Падение Башни

Началось всё с нескольких драк и пары выстрелов. Семейная ссора, закончившаяся убийством. Найденный в подворотне труп с перерезанным горлом. Тени, что скользили по стенам. Незнакомцы на знакомых улицах. Люди с уродливыми, перекошенными лицами и улыбками безумцев. Разбитые витрины. Первые стычки с полицией. Город, которому стоило замереть и переждать ветер, уснуть тревожным, полным смутных кошмаров сном, бурлил, выплёскивая на стены домов кровавую пену. Всего лишь первые беспорядки, скопившееся напряжение, перебродившее и не способное больше оставаться в жёстких границах страха и дисциплины. Первая кровь, пролитая по оплошности. До нормального выступления так и не дошло. Люди не могли надолго оставаться на улице, дождь разъедал кожу, из-за ветра трудно было дышать. Город не мог уснуть, он вздрагивал, силясь вырваться из кошмаров. Его жители выплёскивали свой страх вместе с кровью соседей. Город дрожал в предчувствии перемен. Пророк стоял спиной к собравшимся в комнате людям. Многие пришли впервые под прикрытием беспорядков и дождя. Прежде они связывались с ним только через посредников или иными способами. Те, кто не состоял в сектах, не числился ни в каких документах. К кому не было подозрений. Не все, конечно, некоторые так и продолжали вести незримую борьбу. Были и те, кто не смог прийти, потому что находился под наблюдением. Пророк ценил усилия всех, кто решил примкнуть к нему. Он понимал, что без них его замысел обречён. Синеглазые упустили слишком многое, раз позволили стольким людям предать. Нет, просто не смогли задуматься о том, что Империя не идеальна, что её можно улучшить, если сменить политический курс. Пророк напомнил себе, что Синеглазые сами выбрали остаться детьми, а дети живут в своём вымышленном мире, они учатся в нём, но не меняют его. Он пошёл дальше, подготовился, изменил людей так, что они стали лучше, совершеннее. Естественная эволюция была слишком медленной и непредсказуемой. Люди не могли больше ждать, у них уже было всё необходимое для преображения – технологии и пример, которому можно было следовать. - Вы пришли сегодня впервые. Вы доверились мне, не зная меня, лишь по моим словам и делам. – Пророк обернулся и посмотрел на тех, кто будет помогать ему и его творениям менять Империю. Офицеры Управления и Штаба, высокопоставленные, значимые, отрёкшиеся от Синеглазых ради будущего. Они смотрели на него с ожиданием, с надеждой. Они хотели изменить мир, спасти страну. Пророк ласково им улыбнулся, его лицо – лицо мудрого старика – было обращено к ним. Они хотели власти, хотели положения, жаждали превосходства. За масками добродетели скрывалась обычная человеческая корысть. Пророк смотрел на них и видел это. Но они были удобным и податливым инструментом, пусть сейчас они и несовершенны, потом их можно будет переделать. – Время пришло. Первая кровь прольётся этой ночью. Когда утихнет ветер, Империя изменится навсегда. Иного пути нет. Вы поведёте людей к новой жизни, восстанете против косности и стагнации. И даровано вам будет по трудам вашим. Пророк продолжал улыбаться, глядя на собравшихся людей. После него заговорил Адам. Его старшее дитя, его лучшее творение. Первый человек новой расы. Дальнейшее собрание проводил именно он, все детали операции уже давно были обговорены, планы составлены, риски учтены. Этим людям стоило привыкать слушаться его, ведь он будет их новым лидером, тем, кто займёт место по правую руку Канцлера и фактически будет править Империей. Так было определено. Пророк с удовольствием наблюдал за Адамом. Тот оправдывал его ожидания, из него должен был получиться прекрасный лидер и прародитель нового человечества. Собрание закончилось поздно ночью. Люди расходились по одному и небольшими группами. Вскоре в комнате остались только Пророк и Адам. Пророк с жалостью посмотрел на лучшее своё творение. Адаму предстояло выдержать множество сражений и ещё больше – дней тяжкого труда. Он был готов ко всему этому, но всё же бремя, что ему было уготовано, нельзя было назвать лёгким. Пророк не сомневался в победе, после сегодняшнего собрания – особенно. Что бы там ни говорила Карин, Империя сама желала его победы. Пришли многие – влиятельные, сильные, те, кого не устраивало текущее положение дел. Они – будущее. Или, по крайней мере, витрина этого будущего, которая будет видна горожанам. - Предстоит много работы, Адам. – Пророк подошёл к своему созданию и положил руки ему на плечи. Он не находил изъянов ни в характере, ни во внешности Адама. Именно таким и должен был быть человек будущего мира – совершенным, целеустремлённым, превосходящим нынешнего, полного противоречий, ошибок и жестокости подобия. Пророк провёл хорошую работу, создал то, что изменит весь мир: новое, лучшее. И сделал это гораздо быстрее, чем вышло бы