нибудь слышал дождь? – Эраэль не поднял головы, он продолжал смотреть на воду в стакане. Он видел в ней то, что было не подвластно остальным, слышал её голос, её просьбы и мольбы. Кому-то дано было слышать крики земли. Кому-то – человеческих душ. А он слышал воду. Осквернённая, загрязнённая, она ушла туда, где невозможно было до неё дотянуться – вверх, в тучи, и вниз, под землю. Эраэлю пришлось постараться, чтобы докричаться до той, что впиталась в песок, и уговорить её вернуться. Не раньше, чем очистится земля. Не раньше, чем сверху изольются все слёзы. - Дождь? – Отофрид понял, что его спрашивают не про банальный перестук капель. Индиго интересовало, способен ли он услышать то, что другим не дано. Голос. Шёпот. Крик. Слова родились сами, искренние, из самой глубины его изуродованной больной души. Он не контролировал их, не сдерживал, просто позволил течь. – В те ночи, когда я рисовал, когда холст изгибался и стонал под моими руками, я слышал, как вода падает на землю. Шелест походил на шёпот, успокаивающий, как колыбельная. Аккомпанемент моей работе. Он словно подталкивал руку, подсказывал, куда вести линию. И когда я поднимал голову, мне казалось, что по стёклам течёт кровь. Так же медленно, как и по моим рукам. Красивая, искрящаяся отголосками истиной красоты, истинной жизни. Это было похоже на транс. Когда выпущенная наружу красота расцветала в последний раз. Она была везде – в теле, в крови, в вине, в лезвии, в дожде. Всё было единым целым, грустной песней о потерянном счастье. - Я хотел услышать именно это. – Грустно улыбнулся Эраэль. Отофрид подумал, что улыбка Индиго похожа на дождь – такая же прекрасная, недоступная, переполненная горечью. – Я принимаю тебя. Ты можешь использовать моё имя. - Ты искал красоту в воспоминаниях. – Глухо проговорил Канамирэль. Его слова падали свинцовыми шариками на пол и раскатывались по углам. Мальчику не хотелось говорить, не хотелось участвовать в этом лицемерном ритуале. Они всё уже решили, можно было просто сказать. Не было никакой нужды в проверке. Кроме того, многие не пришли. Рамириэль сказала, что у неё слишком много дел. Её мало что заботило, кроме её химер, особенно теперь, когда она смогла получить усовершенствованные тела солдат и собак Республики. Занирэль уже несколько лет не покидала своих комнат. Натриэль видел плохие сны, отчего его вычисления и проекты стопорились. Кому-то нездоровилось, кто-то был слишком занят, кто-то просто не хотел видеть взрослых. Никто из Индиго не испытывал к ним ни капли симпатии. – А сейчас? - Красота в вас. – Пылко ответил Отофрид и замолчал. Он понял, что этот вопрос тоже был проверкой. Они все проверяли его, задавая вопросы, на которые знали ответы. В мудрости тоже была красота, только холодная и чуждая, безжизненная, не такая, как в крови и плоти. Отофрид изо всех сил старался разглядеть её. Красота. Искренность. Он не мог лгать, выбирая верный ответ. Его не было. Они его уже знали. И ложь была недопустима. – Я обрёл то, что искал. И теперь хочу, чтобы красоту смог увидеть не только я. Я не жаден. Но я не знаю, как. Мои поиски называли преступлениями. Мои полотна – невинными жертвами. - Полотно – весь мир. Краска может быть любого цвета. – Нехотя ответил Канамирэль. – Я даю тебе своё имя. Не трепи его без нужды. - Используй, если хочешь. – Пожала плечами Лимирэль. Её это всё мало волновало. И взрослые, и Империя, и все эти игры – всё это ей давно наскучило. Сейчас для девочки не было ничего важнее Ламирэль и Корны, её компаньона. Лишь их внимания она желала, а утешение находила в сладостях и музыке. Лимирэль ужасно скучала по огромному тяжёлому фортепьяно, которое стояло в гостиной дома, где она появилась на свет. И когда девочка оставалась одна, а случалось это часто, она играла самозабвенно, бесконечно, отдаваясь полностью льющимся звукам. В остальное время ей запрещали, били, один раз даже сломали палец. Теперь играть было больно. Лимирэль знала, что эта боль живёт не в её костях, а в её душе, и всё равно играла. Теперь было можно, но фортепьяно было совсем другим. Лимирэль всегда мало заботил окружающий мир, а теперь и подавно. - Моё тоже. Я не могу сделать иной выбор, чем моя сестра. Даже чёрные клавиши могут звучать. Так что постарайся, наш чёрный ангел. – Ламирэль улыбнулась, и в этой улыбке была другая, жестокая красота, более понятная и близкая Отофриду. Девочка отодвинулась от инструмента. Её хищный взгляд изучал стоявшего на коленях мужчину, точно препарировал его. Ламирэль была удовлетворена увиденным. – Нам потребуются твои знания и умения, а ещё – твоя преданность и пылкое сердце. Тебе придётся подчиняться без сомнений. - Я сделаю всё. Я знаю, что вы не способны на разрушение. Даже если миру суждено сгореть, он возродится в ваших ладонях. – Отофрид искренне верил в то, что говорил. Иначе быть не могло. Эти дети были спасением, а не карой. - Знаю. – Тихо ответила Ламирэль. - Ты принят нами. – Прервал молчание Тариэль. Он был глашатаем Башни, но сегодня говорить должны были другие, те, кто захотел прийти. Немногие, но им всем было, что сказать. Поэтому он молчал. Решение было принято, Индиго не нужны были слова, чтобы всё обсудить. Этот человек им подходил – как инструмент, как вестник, как исполнитель их воли и тот, кто сможет говорить от их имени. Возможно, они даже смогут сделать его советником при Канцлере. Но не сейчас. Ещё слишком рано. Канамирэль сказал, что Отофрид переживёт грядущую войну. Этот человек был важен. Пусть и в столь болезненной, извращённой форме, но он видел и понимал то, ради чего все они появились на свет. Слышал то, что они говорили, о чём кричали. Значит, мог донести это до всех остальных. Бесконечно важный, первый, но не последний. – Можешь идти. Отофрид медленно поднялся на ноги и вышел, не поворачиваясь спиной к Индиго. Его трясло от осознания, что он увидел их, живых, столько… Они приняли его, говорили с ним. Всё это было далеко за пределами его мечтаний. Пока что он не понимал всего, что произошло с ним, но одно знал точно – этой ночью умрут люди. Не важно, зачем их жизни нужны Индиго, но он не подведёт их. Никогда. Тариэль прикоснулся к холодному мрамору надгробья. В склепе сегодня было на удивление многолюдно. Пришли даже те, кто уже очень давно не покидал своих покоев. Братья и сёстры – не по крови, по дару, по судьбе. Но тех, чьи имена вырезаны на каменных плитах, всё-таки больше. Почти все могилы пусты. Тела стали прахом где-то в пустыне, или в мусоросжигателе лаборатории, или на заднем дворе приличного дома. Кто-то стал тенью на стене, кто-то принёс себя в жертву, чтобы защитить остальных. Много, слишком много. Тариэль иногда задавался вопросом, скольких они не знали – кого по имени, кого даже в лицо. Скольких имён здесь нет. Прощать было тяжело. Порой просто невыносимо тяжело. За всё, за слишком многое. Вырастить цветы в пустыне – это почти то же самое. Дети на такое способны. Тариэль твердил это себе снова и снова. Индиго могут простить, они обязаны. Иначе этот мир обречён. Он поднял голову и посмотрел на сидевшего на соседнем надгробии Канамирэля. Его ноша была тяжелее всех, но он нёс её со стоическим