Падение Башни

Клаус открыл дверь своей ключ-картой. Хоть Кальтштейн и не требовал подробных отчётов, но разбор с последствиями затянулся. Надо было отправить пленных в Последнее Управление, вызвать патологоанатомов из других Управлений на помощь с опознанием трупов, разобраться с телами Кукол – этих отправили в лабораторию Госпожи Рамириэль. После обрисовать ход операции в общих чертах на летучке у Кальтштейна. В итоге, Клаус вернулся домой уже глубокой ночью. Он не надеялся, что Эверт его ждёт – он и сам говорил ему идти спать, но свет на кухне горел. Химера повесил плащ в коридоре, мысленно пообещав обработать его и почистить… чуть позже. В Управлении он смысл большую часть крови с себя и с одежды, но следы могли остаться. Клаус вошёл в комнату и остановился, улыбаясь. Эверт не спал, он ждал его, и, едва заметив, бросился навстречу. Химера прижал к себе свою пару так крепко, что едва не сломал рёбра. Не хотелось отпускать, не хотелось отдаляться ни на миг. - Задушишь. – Эверт и сам не хотел отпускать. Клаус обещал, что вернётся поздно, но не настолько же! А ещё он пах кровью и химерой – слишком сильно, пугающе. – В душ. - Только с тобой. – Клаус отпустил свою пару. - Нет. Я пойду чистить и дезактивировать твою одежду. От тебя кровью несёт. – Эверт не смог долго сохранять строгий и холодный вид. – Ты не ранен? - Нет, пара мелких царапин не в счёт. Это, в основном, не моя. – Клаус даже не солгал, да и какой был в этом смысл? Его почти не задело, медики Башни всё обработали. Беспокоиться действительно было не о чем. Только усталость – не только из-за боя, но и из-за постоянного напряжения, постоянных сражений, бессонницы и ветра. Пустоши шептали в голове, выпивали силы. Конечно, на людей они тоже так действовали, но те были слишком глухи и слепы, чтобы хоть что-то вокруг себя замечать. Или в себе самих. Клаус покачал головой, но всё-таки поплёлся в душ один. Эверт был прав, оставлять одежду на потом было нельзя, сейчас осадки были агрессивнее обычного, да и переодеться в чистое очень хотелось. А всё остальное успеется, раз уж Эверт не спит. Клаус не мог перестать улыбаться, отмываясь от крови, грязи и усталости. Мало кому из химер так везло с предназначенной парой, а он выбрал себе лучшую. Эверт постепенно привыкал к нему, к своему новому статусу, и начал действовать смелее. Клаусу это нравилось. То, как его напарник принимает решения, учится и стремится к нему, командует в их – общем – доме. Они стали настоящей парой, связанные не только на физическом и социальном уровне, но и глубоко внутри – на психоэмоциональном. Людям такого не достичь. И в этот раз связь действительно была удачной. Клаус провёл много времени в душе, смывая с себя запах того места и успокаиваясь. Он вернулся едва обратившимся, слишком на взводе, Эверт был прав, что отправил его в душ одного. Когда Клаус вышел, в квартире пахло свежим кофе. Его пара сидел за столом на кухне и потягивал крепкий напиток, лукаво улыбаясь. - Я и тебе налил. – Эверт кивнул на большую кружку, над которой поднимался ароматный дымок. Клаус не ответил, он стоял в дверях и пытался понять, откуда взялось нахлынувшее ощущение тепла. Оно не имело никакого отношения к связи и было слишком человеческим для химеры и потому незнакомым. Напарник, созданный с ним в одной лаборатории, никогда не стал бы дожидаться его в квартире, варить кофе и чистить его плащ. Он сражался бы с ним рядом, а потом сам бы тащил в душ, чтобы выплеснуть ярость, смешав с наслаждением. Им хватило бы просто воды и крови из случайных укусов. Не так. Тепло, уютно, правильно. Так ждут люди. Так заботятся люди. Не химеры. Клаус получил и то, и другое – пару, которая ещё могла стать боевой, и человека, который готов был прожить с ним весь остаток его короткой химерьей жизни. И именно сейчас пришло осознание, что он уже не молод, не так много времени ему осталось до того момента, когда он просто исчезнет. Химеры редко задумывались, что с ними происходит в конце. Просто исчезали. Связь, созданную с таким трудом, разорвут насильно, осознанно и по расписанию. Эверт этого просто не знал. Не понимал, во что ввязался, а он забыл предупредить. Клаус, как и все химеры, просто не думал о конце. Его могли убить на любом боевом выезде, так что какая разница? Пары обычно забирали вместе, как и создавали. - Спасибо. – Клаус сел за стол напротив своего напарника, пододвинул кружку. Эверт был ещё совсем молод, даже по человеческим меркам. Возможно, создание связи и сократило ему жизнь, возможно, даже сильно. Даже химерологи не знали наверняка, ведь успешных операций почти не было – единичные случаи, скорее удача, чем закономерность. И всё равно, у Эверта были все шансы его пережить. Или не пережить, связь, пусть и несколько однобокая, всё равно могла убить его или свести с ума. - О чём задумался? – Эверт смотрел на Клауса сонным, но довольным взглядом. Ему было неспокойно, он чувствовал, что что-то не так. - О будущем. – Клаус не смог выдавить из себя слова, рассказать о страхах. Не сейчас, потом ещё будет время. Сказать означало признать, а к этому он не был готов. Даже думать не хотелось. - Будущее ещё не наступило и, может быть, не наступит никогда. А сейчас твой кофе остывает. – Эверт пожал плечами – худыми, острыми под тонкой тканью мятой рубашки. Клаус подумал, что химерологи вполне могли рассказать ему о химерах больше, чем он думал. Предупредить, попытаться отговорить. Он ведь не знал, что они делали с ним во время подготовок и процедур. Эверт мог всё знать и понимать. И мог согласиться вполне осознанно. - Ты прав. – Клаус почувствовал, как внутри растворяется под жаром кофе тугой комок страха. Будущего может не быть, но всё время, что у них осталось, они проведут вместе, не задумываясь дальше, чем на пару часов вперёд. Или на всю ночь. Кофе кончился быстрее, чем Клаус ожидал. Тишина, тёплая и полная, обволакивала, подобно одеялу. На кухне было почти жарко после ледяного холода осознания. Эверт был здесь, они оба были живы. Хотя последнее ещё надо было доказать. – Бой был нелёгким. - Знаю. – Эверт поставил кружки в раковину и подошёл к Клаусу. Он чувствовал сегодня острее, чем обычно. Связь усилилась и теперь звенела, требуя внимания. – И чувствую. Клаус протянул руки к своему напарнику. Ладони скользнули по талии вверх, задирая ненужную рубашку. Химера прижался к животу своего напарника, вдыхая запах человека, который принадлежал только ему. Был его частью, теперь уже неотделимой. Он слышал, как участилось сердцебиение, как дыхание Эверта стало поверхностным. Он и сам едва сдерживался. Ладони скользили и горячей коже, уже не такое хрупкое, окрепшее тело дрожало под пальцами, умоляя. Эверт не боялся, никогда не боялся. И в этот раз он даже не вскрикнул, когда Клаус резко встал и опрокинул его спиной на стол. Здесь. И здесь тоже. Неудобно, но разве можно терпеть? Ноги Эверта оплели талию Клауса, сцепились в жёсткой хватке. Он улыбался, самоуверенно и жадно, глядя на химеру шальным взглядом. Первый крик, ликующий, голодный, один на двоих, заметался по кухне, отражаясь от стен, сплетаясь со стонами и утробным рыком. Быстрее. Иначе не успеть за заполошно бьющимся сердцем. Быстрее. Иначе не утолить голод. Быстрее. Сама жизнь пульсирует в безумном ритме. Связь натягивается струной, распускается широким потоком. Боль – слабая, нужная – лишь распаляет, оставляя отметины на коже, как знаки принадлежности. Крик обрывается, последний, полный наслаждения. Эверт тяжело дышит, но не отпускает, перебирает дрожащими пальцами мокрые пряди волос Клауса. Химера благодарно урчит, зализывая укусы. Слова уже не нужны. Даже взглядов слишком много. Клаус подхватывает на руки Эверта и несёт в спальню. Впереди вся ночь, а ему никогда не хотелось так остро чувствовать себя живым. Эверт устало выдохнул и провёл рукой по спутанным волосам Клауса. Тот лишь мотнул головой, подставляясь по ласку. Эверт на миг напрягся, потом расслабленно откинулся на подушки. От прикосновений Клауса по телу проходили острые электрические