естественным путём. Природа могла и не успеть довести своё творение до ума. Люди начали слишком активно уничтожать друг друга. Надо было помочь, взять всё под контроль. Пророк был уверен, что справился. - Я готов, Отец! – Адам с гордостью посмотрел на своего творца. Пророк никогда не ошибался, бывало только, что люди оказывались слишком слабы, чтобы возвыситься вслед за ним. Себя же Адам не считал слабым или недостойным. Он понимал, как много на него возложено, и собирался оправдать ожидания. Его создали для этого. Адам не мыслил себе иной судьбы, кроме триумфа и лидерства в новом мире. - Знаю, что готов. – Пророк улыбнулся понимающей, мудрой улыбкой. Через несколько часов этот город омоется кровью, избавится от всего лишнего, раскроется для преображения. Люди примут новый порядок. И очень скоро – всего за пару поколений – общество изменится. Вместо безоговорочной власти нынешних аристократов с чистыми генами на вершине встанут те, чьи гены лучше, а кровь течёт быстрее. Первый шаг прост – создать жёсткую иерархию, систему подчинения, сопротивляться которой никому и в голову не придёт. А потом просто изменить верхушку. С самонадеянных глупцов, думающих только о себе, на сверхлюдей, новую ступень эволюции. Постепенно в обычных людях вообще отпадёт нужда. Конечно, пока они не вымрут, будут стараться на благо общества под строгим контролем. Ибо иной судьбы для них быть не может. Они утратили право на неё, когда сбросили бомбы и сожгли свой мир. – А теперь иди и отдохни как следует. В скором времени у нас не будет времени на отдых. Когда Адам ушёл, Пророк вернулся к окну. Ветер поднимал пылевые смерчики, морось стекала по стеклу, оставляя маслянистые, тёмные по краям потёки. Пустоши дали небольшую передышку перед последним противостоянием, возможность обеим сторонам подготовиться, ещё раз всё обдумать, принять верное решение. Пророк мог лишь сожалеть, что многие достойные люди сделали неверный выбор, предпочтя верность обречённому режиму. Некоторых он желал видеть подле себя, но вместо этого вынужден будет уничтожить. В масштабе Империи и эпохи это не имело особого значения. Все они должны были стать лишь ступенью к будущему, основой, инструментом. Кто-то – кровавым фундаментом, на котором поднимется обновлённая страна. Кто-то – одним из титанов, что будет эту страну поднимать и удерживать первое время. Потом же все они станут историей, прахом под ногами тех, кто будет после них. Но пока дул ветер, всем им оставалось только ждать, смотря свои беспокойные сны. Первые доклады поступили ближе к ночи. Бытовое насилие, случайные стычки, переросшие в несколько массовых драк. Полиция реагировала оперативно, не позволяя пожару разгореться. Пока этого хватало, люди ещё не были готовы. Вернее, не были готовы провокаторы. Некому было возглавить, распалить толпу. И потому полиция пока справлялась. Чаще всего стычки затухали сами собой – ветер нёс густой, ядовитый воздух, дождь обжигал кожу. В Управлении всё было иначе. Многие задержались допоздна, кто-то остался ночевать за надёжными стенами. Рейнер не удивился, когда ему сообщили о первом найденном трупе. Он связался с Нейхардтом – тот был у себя, заканчивал анализ – и велел разобраться. Потом было найдено ещё четверо убитых офицеров. Кальтштейну удалось найти двух виновных и отправить их в Последнее Управление. Один из них оказался приспешником Пророка, у второго просто сдали нервы. Сейчас в коллеге проще было увидеть врага, чем попытаться объяснить изменение в поведении обычным стрессом. Оба были опасны. Первый – потому, что был диверсантом врага, второй – потому, что был паникёром. При приёме на работу в Управление всех проверяли на психическую стабильность, но при этих проверках никто не мог предположить, что подозревать придётся каждого и не только в мелких нарушениях. Башне пришлось взять на себя часть работы внутренней разведки, пока полиция занималась наведением порядка в городе. Убийства в Управлении безопасности продолжались до середины ночи. Постоянно приходилось перепроверять списки тех, кто остался на рабочем месте, чтобы исключить ложные подозрения. Данные от системы идентификации тоже очень помогали. Нейхардт холодно заметил, что она, наконец, принесла хоть какую-то пользу. Работники Последнего Управления старались выбить информацию как можно быстрее, уже не заботясь о чести и достоинстве тех, кого к ним отправляли. Часть действительно оказалась просто паникёрами, поддавшимися общему настроению и влиянию ветра с Пустошей. Чувство всеобщей подозрительности и опасности изматывало нервы, а погода лишь усугубляла состояние. В каком-то смысле, эти несчастные были лишь симптомом условий, в которых находилось всё Управление. После последнего убийства Рейнер выждал ещё час, после чего распустил людей. Нейхардт сказал, что