молчанием. Недавно, когда они принимали клятву верности от того человека – второго, кому они доверили столько имён – Тариэлю показалось, что Канамирэль стал хмуриться чуть меньше. Возможно, это означало, что они сделали правильный выбор. Лимирэль сидела неподвижно, взяв сестру за руку. Без компаньона ей было неуютно, но сегодня им было здесь не место. Даже Карилу, который почти не покидал склеп. Это был день памяти. Каждому из них было, кого вспомнить, о ком грустить, что прощать. Сейчас они стояли на пороге обновления. Всё скоро изменится, эта страна подошла к своему рубежу. Каждый из них прилагал усилия, чтобы создать Империю, чтобы поддерживать её, и теперь – чтобы помочь измениться. Каждый делал свою часть работы. Всё было подготовлено, оставалось сделать лишь шаг. Хильдеберг тяжело вздохнул и прислонился к стене. Плечо нестерпимо ныло, он тренировался каждую свободную минуту и едва снова не повредил его. Надо было сходить на осмотр, но Хильдеберг постоянно откладывал. С того разговора они с Латгард не виделись, она проводила все ночи в госпитале, он – на службе. В каком-то смысле Хильдеберг даже радовался этому срочному вызову – был ещё один повод не возвращаться в ставший вдруг пустым дом. - Герр Шварцхерт! – Густав махнул рукой, подзывая начальника. - Что там у тебя? – Хильдеберг прервал очередной круг невесёлых мыслей и подошёл к детективу. - Следы крови на стене. К ним прилипла газета, иначе точно смыло бы дождём. – Довольно улыбнулся Густав. Он сейчас осматривал территорию вокруг огороженного людьми младшего Архенгольца участка. Надежды найти что-то было мало, но ему это удалось. – Судя по всему, кого-то из нападавших сильно ранило, кровь расположена низко и длинным широким мазком вверх. - Он привалился к стене и с трудом поднялся. Хорошо, очень хорошо. – Кивнул Хильдеберг. Рядом с местом находки лежал перевёрнутый мусорный бак, из которого вывалился огромной ком перекрученных газет. Одна из них, задетая ногами убегавших преступников, и прилипла к стене, сохранив бесценную улику. Она означала, что среди напавших на бригаденфюрера был тяжелораненый. Его сообщникам придётся обратиться к одному из подпольных хирургов за помощью, иначе их соратник умрёт. Что ж, можно было попробовать потянуть за эту ниточку. Многие подпольные хирурги были неофициальными информаторами офицеров Управления. Они работали спокойно, не выдавая своих клиентов, пока их покровителям кто-то из них не переходил дорогу. Хотя большинство офицеров предпочитало использовать таких хирургов для неофициальных проверок образцов или сбора статистических данных. Это устраивало всех. Конечно, было несколько особо нетерпимых хирургов, отказывающихся работать с Управлением. Но вряд ли преступники пойдут к ним, скорее всего, они отправятся к ближайшему врачу. Для того, чтобы узнать, кто работает ближе всего, надо было выйти хотя бы на одного нелегального хирурга, обычно они знали, где находятся их конкуренты, это было чем-то вроде неписанного правила – не искать клиентов на чужой территории. Конечно, нелегалы часто меняли место жительства, но они всё равно следили за коллегами. Хильдеберг задумался, у него не было нужного контакта, но, может, у Харальда был? Или у кого-то из судмедэкспертов? - Кэйсер, спишь? – Хильдеберг набрал номер судмедэксперта, с которым часто работал в делах, связанных с насильственными мутациями и нелегальными химерами. - Теперь нет. – Бодро ответил Кэйсер. У судмедэкспертов сейчас был совершенно ненормированный график. Некоторые не возвращались домой вообще, отсыпаясь на диванах в Управлении. И спать они могли в любое время, как и работать над очередным подозрительным трупом или уликами с места нападения на военного. Или очередного серийного убийства – последнее время их стало слишком много. Большая часть пойманных маньяков голосила про конец мира, повторение Последней войны, призраков и чёрные тени на стенах, которые тянули к ним руки. Тени чаще всего почему-то были детскими. Так или иначе, это, по какой-то неведомой логике, давало им право резать и расчленять людей. Расстрельные команды устало морщились на вопли каждого из этих умалишённых. - У тебя есть неофициальный осведомитель из подпольных хирургов? – Хильдеберг спрашивал наугад. Да и Кэйсер мог не признаться. Неофициальные осведомители и агенты не одобрялись. Особенно обладающие какими-то особыми навыками или связями. Империя старалась контролировать своих верных слуг, и потому все анализы, запросы в архивы и базы данных записывались и проверялись. Никто ничего не делал без должного надзора. Официально, конечно. - Тебе зачем? – Беззаботно отозвался Кэйсер, словно у него был целый десяток нелегальных хирургов в друзьях – на любой вкус. - Для расследования. Один из преступников сильно ранен, ему точно потребуется помощь – и чем быстрее, тем лучше. Они не будут выбирать, пойдут к ближайшему. – Хильдеберг не стал врать и выкручиваться. Он просил об услуге и достаточно серьёзной, значит, чем честнее он будет, тем меньше ему потом выставят счёт. За сохранение тайны всегда приходится платить дополнительно. – Подпольные хирурги друг друга знают. - Ты сейчас где? – Кэйсер молчал, пока Хильдеберг диктовал адрес. – Понял. Я сам всё узнаю. Жди. Кэйсер не стал делиться ни контактом, ни даже информацией о том, что он у него есть. Минимальный долг. Хильдеберг усмехнулся и кивнул Густаву. Ближайший хирург у них скоро будет. Кэйсер мастерски справлялся со всем, за что брался, Хильдеберг ценил его за это. Звонок раздался всего через семнадцать минут. Судмедэксперт сказал только адрес и назвал цену – две бутылки дорогого вина, даже достать которое уже было проблемой. Хильдеберг со вздохом подумал, что придётся просить помощи у Харальда. Он должен был знать, где продаются такие вещи. Может, удастся уговорить его раскошелиться, если преступников действительно получится поймать по этой наводке. - Группа на выезд. Преступники вооружены и очень опасны. – Хильдеберг отдал приказ, не теряя ни минуты. С нападения прошло уже достаточно много времени. Они могли уйти, не рассказав хирургу о своих планах. Оставалось надеяться, что потребовалась долгая операция. Место пристанища подпольного хирурга действительно находилось недалеко, в подвале многоэтажного дома, частично заселённого рабочими с ближайших заводов. Они же часто и становились клиентами нелегального врача. Кто-то работал не в свою смену ради денег, кто-то предпочёл профессионала без лицензии вечно занятому и хмурому заводскому санитару. А кто-то не хотел терять работу из-за травмы, полученной в нерабочее время. Причин было много, клиентов хватало. Жители окраин сюда забредали редко. Когда отряд Хильдеберга подошёл к дому, тот уже был оцеплен офицерами криминальной полиции. Шварцхерт связался с младшим Архенгольцем и попросил о содействии, понимая, что ему может не хватить времени и людей. - Из подвала никто не выходил. – Доложил крепкий полицейский с серым от усталости лицом, когда Хильдеберг подошёл к двери в подвал. – Один из местных сообщил, что видел, как туда кто-то заходил. Мы ищем других свидетелей. - Хорошо, мы проверим врача. – Кивнул Хильдеберг. Если напавшие