импульсы, уже невыносимые, но такие сладкие. Юноша потянулся, обхватил химеру за плечи. Он медленно таял от удовольствия, погружаясь в неторопливую ласку. Клаус не давал ему остыть – лишь слегка передохнуть – на страсть сил не осталось, но и первый голод уже прошёл. Эверт закусил губу, он едва мог терпеть, но и оттолкнуть Клауса не было никакой возможности. Он чувствовал, как сильно тот его хочет, как важно ему чувствовать жизнь, её истину, её биение и наполненность. Гораздо сильнее, чем юноша мог осознать. А ещё Эверт с удовольствием отметил, как постепенно растворяется страх, холодный и тяжёлый. Клаус зря недооценил их связь, слишком наполненную и острую сейчас, когда все их желания и надежды сплелись в единое целое. Эверт потянулся за поцелуем, медленным, глубоким, жадным. Ему не хотелось вспоминать о том месте, где они впервые встретились, о всех тех губах и руках, что касались его, о том, что всего этого могло не быть. Если бы не отчаянье и пустота, заглушившие первый страх, если бы не безразличие к собственной судьбе и привычка к боли. Если бы он тогда рассказал хозяйке, что Клаус – химера. Всего этого бы не было. А она так до конца и считала, что высокий мужчина, заказывающий одного из её мальчиков, предпочитает грубые игры и потому на теле Эверта остаются синяки и кровоподтёки после каждого раза. Достаточно было одного слова, и жизнь вернулась бы в привычное, лишённое риска и боли русло. Ведь все обитатели борделя знали, химеры могут забыться и убить, они могут не совладать со своими звериными генами и растерзать. Какое-то время Эверт даже хотел этого. Умереть, сгорая от боли и удовольствия, если повезёт, даже не успев понять, что произошло. Только бы не возвращаться к этой пустой жизни, не видеть похотливых лиц, не чувствовать всей этой грязи, от которой не отмыться. Каждый раз сон на таблетках, постоянное чувство голода и душ после каждого клиента с омерзительно пахнущими антисептиками и дезактиваторами. Эверт лишь сейчас начал осознавать, что тогда согласился на всё просто потому, что не мог больше этого выносить. Клаус спас его не только из борделя, он спас ему жизнь. Юноша благодарно прижался к химере. Как же хотелось, чтобы он понял, почувствовал всю силу благодарности и счастья. Жар тела Клауса спасал, тяжесть – давала ощущение жизни, руки кольцом ограждали от всего мира. Пусть это и не продлится долго, к прошлому уже не вернёшься. А пока они вместе, они будут пить эту жизнь с жадностью до самого дна. Эверт подался навстречу Клаусу, выгибаясь, впился ногтями в плечи. Он растворялся в связи, в безумном смешении ощущений, слишком полном, слишком ярком, слишком насыщенном. Не только тела, но и разумы сплелись так плотно, что Эверт едва мог отличить себя от Клауса. Кто из них стонал сорванным голосом, кто двигался, ускоряясь, кто сжимал до боли в мышцах? Эверт едва мог дышать от остроты ощущений. На самом пике он почувствовал, что соскальзывает в блаженное забытье, тёплое и безопасное, наполненное запахом и тяжестью, ощущением присутствия и принадлежности. Прошлое уже не вернётся, он никогда не станет прежним. И никогда не разомкнутся объятья. В кабинете Кальтштейна было тепло, теплее, чем в остальном Управлении. А ещё – темно. Хозяину хватало света монитора, а гостю хотелось спрятаться от самого себя – хотя бы в темноте. Леопольд сидел, скорчившись, в кресле, и пил уже третью чашку горячего сладкого чая. Его всё ещё трясло. Каждая операция давалась всё сложнее, каждая зачистка выворачивала его наизнанку. Леопольд понимал, что больше просто не выдержит, но отказаться не мог. Кальтштейн позволил ему жить, но только как агенту внедрения. У них был договор, нарушить который Лангвейер просто не мог. Слишком хорошо ему было известно, что ждёт его в Последнем Управлении. Леопольд допил чай и поставил кружку на пол. Его знобило даже в тепле кабинета Кальтштейна. Тишина, царившая здесь, нарушалась только мерным стуком клавиатуры – быстрым и уверенным. Леопольд старался сосредоточиться на этом звуке, раствориться в нём. Он не хотел вспоминать. Крики, хруст и выстрелы. Вспышки в темноте. Безумные глаза химер. И оторванную – даже не отрезанную – голову той девушки, что пришла в первый раз со своим женихом. Леопольд больше не мог этого выносить. Империя – всегда понятная и логичная – превратилась в монстра, который пожирал собственных граждан. Щёлканье клавиш прекратилось. Кальтштейн встал из-за стола и подошёл к Леопольду, взял кружку и пошёл наливать ещё чай. Странная, холодная забота пугала. Плед и чай, возможность отлежаться в кабинете. Если это было наградой за труды, то необычной. Леопольд невольно перевёл взгляд на ещё одного гостя. Симпатичный юноша спал, положив голову на руки, за одним из компьютеров. На него Кальтштейн тоже накинул плед. Его Леопольд даже знал. Герберт фон Лейденблау был секретарём Кормица, главы Управления по Информации и Связи. Приходилось пересекаться по работе. Архив предоставлял Управлению всё необходимое по запросу, иногда фон Лейденблау приходил согласовывать списки доступа вместо своего начальника или забирал информацию, которую нельзя было пересылать электронно. Чаще всего общаться с ним приходилось по сети, сопоставляя данные, передавая отчёты и раскапывая то, что срочно потребовалось герру Кормицу. Леопольд всегда считал его слишком талантливым для такой должность, но остальные видели только смазливое личико и чистую кровь. Что ж, юноша нашёл того, кто будет ценить его за одарённость. Кальтштейн протянул Леопольду кружку с чаем. - Это последнее задание. Больше внедряться не надо. – Нейхардт видел, что его ценный агент находится на грани нервного срыва, он почти сломался и сейчас пытался собрать себя из осколков. Леопольд и так продержался дольше, чем Нейхардт рассчитывал. Он думал, что тот откажется работать уже после первой операции, которую видел. Упрямство, ответственность и чувство вины заставили герра Лангвейера продолжать. – Возвращайтесь домой, возьмите отпуск. В ближайшее время всё равно выйти не сможете из-за ветра. Постарайтесь больше ни во что не влезать. - Постараюсь. – Леопольд удивился, услышав собственный голос. Он думал, что вообще больше не сможет заговорить. Спокойствие Кальтштейна было заразительным. Он ведь тоже видел трупы, озверевших от крови химер, обреченных людей, но не казался взволнованным, только уставшим. Леопольд не раз уже поражался его хладнокровию. Не мог же он настолько привыкнуть к насилию? Не могли же химеры в боевой форме, покрытые кровью, не пугать его? – Спасибо. - Вы искупили оплошность и оказали Империи огромную услугу. – Нейхардт понимал, что не может требовать большего. Возможно, потом, позже, когда всё уляжется, можно будет возродить сотрудничество на других условиях. Лангвейер доказал свою верность и стойкость, а ещё – честность. Такие качества – большая редкость. Нейхардт вернулся за компьютер. Ещё пара часов на работу – за меньший срок никак не успеть – потом необходимо будет поспать. Здесь же, чтобы не тратить время. Нейхардт на миг закрыл глаза, напряжение достигло своего пика, скоро всё кончится. Тогда можно будет подумать о будущем. О невозможном. И расставить все точки. Закончить то, что не началось. Необходимо. Фреки довольно улыбался, поднимаясь по лестнице. Пакеты в руках казались слишком лёгкими, а подъём – быстрым. Гери недовольно сопел за спиной. Ему хотелось здесь и сейчас, а не тащиться в магазин и потом ещё – по ступеням. Но Фреки слишком хорошо знал, как потом будет хотеться есть и пить. Уже сейчас хотелось после рейда, несмотря на питательную смесь, которую им дали в Управлении. Другой голод был сильнее. Там, в коридоре, они только разгуляли аппетит. Фреки наслаждался этой небольшой властью и предвкушением того, что будет после. Дверь он открыл нарочито медленно. Постарался, по крайней мере. Потом его в спину толкнули, дверь за спиной захлопнулась, и щёлкнул замок. Короткий удар под колени – Фреки даже не попытался уклониться или повернуться – потом ещё один – между лопаток. Отросшие