останется на ночь, ему ещё нужно было закончить анализ. Рейнер вызвал служебную машину. Ему не терпелось попасть домой. Дождь заливал стёкла, колёса шуршали по асфальту, разбрызгивая грязную воду. Дверь открылась почти бесшумно, Рейнер вошёл и тихо закрыл её за собой. Он говорил, что сегодня останется на работе, так что она его не ждала. Рейнер не хотел лишний раз беспокоить Энаю. Ей нездоровилось. Погода и постоянное волнение, да ещё и то, что они не могли сходить к врачу, изматывали её. Пару раз Рейнер приводил домой нелегального доктора, которого знал по одному расследованию. Тот сказал, что волноваться не о чем, только надо хорошо питаться, принимать лекарства и витамины и побольше отдыхать. А когда придёт время, обязательно отвезти в хорошую клинику. Рейнер понимал, что иначе никак не получится, но всё равно боялся этого. Не за себя – карьера сейчас для него не так много значила – за Энаю. Ведь то, что она жила с ним, было преступлением. Рейнер оставил плащ в коридоре, наскоро обработал дезактиватором – он почти не был на улице, только дошёл до машины и от неё – до дома, так что тщательная обработка была не нужна. Он не стал включать свет, тихо прошёл в спальню и присел на край кровати. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался неоновый свет. Она лежала на боку, прикрыв одной рукой округлившийся живот. Рейнер некоторое время сидел неподвижно, разглядывая её лицо, волосы, тонкие запястья. Эная стала взрослее, но при этом казалась ему до странного хрупкой, беззащитной. Рейнеру безумно хотелось обнять, прижать к себе и не отпускать, чтобы она знала – он рядом, он не бросит, защитит от всего на свете. И ему действительно хотелось защитить. Рейнер осторожно лёг рядом, чтобы не разбудить. Просто уже не мог находиться далеко от неё, не мог изнывать от страха и пустоты. От Энаи струилось тепло, жизнь, надежда. Лёжа рядом и едва касаясь её волос, Рейнер вспоминал, зачем он всё ещё живёт, за что сражается. - Я не могу тебя потерять. – Губы шевельнулись беззвучно, вытолкнув мысль, что навязчиво билась в горле. Рейнер закрыл глаза, позволяя себе раствориться в тепле и ощущении близости Энаи. Он не лгал, просто не представлял себе, как будет без неё. И потому не важно, что скажут потом. Будет лучшая клиника и у них всё будет хорошо. Обязательно. А до этого надо как следует поработать. Рейнер задремал, окутанный теплом и уверенностью, что всё сложится и всё будет правильно. Эта ночь пахла кровью, отчаяньем, обнажившимися инстинктами. Дождь смывал всё, что делало людей людьми, страх гнал их из безопасных жилищ наружу, пряный привкус вседозволенности пьянил сильнее самого крепкого алкоголя. Вот только и вседозволенность, и пьяная свобода были ложью, созданной истерзанным мозгом жалких существ. Принц скользил меж ними, подобный призраку. Он не желал быть узнанным или замеченным, и потому его не видели. Это было просто, ведь люди видели лишь то, что желали видеть и готовы были принять. Тьма, пронизанная больным неоном, прятала его, обнимала, как старого друга. У Принца было больше общего с тьмой, чем с населявшими её людьми. Канцлер мечтал о том, что только случится. Его право – подобные ему всегда смотрят в будущее и создают настоящее таким, какое только и может к нему привести. Принц впитывал кожей пульс города, отравленную явь момента. Он шёл на север, всё дальше от элитных кварталов и безопасных улиц. Туда, где ветер пропитывал стены, где дождь стекал по развалинам заводов точно кровь и копоть, некогда их запятнавшие. На окраинах билась жизнь – извращённая, больная, настоящая. Окраины были истинным ликом города, ликом человечества. Таким оно стало, уничтожив не только себя, но и весь мир. Земля восстанавливалась, а люди продолжали вырождаться. Синеглазые верили, что они ещё способны нащупать путь. Принц считал, что слепцам ни за что не отыскать узкой тропки в своей убогой попытке вырваться к свету. Ибо света они не ведали, даже когда его им дали, положив прямо в руки. Принц ступал бесшумно, скользя по звукам отчаянья и боли, гнева и звериного бешенства. Он переступил через распростёртое в тёмном переулке тело, даже не попытавшись рассмотреть лежавшего. Люди не замечали его, даже когда он проходил мимо. Он не замечал людей, потому что они не были ему интересны. Принц знал расположение всех полицейских кордонов и расписание патрулей. Впрочем, его всё равно бы не заметили. Взоры полицейских были обращены к окраинам, а не к остальной части города. Принца позабавило то, что вдалеке от благополучных районов было тише и спокойней. Все, кто готовился поднять бунт, приспешники Пророка, обманутые им террористы и прочая падаль, сидели в норах, чистили оружие и предвкушали резню. Остальные же тревожно вслушивались в звуки города, изменившиеся, пробуждающие