на Архенгольца террористы всё ещё были там, легко не будет. За покушение на такого человека простой казнью не отделаешься. Хильдеберг осмотрел своих людей, проверил бронежилеты и каски и только потом дал отмашку на штурм. Дверь оказалась не заперта, короткий коридор, потом ещё одна крошечная комнатушка с насмерть перепуганной пожилой женщиной – то ли секретарь, то ли супруга, то ли всё вместе. Её Хильдеберг трогать не стал, даже не спросил, есть ли у врача пациент. Сначала женщину пришлось бы выводить из шокового состояния, а на это не было времени. Следующая дверь – толстая, металлическая - была закрыта изнутри. Хильдеберг подошёл и робко постучал, надеясь, что именно так стучит секретарша, когда знает, что не должна беспокоить своего начальника. Он не очень-то рассчитывал на этот трюк и потому сам удивился, когда дверь начала открываться. Захлопнуться ей уже не дали. Бойцы Хильдеберга вцепились в дверь и рванули на себя. Теперь пришла очередь удивляться высокому парню в порезанной и окровавленной рубашке. Впрочем, ему хватило пары минут, чтобы понять, откуда в приёмной появилась целая толпа людей с оружием. Он с криком выхватил нож и упал на пол с простреленными кистями рук и левым бедром. Хильдеберг первым вбежал в операционную. Последнее время он начал рисковать везде, где только возможно, бросаясь вперёд и не заботясь о последствиях. Хильдеберг сам не знал, зачем он это делает – то ли из-за тяжести, появившееся у него в груди после ссоры с Латгард, то ли потому, что так у него был шанс попасть в госпиталь, не вызвав её подозрений. Ему безумно хотелось увидеть девушку, извиниться, но тем самым ему пришлось бы признать её право остаться в городе во время гражданской войны. Хильдеберг врезал рукоятью пистолета по лицу какому-то тощему парню и вышиб нож из рук второго, едва не упав на него. Всё это было неправильно. Он хотел защитить Латгард потому, что не мог потерять. Но именно из-за этого он её и терял прямо сейчас! И оправданий, что так будет лучше, что она поймёт, что так она хотя бы останется жива, было совсем недостаточно! Хильдеберг развернулся, вскинув пистолет, и понял, что перед ним стоит только немолодой хирург в маске, перчатках и переднике, забрызганных кровью. А между ним лежит тело неудачливого террориста с огромной раной в боку, края которой разведены в стороны, а внутренности поблёскивают в свете прожектора. - Молодой человек, если я сейчас не закончу, вам не удастся его допросить. – Спокойно сказал хирург. – Вы и так влезли, грязи нанесли. Выметайтесь, забирайте его дружков. Можете подождать в приёмной. - Я дождусь. – Ответил Хильдеберг. Он выпроводил своих бойцов на улицу и вызвал машину. Захватить удалось не всех, на грязном асфальте лежало два трупа. Хильдеберг подумал, что эти двое поступили весьма дальновидно, подставившись под пули. Хирург провозился ещё час. Всё это время Хильдеберг просидел в приёмной рядом с перепуганной секретаршей. Поняв, что ей ничего не грозит, женщина немного успокоилась. Она то и дело бросала взгляды, полные отчаянья и обречённости, в сторону двери, за которой работал хирург. Наконец, секретарша решилась задать вопрос. - Вы арестуете Бертольда? – Женщина сжалась в ожидании жестокого ответа, она не рассчитывала на милосердие. Кем бы он ей ни был, хирург не имел лицензии, к тому же путался с преступниками. Обычно, конечно, Бертольд принимал только законопослушных рабочих. Но в этот раз деньги были хорошими, а клиенты – настойчивыми. - Так его зовут Бертольд. Зависит от того, насколько он будет разумным. – Задумчиво ответил Хильдеберг. В конце концов, он недавно получил повышение. Кто знает, как далеко он сможет подняться при поддержке Харальда. Конечно, Хильдеберг ни на что такое не рассчитывал, но сейчас у него появилась причина желать большего. Впервые за, наверное, всю свою жизнь он почувствовал, что хочет подняться выше, чем может человек с его кровью. Не ради амбиций, не из чувства справедливости или гордыни. Даже не для самоутверждения. Выше должность – больше платят. Формула была простой и понятной. Чем больше он будет получать, тем лучше будет жить Латгард. Она заслуживала этого. Квартиру побольше, платья, еду повыше рангом. И иногда всякие приятные мелочи. Конечно, Хильдеберг не забывал о своих родных, он собирался и дальше отсылать им деньги. Но теперь они были нужны и ему самому. Значит, стоило начать искать себе информаторов и помощников, налаживать связи и обзаводиться должниками. Хирург мог стать неплохим началом. Через некоторое время дверь в операционную открылась. Бертольд вышел, на ходу стягивая перчатки и передник. Он равнодушно посмотрел на Хильдеберга и устало – на секретаршу. Хирург был на удивление спокоен для того, кто в любую минуту может отправиться в Последнее Управление вслед за своим клиентом. - Марта, ты даже не предложила кофе. – Бертольд засунул перчатки за пояс и повернулся к Хильдебергу. – Я закончил. Он будет жить. Остальное меня не касается. - Мы можем поговорить наедине? – Хильдеберг поднялся с шаткого стула, на котором коротал время в ожидании конца операции. Бертольд только пожал плечами и кивнул на дверь операционной. - О чём вы хотели поговорить? – Хирург закрыл за собой дверь, отрезая глухие всхлипы секретарши в коридоре. – Он ещё несколько часов проспит. - У вас есть покровитель в Управлении или Штабе? – Хильдеберг говорил спокойно, хотя внутри у него всё сжималось от волнения. Конечно, у него были информаторы из гражданских. Но подпольный врач – это совсем другой уровень. Он знал, что у Харальда был свой хакер, но найти такого специалиста было большой удачей. - Хотите им стать? Мне не нужно официальное покровительство. Слухи просачиваются, а у меня и так немного клиентов, да они и не богатые. – Бертольд пожал плечами. С одной стороны, он лечил без лицензии и, кажется, каких-то очень плохих парней. С другой – он не мешал аресту и понятия не имел, кто к нему пришёл. Просто раненый парень, которому срочно требовалась операция. Бертольд никогда не задавал вопросов. Что там кто натворил, его не касалось. - А неофициальное? Ваше имя нигде не будет числиться. За вашу помощь я буду платить из своего кармана. Если же вам потребуется моя, сможете назвать мою фамилию и сказать, что работаете на меня. Я дам подтверждение, вас не тронут. - Хильдеберг старался быть убедительным. Он не лгал, этот договор нигде и никогда не будет зафиксирован. Все договорённости останутся на словах, так что детали надо было обговорить сейчас и максимально честно. - Что ж, если вы будете платить за помощь, то станете ещё одним моим клиентом. Возможно, даже постоянным. – Кивнул Бертольд. – Надеюсь, мне никогда не потребуется ваше имя… - Хильдеберг фон Шварцхерт, Третий Отдел Седьмого Управления. - Хорошо, я согласен. Хильдеберг вышел из подвала и отошёл в сторону, пропуская своих подчинённых внутрь. Они должны были забрать бессознательного пациента. Хильдебергу надо было сделать одно очень важное дело без свидетелей. Он достал телефон и выбрал номер. - Латгард, я сегодня постараюсь вернуться домой. Ты сможешь? Очень хочу тебя увидеть. - Да. Одного короткого слова оказалось достаточно, чтобы