зубы Гери вцепились в загривок, а ладони жёстко вжались в поясницу. Терпеть дольше он не собирался. Фреки подставился под нетерпеливые пальцы, помочь он никак не мог, Гери вдавливал его в пол, не давая шевелиться. Ожидание, длившееся какие-то секунды, казалось бесконечным. Невыносимо было сгорать от быстрых, болезненно острых прикосновений, обещавших боль и обрыв. Фреки уткнулся лицом в пол и глухо зарычал. Почти сразу руки его пары сжались на бёдрах, дёрнули вверх. Боль. И обрыв. Жар, от которого плавились мысли. Рваный, быстрый, жадный ритм. Дыхание с хрипом. Боль. Вкус крови – одной на двоих. Спина, выгнутая до ломоты. Холодный пол. Наслаждение. Цветные круги под веками и ликующий крик. Тоже – один на двоих. Этого так мало. Дышать почти получается. Гери жадно дышит, уткнувшись носом в плечо. Ещё. Он не собирается отпускать. Фреки усмехнулся, оскалив зубы, ударил локтем назад. Так не пойдёт. Волосы взметнулись белой волной, отбрасывая в сторону черноволосого. Так не пойдёт. Запах крови сводит с ума. Химерья суть всё ещё бурлит в венах, сминая все ограничения. Сейчас можно. Потому что ветер. Волосы оплетают запястья Гери, распинают, сжимают. Фреки с наслаждением впивается поцелуем в искусанные губы. Когти жадно царапают грудь, в которой бьётся сердце – громко и в унисон. Словно метки – мой. Фреки уже не спешит. Медленно, жёстко, мучительно. Снова. Снова. Пока Гери не начинает метать, разрывая поцелуй. Это как сигнал. Как срыв. Им едва хватает воздуха, мышцы ноют, но замедлиться просто невозможно. Быстрее. Быстрее. В какой-то миг волосы падают белой волной. Руки тут же вцепляются в спину. Гери кричит, срывая голос, но Фреки только скалится в усмешке. Так не пойдёт. Потом они снова поменялись – уже в душе. Вода смывала пот и кровь, заливалась в распахнутые рты. Фреки казалось, что он захлебнётся. Плевать, пока Гери смотрит таким шалым и довольным взглядом. В коридоре уже не спешили. Медленно, мучительно, словно тянули нервы друг из друга. Ярость вытекала из царапин и укусов, оставляя усталость и ощущение связи. Мысли, уже неторопливые и не такие голодные, пульсировали вместе, одинаковые и созвучные. Фреки ощущал это, чувствовал, что Гери думает то же, что и он. Такое случалось редко. После выматывающих сражений и выматывающих никак не меньше попыток сбросить адреналин. - Гери. – Устало прорычал Фреки, опускаясь на кровать – большую, немного расшатанную, но очень прочную. Первое слово после того, как он покинул Башню. Голос сорванный, но довольный. Гери устало улыбнулся, забираясь верхом на беловолосого химеру. Фреки в очередной раз подумал – так же синхронно – что ему досталось совершенство. Двигаться они начали одновременно – инстинктивно, почти не отдавая себе отчёта. Связь вела, сплетясь с плотью и желанием. Одно целое. До самого конца. Фреки едва мог держать глаза открытыми, но и отвернуться, опустить веки просто не мог. Его пара был совершенен. Невыносим, прекрасен, взбаломошен, идеален, самоуверен и бесподобен. Одни ощущения, одни эмоции и мысли. Фреки едва заставил себя встать с постели. В душ они пошли вместе, не сговариваясь. Потом на кухню. Сил не осталось, но поесть было необходимо. Организм химер был слишком хрупко сбалансирован и требователен. Засыпая, Фреки чувствовал усталость, ноющую боль и полное умиротворение. Гери был рядом. Его пара. Его. Только его. Вельва опустился на ковёр рядом с креслом, в котором спал Бальдр. В комнате было тихо, здесь не было даже часов. В последнее время любые звуки причиняли его паре неудобство. Вельва избавился от всех, чтобы хоть как-то облегчить существование Бальдра. Когда схлынули эмоции, когда он вернулся в небоевую форму, химера почувствовал, как слаб его напарник. Связь стала только сильнее, и потому в груди Вельвы билось два сердца – одно сильное и неистовое, другое больное и слабое, с перерывами и сбоями. Его лёгкие вздымались и опадали в ровном ритме и одновременно – судорожно вздрагивали, силясь протолкнуть хоть немного воздуха. Его тело выносливое и мощное, слабое и не способное пошевелиться, болело. Вельва бежал по улицам ночного города, не реагируя на окрики, наплевав на все отчёты и обязательства. Он прислушивался ко второму дыханию, второму сердцу, второй – густой и вялой – крови, и едва не задыхался от страха, каждый миг ожидая последней, невыносимой и мучительной боли. Бальдр дождался его. Он спал своим глубоким, неотличимым от смерти сном, откинувшись на спинку кресла. Вельва не смел коснуться даже его пальцев – таких тонких и слабых, что они не могли даже сжать его ладонь в ответ. Хотелось выть от безысходности, но он не мог позволить себе даже этого. Сейчас любая сильная и незаблокированная эмоция могла нанести вред. Вельва сжалась в комок, обхватив руками колени. Они говорили о ветре, о восстании и Пророке, об изменениях в Империи, но для неё всё это недостижимо и потому неважно. Так долго они просто не проживут. Связь становилась всё крепче, словно жизнь Бальдра утекала через неё, переходила к той, которая могла её удержать. Это могло бы быть выходом, могло дать надежду на то, что в итоге они просто сольются в одно существо с двумя личностями. Но оба они понимали, что такая сильная связь просто убьёт Вельву вместе с Бальдром. Убьёт сводящей с ума болью, убьёт, выпотрошив душу и разорвав разум на части, убьёт максимально жестоко и неотвратимо. Надежды не было, как и времени. Вельва пошевелилась – она не знала, сколько прошло времени, как долго она сидела неподвижно. Надо было встать и сделать то, что продлит эту пытку ещё немного. Химера старательно гнала от себя мысли о прекращении всего этого. Бальдру бы они не понравились. Вельва предлагала и не раз. Он отказывался. Вельва не хотела быть без него, не хотела, чтобы он страдал, медленно угасая. Бальдр хотел жить, хотел, чтобы жила Вельва. В этом они никогда не сходились, наверное, потому, что умирать не хотел ни один из них. В глубине души – ни один. Просто жить не получалось. Вельва вернулась к креслу с острым стилетом в руке. Будить Бальдра не хотелось, да она и не была уверена, что получится, но пропускать приём тоже было нельзя. Не пришлось даже звать, хватило направленной мысли, полной сожаления и необходимости. Тонкие прозрачные веки дрогнули. Бальдр открыл глаза с усилием и устало улыбнулся своей паре – едва дрогнули губы. Вельва осторожно коснулась подбородка напарника, запрокинула голову и нависла сверху. Крови из запястий уже было недостаточно, нужно было больше и чище. Стилет скользнул по горлу, вскрывая сонную артерию. Вельва поддерживал голову Бальдра, чтобы тот мог глотать, не захлёбываясь. Вскоре пришлось делать ещё один надрез, сильный организм химеры залечивал смертельную для человека рану слишком быстро, сопротивлялся повреждениям, старался удержать как можно больше, зарастить. Вельва не чувствовал боли от порезов, даже слабости от кровопотери. Он хотел отдать больше, гораздо больше, разделить поровну. Сейчас в нём даже не было ненависти к тем, кто создал их такими, только бесконечная нежность и горечь от осознания своего бессилия. Когда рана затянулась во второй раз, Вельва помогла Бальдру устроиться в кресле и вытерла губы. Сердце – второе, которое чувствовалось иначе – стало биться ровнее, поток крови ускорился. Ещё немного купленного времени. Ещё день, быть может. А потом не хватит даже всей крови за минуту. Потом. Только не сейчас. Вельва обессилено опустился на ковёр рядом с креслом. Он знал, что должен поесть и помыться, хоть немного поспать, но не мог заставить себя уйти или хоть на миг закрыть глаза. На сон потом будет вся вечность, а сейчас каждая секунда была ценнее всего на свете. Отто устало потянулся, в спине что-то хрустнуло. Его опять вызвали после зачистки, чтобы помочь с опознанием и освидетельствованием тел. Как работник Седьмого Управления, он имел высокий доступ к закрытой информации и опыт в таких вещах. Иногда военные или чистокровные попадались во время операций других Управлений, и его приглашали. Отто давно привык к таким