древние инстинкты и более новые страхи. Эти страхи родились в те времена, когда люди воевали друг с другом. Страхи рождались из звуков выстрелов и грохота рушащихся зданий, из протяжного гула самолётов и внезапной тишины, обрывающейся взрывом. Эти страхи люди впитали кровью и больше никогда не забудут. Сейчас горожане дышали ими. Они убивали, чтобы крики заглушили в их мозгу этот низкий гул и эту внезапную тишину. Принц шёл дальше, туда, где царила настороженная тишина. Там память была сильнее, а кровь – гуще. Там жили те, кто помнил и не желал, чтобы сны просочились в явь. Принц искал женщину, способную понять то, что слышал он. Он не знал, где она сейчас, потому доверился своей крови, своей интуиции, всему, что вложили в него, дав ещё один шанс. Ноги сами уверенно несли его в безмолвные кварталы кажущихся спящими домов. Мимо окон с задёрнутыми шторами и настороженных взглядов. Здесь его видели, потому что готовы были увидеть что угодно. Один из мусорщиков – тех убогих мутантов, что искали артефакты погибшего прошлого в Пустошах – проводил долгим взглядом. Принц прошёл мимо, даже не взглянув. Пусть это и был человек – настоящий, не поддельный, без маски под противогазом – сейчас он был ему безразличен. Улицы переплетались подобно снам, перескакивая из кошмара в кошмар. Пахло тухлятиной и химикатами – речкой, что текла по окраинам. Принц пересёк её по хлипкому мосту из металлических листов. Дом, который он искал, был в двух кварталах дальше. Дождь усилился, стирая остатки человечности с тех, кто рисковал оставаться без укрытия этой ночью. Принц поглубже надвинул капюшон и улыбнулся. Ему нечего было терять – он и так был кошмаром, созданным из тщеславия и похоти. Принц знал, что его ждут. Она не могла не ждать, не предвидеть, что он придёт. Его пропустили без вопросов. Пара зеленоглазых крепких ребят расступилась, открывая проход на захламлённую, узкую лестницу. Дом был переполнен людьми, обычным семьями, приблудившимися бездомными, осколками террористических банд и религиозных сект. Кто-то смотрел на ночного гостя с подозрением, кто-то – с угрозой, большинство – равнодушно. В тишине скулил ребёнок. Почему-то всегда в таких местах плачут дети. Принц заметил это уже давно. Люди продолжают плодить потомство в любых условиях. Даже на развалинах погибшего мира всё равно слышался плач ребёнка. Он прошёл по лестнице мимо дверей и коробок с мусором, мимо замерших людей, что смотрели на него с опаской, как дикие звери. Всё это уже было, всё повторялось. Принц вдыхал воздух, пропитанный ядом Пустошей, точно так же, как когда-то – отравленный бомбами и прахом сгоревших людей. Всё уже было, о какой надежде говорят Синеглазые? Провидица сидела у окна в комнатушке на самом верху. Рядом молоденькая девушка из Детей Богов варила что-то в котелке на спиртовой горелке. На гостя она не обратила внимание. Провидица повернула к нему лицо, точно могла видеть бельмами глаз. Впрочем, Принц был уверен, что могла. - Давно не приходил. Очень давно. – Старуха растянула сухие губы в вымученной улыбке. Когда-то она была красива, Принц подумал, что мало кто может это вспомнить. А те, кто могут, знают, что она такой и осталась. Внешность подвластна людям и времени, а красота живёт внутри, она слишком хрупка, чтобы вытаскивать её наружу бездумно, и слишком привлекает всякую мразь. А ещё её нельзя подкрасить, нельзя подновить. - Ты совсем не изменилась, Карин. – Искренне сказал Принц. Для него она осталась прежней, в этом была особая способность тех, кто живёт слишком долго. И особое проклятье – ведь они порой не замечали тока времени, а оно безжалостно уносило с собой тех, чьего старения они просто не видели. - Льстец. – Беззлобно пожурила его старуха. Она кивнула ему на один из ящиков рядом с собой. Девушка перетащила котелок с горелкой подальше, чтобы не мешать им говорить. Принц сел напротив старухи и скинул капюшон. – Хотя мне приятно знать, что ты видишь меня молодой и красивой. Мне говорили, что я была красива. - Настоящая красавица. Ты слишком рано отказалась от глаз. – Принц покачал головой. Карин так и не успела увидеть свою расцветшую красоту, зато теперь не видела её увядания. - Так было надо. Пришло время, ничего отложить было нельзя. – Старуха печально качнула головой. – Тем, кто является частью мира, порой открывает страшный путь. Но иного я никогда не желала, Дитрих. - Слишком большая ответственность, слишком неподъёмный долг. – Принц грустно улыбнулся. Жестоко было взваливать всю тяжесть человеческих судеб на хрупкие плечи немногих, избранных этим миром, чтобы его изменить. Пусть судьба и не знает сострадания, но мало кто мог понять, какой ценой даётся это изменение. Пророк желал получить власть, получить то, что было создано до него, презрев все принесённые жертвы. Принц