сделать его счастливым. Хильдеберг едва сдержал улыбку. Он сделал достаточно, возможно, удастся отпроситься у Харальда домой. Тот должен был понять, даже несмотря на то, что случилось с Дереком. А может, именно поэтому. Хильдеберг тяжело вздохнул. О парне не было никаких вестей. Он растворился на окраинах. Хильдеберг задействовал все свои связи, всех информаторов, но пока что результата не было. До утра точно ничего не прояснится. Глядя на то, как из подвала выносят последнего террориста, Хильдеберг думал о том, в какой магазин зайти за ужином и успеет ли он прибраться до возвращения Латгард. Кримхильда поставила пробирку в стойку и потянулась за ручкой, чтобы сделать запись в журнале. Ручка лежала под распечатками по эксперименту и скомканной обёрточной бумагой, но девушка взяла её без всяких раздумий. Если ей нужен был какой-то предмет, а она не знала, где его искать, Кримхильда просто доверялась своей интуиции и тянулась за ним, не задумываясь. Там он всегда и находился. Сделав запись, девушка положила ручку поверх распечаток и посмотрела на часы. Учебный день уже закончился, дополнительные часы на практику – тоже. Её не попросили уйти только потому, что она была одной из лучших на курсе и занималась очень важным экспериментом. Так считали преподаватели. Сама же Кримхильда считала всё это чушью, и большую часть времени думала над тем, что удалось выяснить про пару Вельвы. Данных не хватало, но девушка смогла экстраполировать и уверенно предположить некоторые решения и доработки с учётом способностей химер. Для первых моделей этого хватало. Кримхильда ещё раз глянула на часы, тяжело вздохнула и начала собираться. Сегодня её ждали дома. Опаздывать было нельзя, отец настоял, чтобы она была к определённому часу. Девушка и без того ужасно опаздывала. Закинув вещи в сумку, Кримхильда поспешно выключила приборы и заторопилась к выходу из лаборатории. Надо было ещё сдать ключи и расписаться на вахте. - Вы сегодня рано. – Дружелюбно улыбнулся вахтёр, старый и добродушный. Он никогда не ругался на Кримхильду, когда она будила его среди ночи, чтобы сдать ключи. Или взять. - Дома ждут. – Неопределённо ответила девушка. Старик лишь усмехнулся и покачал головой. От этого, в общем-то, простого жеста внутри у девушки всё похолодело. Вахтёр знал что-то, что было недоступно ей. Что-то, очень важное для неё. Кримхильда не хотела идти домой, но ослушаться не смела. Пока она выполняла все прихоти и требования – довольно редкие и не обременительные – ей была дана определённая свобода. Кримхильда остановилась, с тоской глядя на тихую пустынную улицу, уходившую вбок от залитого неоновым огнём проспекта. На неё она всегда сворачивала, когда после учёбы шла в «Крылья». - Не сегодня. – Прошептала девушка. Он ждал её там, тот странный мужчина с грустным и одиноким взглядом. Альмерик. Она чувствовала это всем телом, всем своим естеством. Кримхильда очень хотела пойти, но всего один маленький бунт и невыполненное обещание могли навсегда закрыть для неё дорогу к свободе. Девушка знала, что не переживёт этого. А чтобы встретиться с ним, чтобы снова впитать бит «Крыльев», чтобы найти решение для Бальдра, она должна была жить. Особняк сиял в спускающихся сумерках ярко и празднично. Девушка подошла к калитке для слуг и открыла её своей картой. Она была одета неподобающе для того, чтобы идти через главные двери. Да и не хотелось ей этого. Слишком ярко, наигранно и фальшиво было всё в передней зале. Слишком богато украшены лестницы, слишком тяжёлые рамы у портретов, слишком массивная люстра. Она с детства вызвала у девушки страх. Поэтому Кримхильда прошла через тускло освещённый коридор, дверь в прачечную и вошла на кухню. Сегодня здесь было много слуг: не только повара и поварихи, но и ливрейные, пробегавшие между столами с подносами в руках и старавшиеся не запачкаться о рассыпанную муку или кусок настоящего, выращенного в лаборатории мяса. Кримхильда прикрыла ладонью лицо, сдерживая смех. Такими забавными показались ей ливрейные слуги отца, обычно такие напыщенные, а сейчас сосредоточенные и покрасневшие от жара. - Госпожа, что вы здесь делаете? – Марта, одна из лучших поварих семейства фон Анфангшельд, всплеснула руками и посмотрела на девушку. – Вас уже все ждут, а вы тут, в этом ужасном наряде, с растрёпанными волосами! Немедленно поднимайтесь к себе и приведите себя в порядок! Ваш отец уже трижды о вас справлялся. - Какой ужас! Целых три раза! – Кримхильда едва не рассмеялась. Здесь, на кухне, ей всегда было весело. – Уже бегу! Но не раньше, чем украду пирожок! Я ужасно голодная. - Опять не обедали! – Покачала головой Марта, наскоро сворачивая кулёк из толстой бумаги и кидая в него несколько пирожков и слоек. – Нельзя же так себя изводить! Быстрее, прошу вас. Кримхильда не ответила, она уже засунула в рот пирожок и торопливо пробиралась между столами к дальней стене. Там, за тяжелой доской, к которой крепились графики дежурств и списки с предпочтениями и пожеланиями господ и гостей, находился потайной ход, ведший на верхние жилые этажи. Девушка нажала на неприметный рычаг, плечом отодвинула доску и скользнула в прохладную темноту. Ей не нужен был свет, каждый поворот, каждый выступ и ступеньку она знала с детства. Здесь Кримхильда могла пройти в любом состоянии. Часто именно так она и попадала в спальню рано утром, после «Крыльев». Марта всегда ворчала, что девушка слишком юна для ночных гулянок, но ни разу её не выдала. Хотя иногда, когда были силы, кураж и настроение, Кримхильда поднималась в окно своей спальни по внешней стене дома. Это было гораздо опаснее, но порой ей этого просто хотелось. Сегодня она решила не рисковать свернуть себе шею. Подъём на нужный этаж занял всего полтора наспех проглоченных пирожка. Кримхильда проскочила мимо испуганной горничной и хлопнула дверью в свою комнату буквально перед её носом. Девушка не хотела никого впускать, пока не прикончит пирожки. Последнюю слойку она жевала очень задумчиво. Та была совсем свежая, горячая, из прекрасной имитированной муки. Слоёное тесто таяло во рту. Мозг Кримхильды цеплялся за ощущения и образ слойки, ей казалось, ещё один укус – и она поймёт что-то важное. - Госпожа! – Голос горничной прервал ей размышления. – Доедайте быстрее, я вас помою, причешу и одену. - Я сама. – Попыталась отбиться Кримхильда. - Сама вы могли час назад. Сейчас нет времени. – Решительно заявила горничная, уперев руки в бока. – И пока я занята попыткой спасти вашу красоту, вы можете думать о чём угодно. Только не мешайте мне. Кримхильда смиренно вздохнула и позволила горничной привести себя в порядок. Девушка в это время погрузилась в мысли. Она вспоминала все известные ей модификации Бальдра и Вельвы и все те, что ей удалось вычислить самой. Сиг пока не давал ей знать, что нашёл что-то. Девушка подавила вздох, чтобы не мешать горничной. Он мог ждать её сегодня в «Крыльях». Кримхильда снова принялась перебирать в голове модификации, слой за слоем. Каждая из них по отдельности не могла дать такого эффекта, такого провала. Но модификации цеплялись друг за друга как тесто в слойке. И влияли. Именно это делало множественные