сверхурочным, Солнышко – тоже. О них редко предупреждали, ставили перед фактом очередной ночи без сна. Отто накрыл ещё одно тело простынёй. Совершенно бесполезная рутина – выяснять причины смерти и вскрывать тех, кого очевидно убили химеры. Этого требовал протокол, хотя найти что-то аномальное удавалось очень редко. Из этого «почти никогда» самым частым было самоубийство. Загнанные в угол, люди убивали себя из страха и невозможности безропотно ждать судьбу. Отто не презирал их, ему доводилось видеть химер в бою, даже участвовать в их боевой операции. Тогда его заботила только месть, хоть какой-то способ справиться с болью, но он всё равно был весьма впечатлён и уж точно не хотел оказаться по ту сторону баррикад. Химеры были страшными, очень. А лежавший перед ним на столе юноша – совсем молодым, явно не служившим в армии, толком даже не умевшим сражаться. Нежные мягкие ладони, слаборазвитая мускулатура и застывший на лице ужас. Такой вполне мог запаниковать. Отто понятия не имел, читает ли кто-то эти отчёты, имеют ли они какие-то последствия для семей мертвецов. Он просто писал их, потому что должен был, максимально сжато и объективно. Теперь следующий. Следующая. Молодая, тонкая, совсем ещё ребёнок. Кто-то не просто убил её – пытал и терзал, пока она не умерла от кровопотери и болевого шока. Отто знал этот почерк, уже натыкался. Безумный химера, предавший и прощённый, Харальд о нём рассказывал. Отто тихо выругался под нос, он терпеть не мог натыкаться на его работу. У девчонки на пальце было кольцо – невеста – такое же, как у предыдущего парня. Тела. Отто поставил отметку новой записи на диктофоне и начал вскрытие. Солнышко даже старше. Большая часть мертвецов – старики или люди средних лет, так и не нашедшие себе достойнного дела в Империи. Ни производством, ни военной карьерой, ни даже социальной сферой так и не занявшиеся, зато считавшие себя лучше других, достойнее. Их Отто совсем не жалел. Эти же дети просто были глупыми, наивными и мечтательными. Харальд когда-то был таким же, но он, в отличие от них, всегда знал, зачем живёт и за что сражается. И чего стоит его чистая кровь, какой долг он платит и какую ответственность несёт. Отто это казалось почти детским и наивным, но Харальд в это верил. А сейчас? Отто задумался о том, во что верит сам. После смерти Вильгельма… наверное, только в Харальда и Солнышко, в семью, которая его ждёт. Больше ни во что. Империя, правда, долг – что всё это для него значило? Обычную рутину, привычную и отупляющую. Её можно было терпеть очень долго, наверное, всю жизнь. Просто позволить всему идти своим чередом. До бесконечности. А можно было сделать один шаг, всего один, порвать болезненно-прочные связи и уехать. Отто больше не мог всего этого выносить, а Солнышко заслуживала лучшего, чем вечное клеймо вещи для утех. Ещё несколько дней и несколько трупов. Когда ветер утихнет… Отто монотонно перечислял все внешние повреждения. Химера определённо знал, как убивать долго и мучительно, не давая жертве умереть раньше времени или потерять сознание. Вильгельм умер быстро. Отто остановился и закрыл глаза. Ещё одна причина, по которой он хотел уехать – никогда больше не встречаться с химерами и результатами их работы. Это надо было сделать давно, но он так глубоко врос в Управление и свою работу, что просто не замечал этого. Берхард говорил ему, что Последнее Управление не отпускает тех, кто по неосторожности решился в нём работать. Не только оно, теперь Отто это понимал. Город не отпускал. Понадобилось нечто по-настоящему невозможное – целое восстание – чтобы он осознал. Пора. Больше так нельзя. Отто закончил запись и подошёл к следующему трупу. Хильдеберг отложил в сторону ещё одну папку и взялся за следующую. Улик не хватало, времени и людей – тоже. Его не отпускало чувство, что кто-то очень умело убрал все следы за убийцей или убийцами. Не могли столь разные случаи не дать ровным счётом ни одной зацепки. А ещё Хильдеберг был уверен, что почерк одного из убийц ему знаком. И всё равно просматривал материалы расследований, надеясь найти хоть что-то. Дело Лейбриха лежало отдельно – толстая папка, в которой было вложено ещё две электронных, открываемых по отпечатку пальца. Улики, изначально однозначно определявшие Дерека как преступника, теперь так же уверенно указывали на Харальда. И это снова была ложь. Дело было вовсе не в предвзятости, дружбе и благодарности, Хильдеберг не мог отделаться от чувства, что всё складывалось слишком гладко. Дело раскрывалось в два этапа, но легко и чётко. Именно поэтому оно казалось сфабрикованным. Хильдеберг слишком хорошо знал, что всё никогда не бывает так просто. И Харальд бы точно не оставил столько следов, не говоря уже о мотиве. Всё указывало на то, что убитый был случайной жертвой, лишь косвенно связанной с убийцей. Его выбрали потому, что смогли подобраться и потому, что он имел не слишком приятные отношения с Рейденбергами. Всё. Дочь жертвы и её ухажёр, тайная беременность – всё это рычаги, которые можно было использовать. Знакомый, согласившийся помочь, назвавшийся поддельным именем – молодые люди даже не подумали проверить, кто покрывал их свидания и посоветовал убрать помеху. Узнав о беременности, девушка оказалась в полном отчаянии и согласилась на предложение, не думая. Её ухажёр несколько раз просил её руки у герра Гейлберга, но каждый раз получал отказ. Он был наивен и, кажется, до конца так и не понял, что имел в виду его новый друг, когда говорил о том, чтобы убрать препятствие. Парочка наивных идиотов, забывших о том, что думать надо головой, и о последствиях. И новый подозреваемый с типичной внешностью чистокровного аристократа – молодой, голубоглазый и светловолосый. Совершенно не Харальд, но никто и не говорил, что он действовал один. Или что этот новый знакомый как-то связан с убийством. Хильдеберг был уверен, что это и есть тот, кто убил герра Гейлберга и подставил Рейденберга и Лейбриха. Но зачем? Мотива по-прежнему не было. Хильдеберг отложил папку в стопку и открыл сообщение, пришедшее от старика Гроссенталя. Прочитал, потом перечитал снова и закрыл. Все странные убийства последних суток признавались нераскрытыми и отправлялись в архив. Без комментариев и объяснений, в той особой формулировке, которая означала «не задавай вопросов, не твоего ума дело». Хильдеберг протяжно выдохнул, у него возникло двоякое чувство. С одной стороны, это выглядело некрасиво и грязно, он не хотел даже думать, кто надавил на бригаденфюрера, чтобы тот закрыл эти дела. Благо выглядели они весьма подозрительно. С другой – Хильдеберг был рад, что с него сняли это бремя. С самого начала было понятно, что расследовать до конца их не дадут, да и найти убийц вряд ли получится, а так он больше мог не терять на них время и не тратить ресурсы. Уже рассылая детективам уведомление о прекращении работы над расследованиями, Хильдеберг подумал, что Харальд не успокоился бы на его месте, но именно эту серию курировал он. Стоило доложить начальнику, но это можно было сделать и утром, когда изменить уже ничего будет нельзя. У Харальда было над чем подумать и хватало проблем без попыток расследовать то, что лучше было не трогать. Хильдеберг не хотел признаваться самому себе, что шёл на сделку с совестью, прекрасно понимая, что поступается законностью и справедливостью ради комфорта и безопасности. Только выключив компьютер, он понял, как устал. Голова гудела от мыслей, глаза болели. Хильдеберг глянул на часы и беззвучно, отчаянно выругался. Было уже очень поздно, а ведь он хотел встретить Латгард после работы. Или хотя бы не слишком сильно опоздать на ужин. Мучительной болью внутри отозвался страх: пустая холодная квартирка без её вещей, записка на столе. Он бы даже понял, но вот как пережить, не знал. Ночной город казался ему пустынным, словно вымершим. Неоновые вывески всё ещё горели, но никто не шёл на их свет, лишь патрули ходили по улицам, отлавливая тех, кто нарушал комендантский час. Форма Управления была надёжной защитой от их