презирал его, но вмешиваться не собирался. В любом случае, Пророк был всего лишь ещё одним инструментом истории. Порой от ничтожных зависело всё, самые низкие меняли весь мир. Примеров можно было найти множество. В конце концов, именно такие – жалкие и глупые – отдали приказ о сбросе бомб. - Какая есть, Дитрих, какая есть. Ты тоже несёшь тяжесть своей крови. Как и все мы, если вдуматься. – Провидица протянула руку и коснулась запястья Принца. Она знала, что внешне он не изменился и не изменится никогда. Знала, что он помнит всех, кого пожелал запомнить, и её он тоже не забудет – такой, какой она была в юности. И никогда не простит тех, благодаря кому появился на свет. - Не все видят и понимают. – Дитрих не захотел продолжать эту тему. О своём происхождении и прошлом он знал достаточно. Карин почувствовала его недовольство, и решила не настаивать. У каждого из них была своя боль. Кто-то потерял глаза, кто-то – сердце. – Ты говорила с Пророком. - Да, он себя теперь так называет. Амбициозно, на мой вкус. Слишком много значений у этого слова. Слишком оно истрепалось и утратило суть. Такими словами проще всего пользоваться, когда хочешь кого-то обмануть. – Карин улыбнулась и покачала головой. Люди обожали врать и использовали для этого самое лучшее, само прекрасное, пятнали, мяли и выворачивали на изнанку – только бы получить желаемое. Все – от мировых лидеров до подростков. Люди никогда не ведали сострадания и пользовались добротой и наивностью друг друга. Говорили, что чем глобальнее ложь, тем проще в неё верить. И верили. Лгали и верили в эту же самую ложь. Погубили сами себя, запутавшись в том, кто они, и чего хотят. - Именно это ему и нужно – обмануть, пообещать, заманить. Они думают – он великий лидер, мудрец. Он разменял свою мудрость по мелочи, ослеп и оглох. - Ты осуждаешь его? – Принц усмехнулся. Провидица редко высказывала свою оценку, предпочитая не вмешиваться в историю, просто стоять рядом и смотреть – своим особым зрением – за её течением. К ней часто приходили за советами, но редко им следовали. Люди в высокомерии своём желали от неё лишь одобрения сделанному выбору и принятому решению, ничего иного. - Нет. Он – дитя своего времени и инструмент судьбы. Безликий великан, что толкает колесо истории. Он должен был явиться, чтобы подтолкнуть людей. – Провидица улыбнулась грустной улыбкой. Она знала, что скоро прольётся много крови, погибнут невинные, судьбы будут разрушены, планы, мечты, надежды – всё пойдёт прахом. Останется слишком много слов, которые так и не успели сказать, предложений, на которые не ответили, жизней, которые так никогда и не были связаны раз и навсегда. Время готовилось обрушиться на город, смести многих и искалечить остальных, и остановить его было нельзя. Оно пульсировало в воздухе, билось в крови, шептало во снах. И виделось ей каждую ночь, а для слепой не было ничего, кроме ночи. – Пришло время перемен, ты не мог не узнать его. А Пророк лишь его провозвестник. - Всего лишь провозвестник. Как и все мы в разной степени. Это не время перемен, Карин, это время революций, сдвигов, боли и трагедий. – Принц произнёс последние слова с наслаждением. Смотреть на муки одного человека – удовольствие, доступное немногим. Смотреть на муки целой страны – лишь избранным. Тем, кто сможет отстраниться, тем, кто умеет наслаждаться подобным зрелищем. Тем, кто сможет осознать происходящее. И понять суть того, что видит. В муках человека рождается искренность, агонизируя, никто не способен лгать. И не важно, что является источником агонии – боль или наслаждение – она срывает все маски, обнажая до мяса и костей. Настоящее. Истинное. Принцу нравилось обнажать людей до такого состояния, изучать их, рассматривать, а потом позволять исчезнуть. Ибо познавший себя человек больше не мог остаться прежним и, чаще всего, вообще не мог остаться. Теперь же обнажиться предстояло Империи. Агония перерождения в пламени революции, восстания, открытой резни. Не важно, кто одержит верх, не важно, сможет ли устоять страна, прежней она не будет. Слишком много будет сделано и сказано, слишком многие погибнут или сломаются. Кто-то откроет глаза, кто-то возненавидит людей. Но главное: стране придётся измениться. - Ты ужасен, впрочем, как и всегда, Дитрих. – Провидица рассмеялась. Её забавляло то, что Принц был так привязан к людям – и так сильно их ненавидел. Он лгал самому себе и, возможно, даже осознавал это. Пусть большая часть тех, на кого он обращал внимание, и заслуживала такого отношения, но те немногие, кто отличался, восхищали Дитриха, манили, как огонь манит мотылька. А он думал, что всё как раз наоборот. Ему тоже предстояло измениться, Карин это знала. Предстояло увидеть людей, понять больше, чем он понял за всю свою долгую жизнь. Правда была простой – нет общего