генетические преобразования нестабильными и непредсказуемыми. И прекрасными. Кримхильда не заметила, как служанка переодела её, умыла, расчесала и накрасила. Погружённая в свои мысли, она полностью отключалась от реальности. И сейчас для неё существовали только две вещи: отчёты о модификациях пары Бальдр-Вельва и слойки. - Начинка! – Кримхильда едва не разрушила труды горничной, схватившись за голову. – У каждого пирожка должна быть начинка! - Именно так, госпожа, потерпите ещё немного. Ваш отец недавно присылал справиться о вашей готовности. Он вас ждёт. И гости тоже. – Горничная, пригладила выбившиеся локоны и застегнула колье на шее девушки. - Гости? У нас гости? – Растерянно спросила Кримхильда. - Уверена, герр Анфангшельд говорил вам о них. – Горничная покачала головой. – Вот, готово. Можете идти. - Да, наверное, говорил. Иначе зачем требовать, чтобы я пришла домой вовремя? – Кримхильда закусила нижнюю губу и поморщилась. Она не привыкла к вкусу губной помады. – А кто они? - Семейство чистокровных. – Пожала плечами горничная. - Ладно, я пошла. – Кримхильда глубоко вздохнула, решаясь. – Спасибо. Девушка выбежала из своей комнаты, нисколько не заботясь о сохранности дорогого наряда. Она даже не обратила внимания, во что была одета, какими духами надушена. Горничная всегда подбирала ей наряд и украшения так, чтобы отец оставался доволен, другого Кримхильде было не нужно. Сейчас довольны должны были остаться ещё и гости. Как же она могла про них забыть? Он точно говорил что-то такое! Кримхильда сбежала по лестнице вниз, резко остановилась перед дверями в коричневую гостиную, несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула, чтобы восстановить дыхание, и только потом толкнула тяжёлые двери из имитации красного дерева. Разговоры, мерно тёкшие до её прихода, резко оборвались. Девушка ещё успела услышать обрывки несказанных слов. Лица повернулись к ней. Знакомые: мать, отец и старший брат. И незнакомые: пара возраста её родителей, девушка и молодой мужчина – их дети. Кажется, Кримхильда их даже знала. Семейство фон Райнэрб, чистокровные, представленные в Совете Чистых, высшая элита Империи. Впрочем, Анфангшельды были близки им по статусу. - Рада приветствовать. – Кримхильда склонила голову в учтивом поклоне. Она не извинилась. Таким было правило, поклон – уже достаточное проявление уважения, а такой долгий – извинение. - Я тоже очень рад, наконец, вас увидеть, фройлен. – Басовито ответил старший фон Райнеэрб, протягивая девушке руку. Кримхильда без тени смущения распрямилась и пожала её, крепко стиснув пальцы мужчины. Она чувствовала раздражённый взгляд брата, полный облегчения – матери и напряжённый, выжидающий – отца. Что им от неё нужно? – Мы как раз обсуждали один модный роман. - Я не читаю модные романы. – Улыбнулась Кримхильда. Ей они откровенно не нравились. Слишком много пропаганды и слишком мало смысла. - Что же вы в таком случае читаете? – Спросил молодой мужчина из семейства Райнэрб. Кримхильда решила, что это старший сын поприветствовавшего её мужчины. – Моя сестра обожает эти романы. Вы примерно одного возраста, и я решил, что вкусы у вас должны быть схожи. - Научные труды по генетике и химерологии. Труды по философии и анатомии. Не слишком популярные романы и сборники, которые залёживаются на дальних полках книжных и букинистических магазинов. – Кримхильда сделала вид, что не заметила, как нахмурился отец и побледнел брат. Она говорила правду и не видела смысла лгать или скрывать что-то. – И старые книги, изданные до Последней войны. У моего дедушки была отличная коллекция, которая перешла мне после его смерти. - Весьма необычно для юной девушки. – Улыбка старшей фройлен Райнэрб показалась Кримхильде натянутой. Почему-то гости смотрели на неё, словно ждали признания, что она пошутила. - Это всего лишь увлечение юности. – Постарался сгладить неловкость от долгого молчания девушки старший Анфангшельд. Брат смотрел на Кримхильду со смесью раздражения и брезгливости. Они никогда не ладили, юношу больше заботили карьера и связи, он не желал служить в армии, зато в политике и экономике разбирался весьма неплохо. А ещё считал, что девушка из хорошей семьи может быть пригодна только для одной цели – удачного замужества с чистокровным, выбранным для неё родителями. Она не должна покидать свой дом, кроме как на приёмы и для знакомства с женихом. Обучение и воспитание допустимы лишь с приходящими учителями. Решение Кримхильды поступить в медицинскую Академию брат откровенно высмеял, сказав, что девочка скоро наиграется и забросит эту глупость. Он всегда считал её странной, сестра отвечала ему тем же. Кримхильда была уверена, что её брат – пустышка и тиран. Ребёнком она сбегала от него к дедушке и проводила дни и ночи в его библиотеке. Девушка радовалась, когда он занялся карьерой. Брат почти перестал бывать дома и оставил её в покое. Разговор вернулся в мирное русло, совершенно не интересное Кримхильде. Младшая фройлен Райнэрб изо всех сил старалась втянуть девушку в разговор о моде, танцах и современных романах, но та каждый раз говорила, что ничего в этом не смыслит. Это было правдой, Кримхильда не разбиралась в тех вещах, что были интересны обычным чистокровным девушкам. Зато могла смоделировать модификации жизнеспособной химеры и провести полную аутопсию тела нежизнеспособной. И сейчас работала над улучшенной формулой стабилизатора, подавляющего приступы агрессии последних поколений. На кафедре её исследование считалось передовым, на него выделяли немалые средства. Кримхильда уже давно поняла, каким именно должен был быть препарат, и теперь проводила бесчисленные пробы и эксперименты, чтобы подобрать правильную формулу. Всё это было рутиной, требовавшей больше усердия, чем фантазии. Голову девушка занимала более нетривиальными задачами. Вот и сейчас она постоянно отвлекалась, теряя нить разговора. - Кажется, вам с нами скучно. – Очаровательно улыбнулся младший герр Райнэрб, Кримхильда не запомнила ни одного имени, хотя мать, кажется, их называла. Он уже целых десять минут пытался поддерживать диалог с Кримхильдой, но она совершенно не замечала его усилий. - Да, вы всё верно поняли. Мои мысли заняты экспериментами, которые я вынуждена была прервать, чтобы прийти сюда. – Честно ответила Кримхильда, безмятежно улыбаясь. Родители часто говорили ей, что честность нужна далеко не всегда, а притворство – жизненная необходимость. Они пытались научить дочь искусству притворяться и лгать не только словами, но и лицом, телом, даже мыслями. Кримхильда этого искусства так и не смогла постичь до конца. Она улыбалась и непринуждённо держала бокал в то время, когда всё её существо рвалось из этой комнаты, из этого дома. Но девушка так и не смогла придумать убедительную ложь. Слишком далеко ушли её мысли, слишком скучным и бесцельным казался вечер. - Выходит, и я кажусь вам скучным? – с притворной обидой заключил герр Райнэрб. Юноша изо всех сил старался сделать вид, что всё это затянувшаяся шутка. Он готов был пожурить упрямую девушку, если только она признает его совершенно нескучным. Даже готов был простить, сказав, что ей не стоит заниматься тем, от