внимания. Хильдеберг поднял ворот плаща и старался не вдыхать глубоко мелкую, липкую морось и зеленоватый туман, поднимавшийся от луж и выползавший из улочек. Ветер стал тише, но это могло означать и то, что уже завтра он усилится. Или то, что завтра ветра не будет вообще. Сквозь горчащую морось начали падать снежинки – чёрные, словно сажа, и маркие. Такой снег иногда называли пеплом сгоревших городов, он шёл только, когда ветер дул с Пустошей. Сейчас, с учётом всех этих разговоров о Последней войне, чёрные холодные хлопья, падающие на город, казались особенно зловещими. Хильдеберг пожалел о том, что пошёл пешком. Ему надо было прочистить мысли, подготовиться к худшему, но думать не получалось. В голове словно набилось горькой серой ваты, в горле пересохло от дурного предчувствия. В мыслях тоже шёл снег – чёрный, липкий, тяжёлый – и они двигались по кругу, всё медленнее и медленнее. Хильдеберг ускорил шаг, ему просто необходимо было как можно скорее оказаться под крышей, заварить себе кофе – дрянной, но горячий – и простоять полчаса под душем, вдыхая запах дезактиваторов и антисептиков, которыми пичкали водопроводную воду. Даже если в квартире никого не будет кроме него, это было лучше, чем муторный дождь и сводящий с ума снег. Неоновые вывески мигали, силясь разогнать морочный туман. Звуки шагов эхом отскакивали от стен, резонируя и теряясь где-то в непрозрачной ночи. Хильдеберг поднялся по ступеням многоквартирного дома почти бегом. Ключ-карта скользнула в щель, едва не застряв. В коридоре было темно и очень тихо, но из-под двери кухни пробивался свет. Хильдеберг едва мог в это поверить, когда стягивал плащ и сапоги. От него пахло дождём и чёрным снегом, волосы, всё ещё влажные, липли к лицу. Он прошёл на кухню, медленно открыл дверь, с трудом справившись с желанием зажмуриться в последний момент и продлить иллюзию ещё ненадолго. Латгард сидела за столом и спала, положив голову на руки. Пахло едой и атисептиками – самыми сильными, которые бывают только в больнице. Хильдеберг замер на пороге, не в силах оторвать взгляд. Девушка была прекрасна, как никогда. Весь мир остановился, чтобы дать ему вечность смотреть на её лицо. Хильдеберг вглядывался в черты, скользил взглядом по скулам и векам, только чтобы убедить себя – она здесь, она его. Конечно, они договорились, они обещали, но он так задержался! Они не виделись весь день, и он боялся. На самом деле, с того самого момента, как она впервые переступила порог этой квартиры, он боялся. Каждый раз, возвращаясь домой, Хильдеберг подсознательно ждал, что её вещей в шкафе не окажется. Латгард привыкла к комфортной и беспечной жизни, к тому, что он просто не мог ей дать. К другому уровню. Но сейчас она спала, положив голову на руки, за столом в его маленькой квартирке, и от неё пахло антисептиками. - Хильд? – Латгард приподняла голову, сонно моргая. Потом она потянулась и довольно улыбнулась. – Долго же тебя не было! - Работа. – Хильдеберг не знал, что ещё может сказать, кроме такой вопиющей банальности. У них обоих – работа, оба задерживаются, иногда не пересекаются днями. И всё равно, что ещё сказать? – Я скучал. - Я тоже, прости, что так с обедом вышло. – Латгард встала и повернулась к холодильнику. – Сейчас разогрею. Я убрала, когда всё остыло. Голоден? - Конечно. – Хильдеберг невольно улыбнулся. Латгард была такой родной, такой его. Он подошёл и обнял её за талию, уткнулся носом в волосы. Усталость растворилась под натиском тепла и нежности. Он дома, и Латгард теперь часть этого дома. Навсегда. – И не только. Знаешь, давай так будет каждый день, а? - Почему бы и нет? Только сейчас ночь, Хильд, не день. – Латгард рассмеялась. Когда она была ребёнком, то уж точно не думала, что ей сделают предложение вот так просто и мимоходом. Девушка была уверена, что соискатель попросит разрешения её отца, придёт к ней и скажет все положенные фразы, протянет дорогое кольцо. А ещё – что она откажет. Латгард не хотела провести всю жизнь, сплетничая, занимаясь домом и растя детей. Она была уверена, что муж – непременно чистокровный и из хорошей богатой семьи – не потерпит, чтобы она училась и работала. Тогда она и подумать не могла, что никто у отца разрешения спрашивать не будет, да и кольцо не подарит. У Хильда на дорогое не хватило бы денег, ему ведь ещё о сёстрах заботиться. И точно Литгард не могла предположить, что согласится и что никакое кольцо ей будет не нужно. Да и согласие выражалось фразой: «почему бы и нет». Действительно, почему нет? Хильдеберг точно не был против того, чтобы она работала, это приносило пусть и небольшой, но заметный доход. Не против, чтобы она училась, ведь ему, возможно, ещё придётся лечь под её нож. А ещё он терпел её поздние возвращения и готов был ждать на пороге госпиталя ради пяти минут встречи. И очень боялся потерять. Латгард видела, как он сомневается, как терзается неуверенностью. Не пара, недостоин. Но она точно знала, что отказала бы любому, кроме него. И дело было не в чистоте крови или богатстве, не в свободе и праве выбора, девушка чувствовала, что хочет прожить с ним всю жизнь. - И ночь тоже. – Хильдеберг улыбнулся, чувствуя, как тает внутри ледяной ком страха, превращаясь в тёплую волну нежности и благодарности. Не бросила, не ушла. Он смотрел, как Латгард разогревает ужин – простой и не такой вкусный, как те, к которым она привыкла – но только для них двоих. Размолвка казалась глупостью. Латгард – врач, значит, это война и её тоже. Им просто надо выжить, вот и всё. Выжить и найти друг друга на развалинах прошлой жизни. Хильдеберг не сомневался, что Империя изменится, кто бы ни победил. Перемены стекали со стен домов чёрным снегом, дробно стучали по крышам и мигали в неоновых вывесках. Весь мир менялся, а для Хильдеберга фон Шварцхерта имело значение только то, что Латгард фон Валендорф сказала «почему бы и нет». Согласилась. - Иди пока помойся, от тебя пахнет городом. – Латгард демонстративно поморщилась. В её тоне была уверенность и жёсткость, которых нельзя было ослушаться. В такие моменты Хильдеберг отчётливо понимал, что она – дочь генерала, женщина из семьи военных. Он послушно пошёл смывать с себя снег и влагу, город и работу, долг и грязь. Сначала в коридоре пришлось задержаться и обработать дезактиватором плащ и сапоги. Потом – закинуть вещи в стиральную машину и долить к порошку ещё одну порцию дезактиватора. Только после этого можно было, наконец, помыться самому. Латгард терпеть не могла беспорядка и антисанитарии. Хильдеберг привык жить один и всегда следил за чистотой – достаточно всего раз забыть про чистку и дезактивацию, и форма начнёт портиться, а новая стоила немало. Тоже касалось и гигиены – лекарства от аллергий, кожных заболеваний и всего того, что вылезало, если не принимать дезактивирующий душ, стоили ощутимо дороже мыла. - Я думала, что опять усну. – Сонно посмотрела Латгард на вернувшегося из душа Хильдеберга. Тот только устало улыбнулся. Им обоим завтра было рано вставать, но оба старались украсть хоть пару минут вместе, надеясь, что удастся подремать на работе. Вечные сделки с собственным организмом – пока что их было слишком много. Такое время. Они оба прятались за этим оправданием от собственной совести и измученного тела. – Садись ужинать. Хильдеберг предпочёл бы сразу в кровать, но есть хотелось сильнее. Латгард вяло жевала протеиновый батончик и улыбалась. Ей было так тепло от того, что Хильд её понял и не стал прогонять, понял, как важно для неё было остаться и работать. Точно так же, как для него – сражаться на улицах, пытаться сохранить то, что он считал важным. Они оба рисковали жизнью, но оба иначе просто не могли. Идеальная пара. Латгард скомкала обёртку от батончика и пошла налить себе кофе. Сейчас, возможно, был не худший момент, чтобы сказать. Хильдеберг доел и пошёл к посудомоечной машинке. Нет. Не сейчас, они оба слишком устали. - Лат. – Хильдеберг подошёл сзади, обнял её за талию и уткнулся носом в изгиб шеи. Ему было тепло и спокойно. Все волнения и тревоги отошли на