рецепта для всех, общего закона, общего мерила. Люди не перестанут удивлять. - Знаю. – Дитрих поднялся с ящика. Разговор был окончен. Ни о чём конкретном и обо всём сразу. Всё это они оба знали и сами, но иногда мысли нужно выразить словами, а иногда – мыслями, что приходят вместе с ними. Принц ушёл, не прощаясь. Ему это было не нужно, как и Провидице, старой слепой женщине, что знала гораздо больше, чем все мудрецы прошлого, и видела яснее самых зрячих. Обратный путь оказался слишком коротким. Дождь и ветер усилились, омывая город ядом прошлого. Ветер – он всегда нёс перемены, он воплощал само время: неверное, изменчивое, неизбежное. Принц шагал по городу, ещё неизменному, ещё целому, и понимал, как мало ему осталось быть таким. Скоро всё изменится, потому что должно измениться. Явились провозвестники, пора начинать танец на костях. Кошмар был слишком привычным и уже не пугал так сильно, как раньше. Отто выбрался из-под одеяла и пошёл на кухню. Он не хотел будить Солнышко, она и без того сильно уставала. Ветер действовал на всех, а она готовилась к отъезду. Отто же так выматывался, что отдохнуть просто не получалось. Ему опять снилась прихожая, залитая кровью, мёртвый Вильгельм и рядом – мёртвая Солнышко. Так вполне могло произойти, не испугайся она так сильно. Девушка всё ещё не могла простить себе того, что просто спряталась, а Отто был рад, что она так поступила. Был рад, что она жива. А ещё – что скоро этот кошмар закончится. Воспоминания и страхи останутся в городе, с собой он их брать не будет. Отто остановился, не дойдя до кухни, и заглянул в гостевую комнату, в которой спал Харальд. Тот задремал, сидя в кресле. Отто зашёл, чтобы укрыть его пледом. Харальд спал беспокойно, хмурясь и вздрагивая, но не просыпаясь. Отто с беспокойством посмотрел на друга. Он беспокоился о нём не только из-за расследования, но и из-за навязчивого внимания хозяев Башни. Оно ещё ни для кого хорошо не заканчивалось. После начала того расследования беды сыпались одна за другой. Сколько уже раз Харальд оказывался в смертельной опасности, дважды его обвиняли в измене, про ранения и говорить нечего. Раньше тоже бывало всякое, но не так часто. Отто поправил плед и подумал, что, будь рядом Дэнель, ему было бы спокойнее. Юноша не только поддерживал Харальда, но и мог защитить. В его способностях и живучести Отто не сомневался, а когда узнал ещё и о его происхождении, понял, что лучшего компаньона другу не найти. Смущала, конечно, кровная связь с Пророком, но вскоре это может стать плюсом. Или же просто неважным. Отто был уверен, что Харальд не смирится с падением Индиго, значит, и Дэнель – тоже. Если он ещё жив. Отто тихо вышел из комнаты. Юноша точно был жив, окраины надёжно укрывали его, и он был не из тех, кто может погибнуть так просто. Отто невольно одёрнул себя, напомнив, что даже самые сильные и великие порой умирают из-за случайности или по неосторожности. На кухне было темно, он решил не включать свет. Отто заварил себе чай – терпкий, слегка горчащий – взял кружку и подошёл к окну. Оно было мутным из-за дождя, поэтому всполохи неоновых огней казались расплывчатыми и нечёткими. Снаружи было тихо и пусто. Пока ещё тихо – напомнил себе Отто. Он отчаянно хотел только одного – чтобы всё закончилось. Хорошо или плохо… нет, хорошо быть просто не могло, ибо всё это было с самого начало неправильно. Отто устал от всего: от кошмаров, от бесконечного потока трупов – молодых и старых, изломанных, запытанных до смерти, убитых самыми разными способами – от постоянной переработки, от того, что так редко мог спокойно вернуться домой. Ему хотелось просто уехать и попробовать снова лечить живых. Восстановить квалификацию, вспомнить, что значит спасать. Но не раньше, чем всё закончится. Отто договорился со своей совестью и обговорил всё с Солнышко. Раньше было нельзя, раньше он был нужен. А потом его отъезда никто не заметит. Когда вернётся Дэнель – Отто был уверен, что тот вернётся – о Харальде можно будет не беспокоиться. Эти двое не пропадут. Отто смотрел через мутное окно на расцвеченный ночными огнями город. Он прожил здесь всю жизнь и теперь собирался покинуть. Не было ни сожалений, ни сомнений, только всепоглощающая усталость. Чай горчил на губах. Отто допил его одним глотком. Холод, порождённый кошмаром, ушёл. В спальне его ждала та, ради кого он захотел измениться. Для этого ему пришлось многое потерять и многое понять, но оно того стоило. Отто твёрдо знал, что не станет жалеть. Этот город проживёт и без него. А ему здесь больше нечем дышать. Дом был почти пустым, жилыми остались лишь некоторые квартиры. Таких зданий хватало рядом с окраинами – ещё не самый плохой район, но на улицах уже валяется мусор даже в спокойное время, а стены не помнят ремонта, водопровод всё время