чего она так устаёт. - Определённо, скучным. И неинтересным. У нас нет ни одной общей темы для беседы. Меня совершенно не волнует всё то, что составляет ваш мир. А вам не интересно то, чем живу я. – Кримхильда изящно пожала плечами. Всю жизнь рядом с этим человеком она легко бы променяла на несколько минут рядом со своим божеством – Бальдром. Или с Альмериком. Только ему она могла бы доверить себя. - Дорогая, пойдём распорядимся насчёт закусок. – Мать с вымученной улыбкой взяла Кримхильду за локоть и вывела из гостиной. – Как ты можешь говорить такие дерзости герру Людвигу? - Его зовут Людвиг. – Безразлично ответила Кримхильда. Это имя выветрилось из её головы, едва она его произнесла. Мужчина был ей совершенно не интересен. – Я сказала правду. - Правда никому не нужна. Ты должна была быть с ним вежливой и милой. – Мать строго посмотрела на дочь и решительным шагом направилась к кухне. Она могла бы позвать служанку, чтобы та разобралась с закусками, но женщине требовалось время, чтобы выпустить пар. - Я была с ним вежливой и милой, разве нет? – Кримхильда удивлённо посмотрела на мать. Она улыбалась, кивала головой, когда он что-то говорил, пила маленькими глотками, сидела скромно, руки держала на коленях. Что же она сделала не так? Всё точно по инструкции. - Но говорила дерзости! Разве можно называть скучным человека, которого выбрали тебе в мужья? – Мать поджала губы и ускорила шаг. Ей не хотелось сообщать дочери радостную новость в коридоре, да ещё и такими словами, но женщина была слишком зла, чтобы сдержаться. - Я не хочу за него замуж. – Ответила Кримхильда. Раньше она вообще не думала о замужестве и хотела посвятить всю себя науке. Сейчас девушка почувствовала, что её решимость куда-то исчезла. Но определённо и точно не из-за герра Как-его-там Райнэрба! Юноша был мил собой, учтив, но абсолютно и полностью скучен, самодоволен и неинтересен. А ещё он смотрел на неё свысока. Кримхильда могла простить многое, но не это. Герр Райнэрб видел в ней красивую безделушку, каминное украшение, которым можно хвастаться перед гостями. Он говорил с ней как с неразумным ребёнком. Многие дети, которых знала Кримхильда, были рассудительнее и логичнее взрослых. Правда, повзрослев, они теряли эти качества, становясь лицемерными и глупыми. Видимо, такова участь всех неизбалованных детей. Избалованные даже в детстве были лицемерными и глупыми. - Это не тебе решать, Кримхильда. Ты ещё юна и не понимаешь, чего хочешь. Семейство Райнэрб весьма влиятельное. У них отменная репутация и чистая кровь. А что до скуки, с мужем говорить и не обязательно, главное родить наследника. – Мать решительно открыла дверь на кухню, взяла стоявший у самого входа поднос с закусками и сунула в руки дочери. Гнев постепенно утихал, давая место жалости. Ей дочь всегда была недалёкой и инфантильной. Она так и не смогла перерасти своего детства, до сих пор играла в игрушки. Даже это её увлечение химерами было каким-то несерьёзным. Она пропадала в лаборатории, смешивая всякие химикаты и записывая формулы. Разве могла её невинная и глупая дочь что-то в этом соображать? Когда Кримхильда только поступила в Академию, отец, в тайне от дочери, попросил ректора быть к ней снисходительным и разрешить девочке заниматься тем, что она хочет. – С играми пора заканчивать, милая. - Я не понимаю, о чём ты. Я не хочу за него замуж. Его для меня нет. – Кримхильда удивлённо посмотрела на мать. О каком наследнике может быть речь, если для неё этот юноша был пустым местом? Как можно отдать свою кровь и жизнь тому, кто вызывает у тебя только скуку? О каких играх говорила мать? Девушке нестерпимо захотелось вылезти в окно, пронестись по ночным, залитым неоном улицам и раствориться в громком бите, забыть себя в боли, в музыке, в катарсисе освобождения. Но она заставила себя безмятежно улыбаться. Мысли о «Крыльях» вызвали в ней воспоминания о тепле ладоней, о прохладной улице и грубоватом голосе, о чувстве тепла и защищённости. Ей никогда не было так уютно, как тогда, под дождём, на руках у мужчины по имени Альмерик, которому она оказалась не безразлична среди всего того очищающего безумия и вызывающей откровенности, которыми дышал клуб. Его имя она бы точно никогда не забудет. - Ты – ребёнок и не можешь решать такие вещи. – Мать покачала головой и взяла второй поднос. Дочь с самого детства вела себя не так, как остальные дети. Плакала на свадьбе старшей сестры. Возможно, в этом был виноват её дед по отцу. Старый чудак, верящий в какие-то глупости и не вылезающий из библиотеки. Мать радовалась, что её муж смог вырасти разумным и порядочным с таким отцом. Впрочем, его воспитывала в основном мать, дядя и дед. Но вот свою дочь она не смогла уберечь от пагубного влияния свёкра. Девочка росла среди книг. Кроме того, в детстве у Кримхильды было слабое здоровье, семейный доктор говорил, что ей лучше не выходить лишний раз на улицу. И она с удовольствием сидела в доме, располагавшемся за городом, там, где воздух был чище, играя и читая вместо того, чтобы общаться с другими детьми своего возраста. Иногда женщине казалось, что её дочь так и не выросла и умом оставалась ребёнком. – Так будет лучше для тебя. Людвиг знает о твоих увлечениях и не будет тебе мешать. Кримхильда ничего не ответила. Она поняла, что не сможет переубедить мать, да и отца, скорее всего, тоже. Её выдадут замуж, как выдали её сестру, только ей это не принесёт ни счастья, ни покоя. Девушка тихо прошла в гостиную и поставила понос на столик. Этот вечер надо было пережить. Так она могла выиграть время. Переговоры займут не один день, Кримхильда была уверена, что сможет что-нибудь придумать. В крайнем случае, она всегда могла сбежать из дома и попроситься жить к Сигу. Или к Вельве. Или найти Альмерика. Это всё равно произойдёт, рано или поздно. В этот вечер Кримхильда поняла это. Она не могла больше оставаться здесь. Девушка ждала, когда это произойдёт. Каждый раз, возвращаясь из «Крыльев», она входила в свою комнату, вдыхала её запах и прислушивалась к ощущениям. И каждый раз она чувствовала, что это всё ещё её дом. Сегодня это чувство исчезло. Разговор в гостиной продолжался, но она в нём больше не участвовала. Кримхильда равнодушно улыбалась, когда к ней обращались, и невидящим взглядом скользила по стенам, когда оставляли в покое. Её мысли были далеко. То, что мать назвала увлечением, стало её жизнью, её смыслом и долгом. Ни один мужчина не потерпит, что его жена проводит дни и ночи в поисках лекарства для умирающих химер. Ни один не отпустит её в подпольный клуб и не позволит прикованной и обнажённой рыдать и кричать, извиваясь в рваном ритме бьющей из-под земли музыки. Ни один, кроме Альмерика. Она плохо помнила его лицо, но была уверена, что узнает, как только увидит. И ещё – что он узнает её. Кримхильда чувствовала, тогда была не только жалость и не только милосердие. Он не смог оставить её, а она теперь не могла забыть. - Я устала, прошу меня простить. – Кримхильда встала из-за стола и, не оборачиваясь, вышла из комнаты. Свой долг она выполнила, пусть и не очень хорошо. Теперь у неё была целая ночь, которую можно было посвятить по-настоящему