задний план. Значение имело только то, что окружало его – крошечная кухня, запах кофе, мягкость волос и женщина, доверчиво прижавшаяся к нему. Мир сжался до них двоих, заполнился ощущениями и вкусами, простыми и обыденными, но именно сейчас – самыми важными. Хильдебергу до боли захотелось, чтобы так было всегда. Чтобы эта ночь не кончалась, а лучше – повторялась с изменениями снова и снова, но в каждой были они двое. И в каждой Латгард улыбалась, уютно устроившись в кольце его рук. Они пили кофе вместе – одна кружка на двоих, как в самые первые дни после того, как съехались. Хильдеберг сонно жмурился и шептал всякие глупости, Латгард молчала и улыбалась. Казалось, она о чём-то не договаривает, словно ждёт подходящего момента. Лучше не спрашивать. Не верится, что это что-то плохое. Кружка так и осталась стоять на столе. Первый поцелуй вышел горчащим и со вкусом кофе. Первое прикосновение – мягким и немного ленивым. Времени на сон оставалось совсем мало, так что можно было уже не спешить – всё равно утром проснутся не выспавшимися. Даже прикасаясь, целуя, лаская, Хильдеберг едва мог поверить, что можно, что правильно, что – его. Несмотря на размолвки и ссору. Несмотря ни на что. А Латгард улыбалась, не закрывая глаз, старалась запомнить каждую чёрточку, каждую морщину на лице Хильдеберга. И таяла от нежности, от того, как бережно и осторожно он обнимал. И плевать на тонкие стены, мир состоял только из них двоих. И сейчас он был заполнен светом. А время ещё придёт, совсем скоро, конечно же. Клуб продолжал работу, несмотря ни на что. Охрана проверяла каждого входящего тщательнее обычного, одной рекомендации теперь было недостаточно. Никому не позволялось покидать танцпол до утра. И всё равно людей было много, очень много. В пульсирующем ритме они извивались, исступлённо кричали, силясь выплеснуть терзающий их страх. В каждом движении, в каждом звуке ощущалось приближение неизбежного обрыва, словно сам город бился в заданном ритме, пойманный в ловушку дёрганных движений и откровенных поз. В глазах и криках плескался страх, едкий, цепляющийся, не отпускающий, сросшийся с самой сутью, выродившийся в снах в извращённое самосознание. Люди старались избавиться от него. Как бы хозяин клуба ни хотел обезопасить свою семью, он не мог отнять у них последнее место, где они могли дышать, пусть даже рвано, хрипло, в перерыве между стонами. Ничего больше не осталось. И всё равно клуб был закрыт, насколько это было возможно. Никто из его обитателей не покидал его стен, охрану увеличили вдвое, все ближайшие камеры были взломаны, изображение с них постоянно просматривалось. Никто и ничто не могло подобраться к клубу незаметно. Никогда ещё в подвалах не хранилось столько оружия. Никогда ещё Сиг не был готов так хорошо к защите своего дома. Город содрогался в агонии и пытался пожрать всех своих горожан. Но клуб должен был существовать, что бы ни случилось. Людям всегда нужно будет место, где можно снять с себя маски и содрать кожу, обнажить всё, что скрывалось под коркой стыда и морали, побыть наедине с собой – со своими желаниями, страхами, мечтами, надеждами, отчаяньем, безумием. И потому клуб должен был выстоять. Сиг стоял на галерее под потолком над беснующейся толпой. Там, внизу, люди забывали обо всём, отдаваясь самим себе, беззастенчиво молясь об утешении. Во тьме галереи не было места для надежды и пустого самоутешения. Клуб впервые со дня своего основания оказался на военном положении. Сигу пришлось вспоминать всё, что он так старательно пытался забыть, всё, чему его учили ещё подростком. И, разумеется, использовать навыки и знания всех, кого он приютил под своей крышей. Этой ночью посетителей было больше обычного, несмотря на строгие правила и меры безопасности, но не было ни одной химеры, а ещё – той девушки, что просила у него достать сведения об одной боевой паре. Сиг продолжал торговать информацией, это обеспечивало не только доход клубу, но и безопасность. Не говоря уже о том, что поддержание каналов сбора данных рабочими обеспечивало его самого самыми свежими сплетнями, слухами, намёками и предупреждениями. Сиг минимизировал контакты с внешним миром, но не оборвал их. Клуб был нужен городу, и он не мог исчезнуть. За его стенами ходили полицейские патрули, прятались в тенях шпионы Пророка, невинные пилигримы восторженно разглядывали мигающие неоновые вывески лишь затем, чтобы вскорости сгинуть в Последнем Управлении или среди мусора какой-нибудь подворотни, химеры расходились после очередной кровавой резни. Люди в страхе сжимались в своих квартирках, стараясь дышать пореже и потише. Кто-то пытался спать, кто-то тайком читал давно запрещённую книгу о далёком прошлом, а кто-то, забыв обо всём, самозабвенно создавал следующее поколение горожан. Город, вздыбившийся в агонии на самом краю бездны, оставался неизменным, вечным, неколебимым. Что бы ни происходило, основа никогда не менялась. И Сиг с его клубом стал частью этой основы, этого фундамента. Город прислушивался в шёпоту душ, отчётливо слышимому в ночной темноте, и бормотал в ответ навязчивыми снами, голос которых заглушал бит под ногами. Люди кричали, не желая видеть эти сны, ища освобождение. Оно было только здесь, в клубе, и потому клуб продолжал работать. Маска плохо защищала от ветра, водная взвесь, причудливо перемешанная с липким, уродливым снегом, оседала на одежде. Отофрид невольно порадовался, что одеяние Чистильщика такое закрытое. Ему, как чистокровному высшей пробы, вообще не стоило выходить из дома в такую погоду. Но Куратор явился и потребовал идти с ним. Ещё одна бессонная ночь. Отофрид не жаловался, это было частью его искупления и его награды. Совершенные были довольны его работой, ради этого он был готов терпеть любые неудобства. Но и долг перед Империей выполнять было надо. Плата за право жить и оставить свою кровь для потомков. Отофрид, перед тем, как уйти, привязал Ивон к креслу. Девушка рвалась наружу, ей невыносимо было сидеть взаперти, пусть и в эстетически совершенной комнате. Он вполне мог понять её – жажда красоты требовала подпитки. Отофрид и сам порой едва мог удержаться от создания очередной картины, хотя теперь уже не мог себе этого позволить. Теперь у него был Куратор и задания, на которых ему позволено было творить. Пусть картины и были пустыми и скучными, безвкусными и пресными, иное означало смерть. Отофрид иногда думал о том, какой была бы его собственная картина, но сейчас не был готов создать её. Возможно, Ивон создаст её однажды. А пока что, он вынужден был тащиться сквозь липкую морось тошнотворного цвета, истекавшую из туч, словно растворитель, и стирающую картины одну за другой. От людей оставался лишь серый липкий холст в зелёных потёках. Так было всегда, когда ветер дул с Пустошей. Отофрид до истерики боялся этого места, слишком хорошо и ярко его чувствовал. Как он вскрывал тела в поисках красоты, так Пустоши вскрывали душу в поисках грязи и неизменно находили. Дурная ирония заключалась в том, что красоты было намного меньше. Куратор остановился и махнул ему рукой. Пришло время потрудиться на благо Империи. Отофрид прибавил шагу, вспоминая, хорошо ли затянул узлы. Ивон могла бы стать шедевром, оставлять её в живых означало рисковать собственной жизнью, но он готов был на это. Девушка представляла собой образец совсем иной – дикой, яростной, безумной, искренней – красоты, так сильно отличавшейся от Совершенных. И этим она была бесценна для него. Отофрид улыбнулся. Сегодня им предстояло оборвать несколько жизней тех, кто перешёл черту. И это было прекрасно. Куратор проводил Отофрида до самого дома, молча положил руку на плечо и кивнул. Кажется, он был доволен его работой. Отофрид только кивнул в ответ. У него не осталось сил на другую реакцию, хотя Куратор никогда раньше не проявлял участия и не показывал одобрения. Что-то изменилось, но Отофрид точно знал, что до полного искупления ему ещё далеко. Сколько бы он ни служил на благо Империи, сколько бы ни выполнял распоряжений Совершенных, никто не