ломается, а в воде слишком мало химикатов. Лишь немногие цеплялись, те, кто привык и уже не мог представить своей жизни где-то ещё, те, кому некуда было идти, кого никто нигде не ждал, или те, кто был рад даже такому пристанищу. Пустых квартир в доме хватало. В некоторых остались личные вещи хозяев – ненужные, брошенные или забытые. Иногда это было то, что осталось от умершего человека и не понадобилось соседям. Иногда просто решили не переносить на новое место или хотели забыть. Мебель, книги, фотографии. На некоторые – вполне довольные жизнью лица с прочными масками улыбок под слоем пыли. Благополучные семьи, дети – в тусклых рамках на подгнивших полках. Мебель тоже вся в пыли, кое-где поломанная или грязная. И книги – по большей части обычная, идеологически выверенная литература или дешёвые романчики, чтобы расслабиться после трудного дня. Но встречались и редкие шедевры, изданные маленьким тиражом, а то и вовсе запрещённые цензурой и уничтоженные, как оказалось – не полностью. Из них можно сложить неплохой костёр, потому что отопление опять отключили. Пустые полки могут означать как то, что прежние хозяева забрали книги, как и то, что оставшиеся соседи пустили их на растопку. В одной из квартир стоит пустая детская кроватка. Она покачивается и поскрипывает на каждом движении, хотя воздух в комнате неподвижен. Кроватку не забрали, хотя стоит она немало, а хозяева квартиры, судя по остальной обстановке, не были богаты. И не убрали, как сделали, если бы ребёнок вырос. Скорее всего, это ему так и не удалось, а родители съехали после его смерти. Так часто бывало, особенно рядом с окраинами, во всё ещё приличных районах. Люди говорили, что за ним пришла Тень. Дэнель знал, как эта Тень выглядит. Он вышел из комнаты с детской кроваткой, та продолжала качаться, точно её толкали невидимые руки. Дом был почти пуст, но на верхних этажах кто-то жил. Юноша слышал звуки, шаги, какой-то стук. Возможно, кто-то, как и он, искал убежище от ветра и дождя на ночь. Может, доживал последние годы и не желал покидать этих стен. Дом был давно мёртв, но всё ещё поддерживал жизнь последних своих жильцов. Дэнель нашёл это убежище час назад. Возвращаться на окраины было опасно и сложно, особенно ночью, когда патрули усиливались. Да и ветер загонял под крышу даже самых стойких. В безопасности стен не слышны были голоса, звучащие в его порывах, не слышен был плач и тихое бормотание. Люди говорили, что с ветром приходит Тень, и запирали окна, опускали занавески, особенно те, у кого были маленькие дети. Дэнель не хотел встречаться с Тенью, ничего хорошего она ему не сулила. Юноша выбрал одну из пустовавших квартир – самую уютную и не пронизанную опустошённостью настолько сильно, как прочие. Он устроился в кресле, хотя на кровати вполне можно было спать. Но без Харальда не хотелось. Без него было слишком холодно и пусто, даже реши он устроиться спать в сталеплавильном цеху, полном рабочих. Засыпая, Дэнель смотрел на большой книжный шкаф. Потёртые широкие корешки стояли вразнобой, не по высоте и не по цвету. Чувствовалось, что эти книги читали, собирали, искали по магазинам старьёвщиков и перекупщиков, работавших даже с мутантами. Дэнель думал, что Харальду бы понравился этот шкаф. Он и сам с удовольствием перебрал бы эти книги, что-то забрал бы, чтобы занять место погибших при взрыве их первой квартиры. Засыпая, юноша решил запомнить этот дом и эту квартиру и, когда всё закончится, привести сюда Харальда. Книги не должны гнить в одиночестве. Им нужны люди. Чтобы не просто существовать, но и быть. Дэнель погрузился в тревожный, полный смутных образов сон. Экхарт отложил на тумбочку очередной планшет с данными и взял следующий. В постели читать было не так удобно, как за столом, но Феликс настоял, что ему нужен отдых. Сон всё равно не шёл, вспугнутый тревожными образами из пограничного состояния, когда сознание уже начинает отключаться. Метель и высокие, неестественно тощие фигуры, казалось, высотой в неприступную стену. Детский плач в завываниях ветра, жалобный, безнадёжный. И тьма, что вглядывается в тебя сквозь снежную пелену. Нельзя смотреть слишком внимательно в одну точку, нельзя слишком сильно вглядываться в темноту ночи. Нельзя. Это сводит с ума. Экхарт отчётливо вспомнил то опустошающее чувство нечеловеческого взгляда. И тот едва преодолимый зов. Вспомнил, как его товарищ, такой же новобранец, шагнул со стены, глядя в темноту немигающим взглядам. По щекам его текли чёрные слёзы. Вспомнил донёсшийся сквозь буран глухой стук, когда тело упало на бетон внизу. И руку ветерана на плече. С каким трудом он отвёл глаза, как заведённый повторяя мысленно имя того, к кому хотел вернуться. Ведь иначе ничья рука его бы не удержала. Экхарт видел там, в темноте, глаза и того, кому они принадлежали. Разум