важным вещам. У девушки наконец-то появились зацепки. Конечно, многого пока не хватало. Сигу требовалось время, чтобы найти засекреченные данные. Но она могла составить метод исследования данных, которых у неё ещё нет, выстроить последовательность проверок и испробовать их на тех материалах, что у неё уже были. Без мощного компьютера было сложно, но впереди была целая ночь. Кримхильда улыбалась, поднимаясь по лестнице в спальню. Весь дом, казалось, замер в ожидании её ухода. Девушка знала, что не будет скучать. Всё, что ей было нужно – её огромная библиотека – находилось в загородном доме, завещанном ей дедом. Он принадлежал ей полностью, и уже никто не мог его отнять. Значит, всё, что ей нужно, у неё уже было. Времени на сборы тоже хватало. Тучи нависли над городом, вдалеке слышался гром. Скоро начнётся гроза, и будет не до свадеб. А когда она пройдёт, Кримхильды в этом доме уже не будет. Вечер выдался на редкость промозглым и дождливым. Ветер дул с северо-востока, городские ретрансляторы каждые полчаса повторяли предупреждение о том, что горожанам не стоит покидать дома и иные помещения без веской причины. Пока ещё тревога не была объявлена, ветер дул не с Пустошей. Даже рабочие с заводов в такие дни старались выходить только на работу и за покупками в ближайшие лавки, да и то, закутавшись в прорезиненные плащи с капюшонами. Точно такой плащ был и на молодой женщине, спешившей по пустынной улице одного из тихих спальных районом города. Здесь не было ярких неоновых вывесок как на окраинах и в менее благополучных районах и не горели фонари через каждые пять шагов как в центре. Из-за этого улица казалась ей особенно мрачной. Женщина остановилась рядом с ярко освещённой витриной кафе, работавшего допоздна. Она ужасно замёрзла, а времени до встречи ещё было достаточно. Решительно кивнув себе, женщина толкнула дверь и зашла внутрь. В кафе было светло и тепло, здесь не было ветра и мерзкой мороси. Одно это уже стоило того, чтобы зайти. Женщина взяла стоявший на входе пульверизатор и тщательно опрыскала дезактиватором свой плащ и высокие сапоги. Обычно таких мер не требовалось, кафе, магазины и рестораны ограничивались частой уборкой. Но в такие вечера, когда городские ретрансляторы каждые полчаса просили горожан не покидать дома, хозяева всех заведений и торговых точек выставляли на входе бутыли с дезактивационным раствором. Этого от них не требовали, они лишь помогали своим посетителям почувствовать себя в большей безопасности. Женщина повесила обработанный плащ на крючок и прошла к столику рядом с большой развесистой имитацией растения. Молоденька официантка подбежала к ней, прижимая к груди большой блокнот. Сегодня посетителей было очень мало, она и не надеялась на приличные чаевые. - Что угодно? – Официантка сама активировала электронное меню перед молодой красивой женщиной. Девушка подумала, что той вообще не следовало выходить сегодня из дома. У посетительницы были правильные черты лица и бледно-голубые глаза. Конечно, чёрные волосы выдавали не слишком чистую кровь. Женщина была молодой и красивой, ей определённо не стоило рисковать будущими детьми. Но официантка не стала высказывать своё мнение вслух. У них и так было мало посетителей, если она выгонит последнего, ей урежут выплату. - Кофе. И шоколад. – Гринхильда даже не посмотрела на меню. Шоколад, хоть какой-то, там просто обязан был быть. Скорее всего, имитация будет не лучшей, но ей нужно было подкрепить свои силы перед очередной встречей с Куклами и Адамом. С каждым разом ходить на собрания становилось всё тяжелее и опаснее. Но только так она могла надеяться на встречу с герром Кальтштейном. Раньше Гринхильда не признавалась себе в том, почему всё это делает. Она была уверена, что ей это нравится. Ей действительно нравилось заниматься мужскими вещами, нравилось наблюдать и анализировать, нравилось рисковать. А ещё ей очень льстило внимание таких важных и влиятельных людей, как Гедерберг и Кальтштейн. Они воспринимали её всерьёз, прислушивались к её словам. Гринхильда впервые за долгие годы чувствовала себя сильной, живой и свободной. И она ожидала, что будет этому рада. Но сейчас девушка чувствовала лишь подавленность и страх. - Ваш заказ, фройлен. – Официантка поставила перед неурочной посетительницей чашку крепкого кофе и наломанный на кусочки шоколад. Их кафе по праву гордилось своим шоколадом. Они получали отличное сырьё из одной небольшой лаборатории. Гринхильда кивнула и вновь погрузилась в раздумья. Она хотела свободы, но вместо этого тащилась в холод и дождь ради шанса услышать несколько ехидных замечаний и ответить таким же острыми, колкими словами. Чтобы снова отважиться заглянуть в холодные глаза и, если повезёт, коснуться ледяной руки. Разве это было свободой? Гринхильда не хотела себе признаваться в том, что ждала каждой встречи, каждого слова и взгляда. И никогда не чувствовала себя лучше. Она даже не чувствовала страха, хотя должна была, что он оставит её, как оставил Харальд. Девушка была уверена, что это невозможно. Она была нужна им, полезна. И до тех пор, пока это так, Гринхильда могла рассчитывать на пару едких фраз и холодный взгляд в качестве награды за свои усилия. Дождь за окном усилился, а шоколад оказался удивительно вкусным. Время утекало тонкой песчаной струйкой, приближая фройлен Рейденберг к неизбежному. Она должна была встать, расплатиться за кусочки тепла и удовольствия, за крупицы сил, которых ей сейчас так недоставало, и покинуть это светлое и сухое место. Ещё несколько минут, а потом она должна будет пойти на свою маленькую незаметную войну. Бригаденфюрер Готфрид фон Вольфштадт напряжённо выдохнул. Голова немилосердно болела, кофе уже почти не действовал, хотя глава Первого Отдела Третьего Управления по выслеживанию и ликвидации террористических групп был уверен, что в его венах уже не осталось ни капли крови – в них тёк чёрный, бодрящий напиток. Секретарь поймал его, когда он уже нехотя собирался домой. Готфрид задерживался до неприличия, потому что дома его никто не ждал. Марго уехала за город, а без неё огромный особняк казался фон Вольфштадту пустым. Покушение на Оскара едва не выбило Готфрида из колеи. Он был уверен, что на него поднять руку не посмеют, по крайней мере, до начала восстания. Замешательство длилось всего секунду, после этого фон Вольфштадт занялся тем, что умел делать лучше всего на свете – координировать действия своего Отдела, боевых групп и всего Управления. Согласно предварительным данным нападавшие относились к одной или нескольким террористическим группам. Поисками преступников занялись другие Управления, ему же предстояло выяснить, к каким группам те относились, какие связи имели, как на них вышел заказчик. И исключить возможность повторения покушения. Операция заняла почти всю ночь. Готфрид не отвлекался на сон и отдых, полностью погрузившись в работу. После того, как замначальнику Третьего Отдела Седьмого Управления удалось поймать террористов, расследование пошло быстрее. Они принадлежали к трём разным группировкам, все три были уже уничтожены. Очередные осколки, желающие то ли найти себе новую банду, то ли отомстить за убитых