позволит ему вздохнуть свободно. Они знали и он знал – стоит только снять поводок, и всё повторится. Отофриду дали легальное право удовлетворять свои потребности, пусть и не так, как ему бы того хотелось. На большее рассчитывать не стоило. Дверь открыл преданный слуга, склонился в поклоне и отошёл в сторону. Отофрид всегда тщательно выбирал себе слуг, проверял и привязывал каждого, добиваясь абсолютной преданности. Он не мучил и не убивал их, всегда помогал и заботился. В целом, герр Шёнхайт-Эрштелль был хорошим хозяином, хотя и не без причуд. Его слуги знали, что он всегда будет на их стороне, многих он вытащил из больших неприятностей, другим помог в трудную минуту. В ответ он требовал абсолютной преданности и молчания. Отофрид предпочитал тишину. И ждал, что к его возвращению всегда будут готовы ванна и ужин, когда бы он не вернулся. И так было. Ни один не предал. Возможно, дело было в том, что он был лучше всех прочих. Возможно – слуги понимали, что за предательство их ждёт кара страшнее самой смерти. Никому не хотелось попасть в криминальные сводки как неопознанное тело, хорошо ещё, если целое. Отофрид никогда не задумывался, что ими движет – верность, благодарность или страх. Ему хватало того, что они молчали и делали свою работу. Перед тем, как пойти в ванную комнату, он зашёл в спальню. Ивон сидела на стуле, привязанная, и угрюмо смотрела на своего напарника. От него пахло кровью, смертью и муками – прекрасным блюдом, которым он не захотел делиться. - Это не развлечение, Ивон, это работа. – Мягко улыбнулся Отофрид, развязывая девушку. Она покорно прильнула к нему, точно прося в следующий раз взять с собой. Отофрид не знал, могла ли она вообще разговаривать – с момента их знакомства девушка не произнесла ни слова – или же им просто незачем было говорить. – Я не могу взять тебя. И не могу так просто отпустить. Но я ещё покажу тебе настоящую красоту, обещаю. То, что ты никогда не забудешь. Очень скоро будет можно. Отофрид довольно улыбнулся, отстраняя Ивон. Его ждала горячая ванна с ароматическими маслами и долгожданный сон. Очень скоро случится то, чего город так ждёт, так жаждет. Прольётся кровь, рухнет старый мир, Совершенные выйдут и воссияют. И тогда будет можно. Сыновья и дочери Пророка были его законной добычей, пусть и осквернённые извращёнными узами генов и подчинения, они всё равно были прекрасны. И Отофрид собирался сполна насладиться картинами, которые они с Ивон напишут. Пусть это и будут их последние творения, они будут стоить смерти. Когда Отофрид вышел из ванной – обнажённый и спокойный – Ивон встретила его задумчивым взглядом. Она оценивала, стоит ли убить его сейчас или он действительно может показать ей нечто прекрасное. Отофрид лёг в постель и она скользнула следом. Они заснули, ни разу не прикоснувшись друг к другу, их союз строился совсем на ином. К тому же, они оба понимали, что смогут доставить друг другу наслаждение только в самой последней агонии. Отофрид никогда не признавал низменную похоть достойной внимания. Ивон же использовала её как манок для своих жертв. Два творца существовали вне человеческих рамок, для них плоть – даже их собственная – была холстом, на котором писать стоило только кровью. Всё остальное лишь осквернило бы его чистоту и испортило картину. Харальд открыл глаза и выпрямился в кресле. Он и сам не заметил, как задремал. Монитор компьютера тускло светился в энергосберегающем режиме. На нём всё ещё висело открытое письмо от старика Гроссенталя. Оно пришло уже ночью, точно Фолькер надеялся, что Харальд уже ушёл домой и прочет его утром. Вызов на предварительную беседу, пока что с начальником. Удивительная деликатность, если учесть, что сейчас отправить в Последнее Управление могли и за меньше без всяких разбирательств. Харальд был даже удивлён, хотя и понимал, что обезглавливать оперативный Отдел одного из Управлений, способных хоть как-то поддерживать порядок на улицах – не самая хорошая идея. Оскар Архенгольц с гораздо более серьёзными обвинениями пока что сидел в комфортной камере даже без особой охраны – по той же самой причине. Избавившись от столь многих предателей в своих рядах, Управление и Штаб начали ценить оставшихся и давать им шанс оправдаться. В конце концов, что могло значить одно единственное немотивированное убийство, когда Империя замерла на грани коллапса? Действительно, что для Империи значила одна жизнь? Всего лишь испорченная деталь, важная лишь своей чистотой, да и то не сильно. Убитый уже успел дать жизнь ребёнку и новых не планировал. Сделать для Империи Харальд мог больше и уже сделал. Но всё равно, поступаться законностью было нельзя по тем же самым причинам. Хотя бы иллюзия порядка была необходима. Гроссенталь пока не хотел привлекать внимание к ситуации, хотя об этом обвинении и так знало слишком много людей. Этот вызов выглядел как мольба о хоть каких-то доказательствах, которые позволили бы если и не оправдать, то затянуть дело до того времени, когда его результат перестанет иметь значение. Харальд сделал несколько глубоких вдохов, чтобы проснуться. Ему стоило выключить компьютер и отправиться домой, но там было пусто, холодно и небезопасно. Тот, кто подставил их с Нэлем, имел доступ к ним в дом через приходившую уборщицу. Кто знает, какие он ещё оставил сюрпризы? Харальд размял пальцы и быстро написал ответ Гроссенталю с согласием. В кабинет к начальнику надо было зайти пораньше, пока в Управлении мало людей. Старик приходил всегда очень рано. Харальд не собирался ни от кого прятаться, но и доказать свою невиновность с полной уверенностью не мог. И всё равно он был спокоен. Если ему дадут время, если им всем – тем, кто ищет доказательства, кто обеспокоен его судьбой по той или иной причине – дадут время, истинного убийцу найдут. И у того, определённо, будет мотив. Харальд потянулся, расправляя мышцы. Надо было поспать ещё немного, следующий день должен был стать ещё более сложным и напряжённым. По лицу невольно скользнула улыбка. То, что он смог встретиться с Нэлем, было огромной удачей – спланированной и подготовленной, но всё равно удачей. И совершенно незабываемым событием. Харальду не хотелось отпускать воспоминания, хотя и теряться в них не следовало. Если ему удастся доказать свою невиновность, если они оба переживут мятеж Пророка, таких воспоминаний у них будет ещё очень и очень много. Харальд мысленно пообещал себе это. Обязательно разыскать, обязательно вернуть и очистить имя раз и навсегда. И уже не разлучаться. Даже если пойдут слухи, если осудят – не важно. Всё уже было не важно. Часы на стене рублено отсчитывали минуты до утра. Ночь, бессонная и полная тревожного ожидания, казалась бесконечной. Чтобы занять себя хоть чем-то, Харальд занялся разбором отчётов, пришедших за день. Отдел работал, как ни в чём не бывало, Хильдеберг успешно справлялся с ролью его заместителя, пока сам Харальд находился в подвешенном состоянии. На него можно будет оставить всё, если вдруг дойдёт до ареста. Харальд с усмешкой подумал, что на стороне Оскара в итоге из всей семьи остался только Феликс, а останется ли кто-нибудь на его? Точно не карьерист Генрих. Сёстры? После того, как он отправил на казнь мужа одной из них – вряд ли. Гринхильда? Ему бы очень хотелось в это верить, но они так отдалились. К тому же, у сестры сейчас были какие-то свои дела в Управлении, иначе она бы не пришла под таким странным предлогом, как навестить его. Харальд надеялся, что она сможет позаботиться о себе и не будет верить всей этой красивой чуши Пророка. А ещё – что Индиго не втянут её в свои интриги. Все остальные не будут за него заступаться. Выходит, в его настоящей семье не так уж много людей с идеально чистыми генами. Харальд улыбнулся. Он ведь и сам был с весьма сомнительной примесью. Но так даже лучше. Для них с Нэлем – уж точно. Можно не думать о долге продолжения чистой линии. Часы отбивали ритм, отрезая минуты ночи. Там, за тяжёлыми тучами, извергавшими водяной пар и тяжёлый влажный снег, давно уже не было солнца. Но там начинался