отказывался принимать это, но на границе сна образ начинал просачиваться в его мозг, как тогда тьма сочилась из глаз. Утром тело не нашли, даже следов крови на снегу и бетоне не было. Ветеран сказал, что его забрали. А ещё, что Экхарту повезло, мало кому так везёт – суметь отвернуться вовремя. И только он знал, что не вовремя, а только острым желанием снова увидеть совсем другое лицо. И совсем другие глаза. Если бы не Феликс, он не прожил бы там и месяца. Экхарт повернул голову и улыбнулся. Его друг и начальник спал рядом, прижавшись к его боку и положив руку на бедро. Одного только имени этого человека оказалось достаточно, чтобы спасти. Одной улыбки, чтобы вернуть с заснеженного севера. И с тех пор именно Феликс каждый раз отгонял кошмары, защищал душу от того, что таилось за вьюжной завесой. Экхарт отложил в сторону стопку планшетов, осторожно приподнял руку Феликса за запястье и сполз вниз, переместив ладонь на грудь. Под одеялом было жарко, но это тепло защищало от промозглости и сырости, пропитавшей, казалось, всё в этом городе. Экхарт повозился, устраиваясь, и обнял одной рукой Феликса. Тот сонно шевельнулся, теснее прижавшись. - Закончил? – Феликс так и не проснулся до конца, но потянулся, потёрся носом о щёку, выпрямился, прижимаясь к Экхарту. - Да. – Тихо шепнул Экхарт. Рана снова начала ныть, но он не собирался из-за такой мелочи вылезать из тёплого кокона одеяла и объятий. - Хорошо. – Феликс снова соскользнул в сон, теперь уже более глубокий. Он безумно устал за этот день и знал, что потом времени на отдых не будет. Дождь и ветер наполняли кошмарами сны, но его защищали сильные руки и неколебимая вера Экхарта. Этого Феликсу было достаточно. Никакой ветер с Пустошей не смог бы принести ему больших кошмаров, чем годы разлуки, полные страха, неуверенности и вины. Экхарт закрыл глаза, позволяя себе соскользнуть в сон, наполненный безопасностью и теплом. В его руках мирно спало самое прекрасное существо на земле, самое бесценное сокровище. Ни холод, ни тьма, ни ветер, ни снег не способны были его отобрать. Никогда больше. Маленькая девочка стояла на крыше дома. Ветер трепал полы её лёгкого платья и уши игрушечного зайца, которого она сжимала в руках. Дождь хлестал по бледной коже, пропитывал ткань одежды. Девочка ничего этого не замечала, её лица не было видно за свисающими до талии, пропитанными липкой влагой волосами. Но она улыбалась. Постояв немного, девочка подошла к краю крыши и шагнула вперёд. Вместо того, чтобы упасть, она перешагнула на соседнюю крышу немыслимым длинным движением. Хихикнув, девочка повернула голову и уставилась в окна дома напротив. Эта ночь вернёт ей многих несчастных, неприкаянных и забытых детей. Закончив свои дела на крыше, девочка спустилась вниз. Этой ночью лучше было не покидать домов, это давало хрупкую иллюзию защиты, необходимую людям, чтобы не сойти с ума от страха. Ведь защиты не было, тонкие стены не могли уберечь от неё и от того незримого и смертоносного, что приносил с собой ветер. А нёс он прах. Девочка прикоснулась к стене, оставив обугленный чёрный отпечаток детской руки. Сколько их было таких там, в Пустошах? Тени на стенах, отпечатки рук и лиц. Всё, что осталось от людей. Всё, что осталось от детей. Девочка шла по грязной улице, заглядывая в окна. Около одного из подъездов сидели двое детей – мальчики, худые, в застиранной и штопанной одежде. Они жались друг к другу и дремали, уставшие и измученные. За окном ругались мужчина и женщина. Их крики были полны злобы и ненависти. Девочка остановилась рядом со спящими детьми. Она коснулась каждого из них, избавляя от страхов, горечи, боли. Она оставила им только покой. В мире жестокости взрослых это лучшее, что она могла им подарить. Такие, как те двое, что ругались за стеной, когда-то сожгли целые города. Они забыли про детей, не стали смотреть на их рисунки, не услышали плач. Дети стали пеплом, тенью на стенах, о них никто не вспомнил. А девочка помнила, она осталась с ними, когда небо упало на землю огненным дождём. И тоже стала тенью. И теперь приносила покой, забирая боль. Взрослые её не интересовали, они заслуживали всё, что с ними происходило. Они писали историю, создавали и разрушали, они несли ответственность за всё, что творилось в мире. И огонь принесли они. Боль принесли они. Всё можно было изменить, всего – избежать. Они не захотели. Девочка встряхнула головой, разбрызгивая мутные капли. Уши зайца мотнулись из стороны в сторону. Она прикоснулась к стене, оставляя очередной отпечаток. Дождь не в силах был смыть его. Ничто и никогда не могло уже стереть его со стены. Это напоминание, предупреждение и просто память о тех, кто стал тенью. О невыносимом жаре, от которого плавились камни. О ветре, что сметал бетонные стены как листы бумаги. О смерти.