товарищей. Некоторые группировки держались только на общих целях и рассыпались от первого же удара. Некоторые поддерживали подобие братства и сражались до конца. Сейчас Готфрида совершенно не интересовало, по каким причинам те люди решили совершить столь дерзкое покушение. В его задачу входило изучить их путь и уничтожить саму возможность того, чтобы кто-то по нему пошёл. В Управление стекалась информация из десятков разных источников. Готфрид направлял и руководил, отправлял запросы и отдавал приказы боевым группам на окраине. Усталость сказывалась, замедляя реакцию и анализ. Можно было переложить часть работы на других аналитиков и координаторов, но он понимал, какую ответственность несёт. Приказ разобраться в этом деле пришёл от самого Канцлера. Готфрид не мог позволить себе расслабиться, пока не выполнит поставленной задачи. Где-то в его утомлённом мозгу промелькнула мысль, что отправить Марго заранее было хорошим решением. Останься она в городе, провела бы эту ночь без сна, да и потом не смогла бы забыть о том, что нападению подвергся глава Управления. Раньше Марго, да и сам Готфрид считали, что высокое звание даёт некоторую степень безопасности, и, чем ближе восстание, тем она выше. Никто не захочет рисковать перед самым началом войны. А Оскар казался едва ли не бессмертным не только им, но и многим другим в Управлении Безопасности. Теперь его легенда дала трещину. Готфрид понимал, что тем самым была открыта охота на всех них, стоящих на стороне Индиго и возглавляющих Отделы и Управления. Кто-то сказал, что можно. Поэтому так важно было лишить врагов доступного оружия. Готфрид знал, что отправивший убийц заговорщик найден, его казнь будет показательной и жестокой. Семье тоже не избежать позора и изгнания. Но террористы мало кого заботили, их судьба никого не волновала. Они были расходным материалом. И потому Готфрид собирался израсходовать его этой ночью в серии коротких стычек, чтобы потом не собирать по подпольным госпиталям. Ближе к утру ему доложили, что последняя обозначенная цель уничтожена. Феликс фон Архенгольц стоял под навесом и до боли в глазах вглядывался в пелену дождя. Сообщение о нападении на брата выбило его из равновесия. Оскар казался неуязвимым и всесильным. А ещё именно он посоветовал Норденфельду взять его руководителем одного из Отделов. У Феликса ещё было мало опыта, никто другой не позволил бы ему взвалить на себя столько ответственности. А Николаус дал возможность взять больше, чем положено по должности. Но без участия Оскара он мог бы пропустить Феликса среди кандидатов на ставшее внезапно вакантным место главы Третьего Отдела оперативной работы. Слишком непростое это было место для службы, обычно на него брали сильных, волевых и опытных военных. Оскар вмешался по собственному желанию, ничего не сказав никому из семьи. Феликс знал, что остальные братья и отец были против этого назначения. Отец хотел пристроить его в Штаб. Братья были уверены, что он не потянет. Но Оскар защищал его на семейных сборищах, куда Феликс давно не ходил. Одна из сестёр, Иоганна, часто писала ему. От неё он знал все самые свежие сплетни из фамильного особняка Архенгольцев. Больше защищать его было некому. Феликс судорожно вздохнул, грудь будто обвила колючая проволока, в горле застрял липкий тугой ком. Он старался думать не о себе – так было проще. Утром всё Управление Безопасности будет знать о случившемся. - Как ты мог поступить так безответственно? Как ты мог так рисковать сейчас? – Губы шевелились безотчётно, слова соскальзывали с них и тут же смешивались с дождём. Оскар был одним из самых влиятельных людей Империи, он не имел права ставить свою жизнь на кон, даже если расследование было тайным и очень важным. У старшего Архенгольца хватало доверенных людей. Феликс мог назвать это только жадностью, желанием оставить правду только для себя. Оскар поплатился за свою неосмотрительность. Теперь же за неё придётся платить всем остальным. Время стекало с навеса тяжёлыми каплями. Телефон упрямо молчал, храня в себе страх и надежду. Передав дело Рейденбергу, Феликс занялся собственным расследованием. Но он не мог оставить город без защиты, отдавшись личным переживаниям. Большая часть его людей была занята на вызовах и в патрулях. Этой ночью Феликс смог отозвать в город многих полицейских, работавших на окраинах. Сегодня там проводили свои боевые операции химеры Башни и боевые отряды Третьего Управления по уничтожению террористических группировок и Одиннадцатое Управление внутренней разведки. Полиции там делать было нечего. Феликс смог перебросить их на расследование покушения. По его приказу было повторно осмотрено место преступления, проверены связи. После того, как Рейденберг поделился с ним информацией об информаторах, полицейские допросили их всех. Феликс мог лишь уверенно кивать, выслушивая доклады своих людей, и думать, в какое безумие влез его брат, и зачем ему сдались эти странные нелегалы. Зачем они ему сейчас. Впрочем, для нападения они были лишь предлогом. Тот ублюдок, что навёл на него наёмников, был всего лишь марионеткой. И сдал своего хозяина он очень быстро. Феликс думал, что почувствует удовлетворение, когда узнает, что все причастные были пойманы, но он ощущал лишь пустоту. Шум дождя изменился, вскоре он услышал шлёпающие торопливые шаги. Под навес ввалился высокий мужчина. От него пахло дождём, химикатами и порохом. Экхарт Рехтхольд стряхнул капли рыжеватой воды с плаща, стараясь не попасть на своего начальника, и только тогда повернулся к Феликсу. - Новостей пока нет. Они делают всё возможное, но судить пока рано. – Экхарт посмотрел на Феликса нечитаемым взглядом. Он понимал, что его другу не нужно ни сочувствие, ни даже поддержка. В Империи не принято было выражать чувства, так что попытка изобразить сопереживание могла быть принята за оскорбление. - Это тоже не так уж и плохо. – Тихо ответил Феликс. Оскар всё ещё был жив, врачи делали всё, что было в их силах. Но никто не мог сказать, когда он очнётся и очнётся ли вообще. – Будет сложно. И нам, и Империи. Очень сложно. - Он не умрёт. Слишком много работы. – Экхарт попытался неумело пошутить, понимая, что вызовет скорее раздражение, чем улыбку. Здесь, под навесом, за пеленой дождя, не было никого, кроме них двоих. В такую погоду Феликса никто и не будет искать на улице. Как чистокровному, ему стоило беречь себя. – Может, зайдём внутрь? - Нет, здесь лучше думается. – Упрямо покачал головой Феликс. Дождь пах ржавчиной и химикатами, а ещё чем-то запретным и давно забытым. Феликс почувствовал, как уходит тревога, опускаются напряжённые плечи. Мир сжался до узкого относительно сухого пятачка под навесом. За ним был только дождь, почти запретный, почти губительный. Время растянулось в бесконечность и упало тяжёлыми каплями на асфальт. Казалось, тишина, раздробленная стуком дождя по крыше, заполнила собой всё. Город исчез вместе со своей войной, долгом, неоновыми вывесками и цейтнотом. Остались лишь дождь и двое мужчин под навесом. Они оба молчали, боясь разрушить умиротворение вечности, заменившей собой расколотое время. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.