новый день. Дэнель стоял неподвижно и наблюдал за пустой улицей. Ночь прошла в размышлениях и попытках найти нестыковки. Улик простив Харальда хватало, но все они были косвенными. Строго говоря, оправдаться он был вполне способен, хотя это и оставит пятно на его репутации. Убийца предполагал, что Харальд отречётся от него после того, как его обнаружат на месте преступления и, судя по всему, измены. Именно за этим надо было тащить его в спальню, раздевать и оставлять там. Чтобы точно отрёкся. Харальд поверил. Первая ошибка. Неверное предположение о том, что их связывает. Улики против самого Харальда всплыли быстро, достаточно, чтобы прошли первые допросы, но слишком сильно Дэнель не пострадал. Нужен был страх, непонимание и отчаянье, боль, но не увечья. Харальда обвиняли не только в убийстве, но и в попытке свалить его на подчинённого. На Дэнеля. Это предательство, которое не прощают. То, о чём говорила женщина. И он не должен был прощать. Одинокий, оклеветанный, раздавленный, потерявший веру и ориентир, лишённый покровителя, Дэнель должен был стать лёгкой добычей для того, кто… что хотел от него убийца? Информации? Преданности? Или это была месть Харальду? Отобрать то, что дорого? В конце концов, кроме Дэнеля у Харальда из близких друзей были только Хильдеберг и Отто, а их задевать опаснее. Да и подставить труднее. Дэнель никак не мог понять мотив, но чувствовал, что тот до банальности прост. Люди редко совершают преступления, руководствуясь какими-то сложными схемами и умопостроениями. Чаще всего ими движут простейшие инстинкты. - Спрошу, когда найду. – Дэнель прикоснулся ладонью к мутноватому стеклу, по которому стекали влажные комки чёрного снега. Сиг мог найти для Харальда информацию о той женщине, что у них убиралась, если сопоставить с уликами и информацией, собранной Хильдебергом, оправдаться будет не так сложно. Он справится. Это займёт время, вот что плохо. Пока Дэнель не мог ему помочь в открытую. Зато мог помочь кое с чем другим. На окраинах было неспокойно. Ему удалось договориться о помощи, хотя, конечно, гарантий не было. Если в Эдерике Дэнель был уверен – тот, кто видит Истину, не способен лгать – то осколки террористических банд под руководством Хельги могли выбрать любую сторону. Пусть их лидер и говорила, что им не нравится Пророк, и, кажется, поверила, что он собирается зачистить окраины, полагаться на неё Дэнель не мог. В любом случае, он сможет узнать заранее о начале восстания. И сделать гораздо больше, если будет свободен. - Надо спровоцировать, я должен знать, кто это. – Дэнель провёл рукой по стеклу. Хозяйка квартиры давно спала на кухне, укутавшись в драный плед. Вся квартира была пропитана её безумием, затхлостью и нищетой. Воздух здесь был беден кислородом и надеждой, радость не заглядывала уже долгие годы, только в воспоминаниях жило удовольствие. Дом, почти пустой, умирал вместе со своими жильцами. Дожди подточили его стены и оплавили воздуховоды, ветры истерзали окна и пропитали квартиры отупляющей безысходностью. Здесь оставались только те, кто не мог уйти. Такие места въедаются в мысли, не отпускают до самого конца. Дэнель стоял и смотрел на улицу – пустую и залитую едкой тьмой чёрного снега. Ему не надо было оборачиваться, чтобы почувствовать взгляд. Она стояла за спиной и молчала. Это место удивительно ей подходило. В доме не было жизни. Она была мертва уже очень давно. Дэнель не хотел снова видеть обвислые заячьи уши игрушки, выцветшее платье и волосы, скрывающие лицо. Она пришла не говорить, её привлекло это место. Здесь давно не было ничего живого, и вот – появилось. Пусть и ненадолго, но в доме появился жилец, жаждущий жизни, готовый бороться за неё и за того, кто был её неотъемлемой частью. Харальд. Дэнель мотнул головой, пытаясь сбросить с мыслей липкое оцепенение. Надо было выманить убийцу, дать ему понять, что он добился своего, что Дэнель напуган и боится возвращаться, не знает о том, что его оправдали. Дать возможность обрадоваться и предложить свою защиту. Нужен был план. Ему уже не надо было заботиться о том, чтобы не попасться на камеры, его либо оправдали, либо сделают это в ближайшее время. Вот только у убийцы вряд ли есть к ним доступ. Возвращаться в Управление Дэнель не хотел – тогда он терял возможность следить за окраинами и искать союзников. Где убийца мог ждать его появления? Рядом с домом? С Управлением? С местом преступления? Или дать себя увидеть патрулю? Нет, мало шансов, что информация дойдёт, куда следует. Дэнель закрыл глаза и сосредоточился. Противник продумал всё до мелочей, скорее всего, долго готовился. Вряд ли он специально подгадал время, это, вероятнее всего, случайность. Пророк едва ему всё не сорвал. Комендантский час, патрули полиции – всё это могло помешать задуманному. И всё-таки он решился. И опять ему помешала обстановка. Если бы не ситуация, нехватка кадров и то, что восстание могло начаться в любой момент, Харальду бы сразу предъявили обвинения, сразу отправили бы в Последнее Управление. Дэнель был уверен, что убийца на такое не рассчитывал. То, что Дерек Лейбрих сбежал, то, что Рейденберга не обвинили сразу – всё это было не по плану. Как и то, что Дэнель сбежит на окраины и затеряется там. Противник не мог не нервничать. Нужно было его заставить ошибиться. Но как? Дэнель даже не знал, каким уровнем доступа тот обладает, в каком Управлении работает. Сигурн говорила, что тот, кто тащил его, был в форме Управления. Конечно, он мог её украсть – хотя само по себе это очень маловероятно – но, скорее всего, был офицером. Никто другой не мог знать всю кухню изнутри. Как и какие обвинения предъявляют в каких случаях, какие последствия, какая огласка. Да и где ещё Дэнель и Харальд могли с ним пересечься? Харальд хотя бы бывал на приёмах, он же после работы разве что в магазин заходил, друзьями так и не обзавёлся, вечера проводил дома. Дэнель усмехнулся. Был способ связи, и им надо было успеть воспользоваться до того, как Харальд его обрубит. Конечно, спешить тоже нельзя, убийце стоит понервничать. Та женщина, что отравила их с Харальдом, она знала, кто их подставил, общалась с ним и тоже была на взводе. Если Дэнель появится, она обязательно расскажет об этом своему нанимателю – из страха. Надо только изобразить полное непонимание и испуг. Чем больше растерянности, тем больше поводов у убийцы попытаться с ним связаться. Только не переигрывать! Дэнель был уверен, что Харальд придержит этот козырь до самого конца и будет использовать, только если других доказательств не будет. Женщина всё расскажет, если на неё надавить. Если, конечно, она жива. Смерть служанки сразу после обвинения вызовет подозрения. Её будут тщательно расследовать, надеясь найти новые улики против Харальда, уже неопровержимые. А найти могут кое-что другое. Скорее всего, преступник не рассчитывал, что дело так затянется, что Харальду позволят остаться на свободе, и потому не подготовил плана по устранению соучастника. У Дэнеля сложилось впечатление, что его противник либо не хочет лишний раз марать руки, либо не привык к этому. Именно за этим нужен такой сложный план. Так что он, вероятно, использовал запугивание, шантаж и подкуп. Дэнель улыбнулся. Для начала этого было вполне достаточно. Теперь, когда всё было решено и спланировано, можно было немного отдохнуть до утра. Потом ему предстояло вернуться на окраины, ещё раз встретиться с Хельгой и Эдериком, разведать обстановку. А потом… да, потом можно будет подкинуть наживку. До того, как сменятся ночные патрули, и можно будет выйти на улицу, оставалось всего пара часов, тучи уже начали отливать багровым, пятная чёрный снег алым. В мёртвом доме слышалось лишь тихое дыхание. Начало дня, начало нового этапа борьбы – многогранной, личной и масштабной, затронувшей собой весь город – рождалось в кровавых всполохах на чёрных боках туч. Удушливый чёрный снег засыпал улицы, пятная сны и души. На крыше почти пустого дома стояла девочка с плюшевым длинноухим зайцем в руках. Она смотрела на город. Она ждала.